Страница 3 из 3
Юрий вернулся домой. Празднование после возникшего скандала закончилось, все разошлись по домам.
– Собирай вещи, Валю, у отца пока жить будем, – скомандовал Юрий.
Захаровна пыталась остановить, сгладить конфликт, но Юрий был непреклонен…
В этот год Юрий и Пелагея Палины намолотили зерна больше всех в районе. Это было закономерно. Готовясь к уборке, бывший командир ремонтного отделения артдивизиона Палин перебрал все узлы и агрегаты своего комбайна, что позволило избежать поломок во время страды. Более того, его комбайн убирал хлеб и по ночам, при свете фар, пока не ложилась роса, а утром они выезжали в поле наравне со всеми. Трактористы, таскавшие на прицепе его комбайн, ворчали:
– Нормальные люди на полевом стане спят давно, уже третий сон видят, а с тобой и поспать некогда. Тебе что, больше всех надо?
– Зимой выспишься, а сейчас день год кормит, – спокойно парировал Юрий.
После получения на трудодни пшеницы Юрий смолол её, а всю муку ссыпали в два больших ларя у отца. В конце января неожиданно для всех тётка Таисья заявила, что мука закончилась.
– Как закончилась! Её же много было! – возмутился Юрий.
– А нас мало, что ли? Восемь ртов! – парировала тётка Таисья.
Все сели на картошку, которая заменила хлеб, кашу, овощи, всё. Первая не выдержала шестилетняя Валя. Она стала отказываться её есть, а однажды во время обеда, давясь, выплюнула прямо на стол в присутствии всех.
– Валька, а ну-ка прекрати! Сейчас ложкой в лоб получишь! – прикрикнула на неё Пелагея.
Обсуждая позже ситуацию с мукой, Пелагея сказала мужу:
– Юр, а я не верю, что мы так много съели. Когда я иногда хлеб пекла, мне показалось подозрительным, что мука так быстро убывает.
Они пришли к выводу, что Таисья тайком перепрятала часть муки. Стало очевидно, что с тёткой Таисьей им житья тоже не будет. Стали срочно подыскивать новое жильё. На сей раз помогла Захаровна. Она узнала, что стариков Юфиных забирают в дом престарелых и что они срочно продают свою хибару. Ц,ена была невысокой, потому что это была старенькая избушка в одну комнату, срубленная из тонких брёвен. Но главное – это было отдельное жильё! Юрий и Пелагея заняли у друзей и знакомых требующуюся сумму денег и купили этот домишко.
Юрий стал приводить его в порядок. Стены дома снаружи обшил досками с зазором, а пространство между срубом и досками утеплил опилками. К дому пристроил холодные сени с кладовкой и крыльцом. Летом обили стены изнутри дранкой, оштукатурили глиной и после высыхания штукатурки побелили. Для утепления потолка дополнительно насыпали слой земли. И наконец, сложили из кирпича новую печь. В этом доме и родился Егорка.
Есть по Чуйскому тракту дорога,Много ездит по ней шоферов.Был один там отчаянный строгий,Звали Колька его Снегирёв.Народная песня
Руки матери! Первое, что познает любой из нас после рождения, это руки и грудь матери. Ребёнок ещё не способен видеть, различать людей и предметы, ориентироваться в пространстве, но с первых дней своей жизни он способен распознавать руки своей матери. Через прикосновение этих рук он начинает познавать мир. Они держат его, когда ребенок уютно лежит на материнской груди, поддерживают, когда он делает первые самостоятельные шаги. Они снимают волнения и стрессы, успокаивают и ласкают лучше всего на свете, когда ребенку плохо. А когда ему совсем плохо, он бежит к матери, чтобы уткнуться лицом в её ладони, самую надёжную защиту и опору в жизни! И нет ничего ласковее, нежнее, добрее и заботливее, чем руки матери!
Всё сказанное Егорка относил и к рукам своей мамы, но рукам особенным. У неё были руки великой труженицы, умевшей и делавшей очень многое. Руки его матери были постоянно в мозолях, порой с растрескавшимися пальцами, шершавыми, но такими родными и ласковыми! В отрочестве он заметил, что ни у одной женщины в селе не было таких рук, как у его мамы. Это скорее были руки мужчины, а не женщины – мускулистые, жилистые, сильные, потому что она с юных лет выполняла тяжёлую, в том числе мужскую работу.
Мать Егорки – Пелагея Афанасьевна Палина, в девичестве Копрова, родилась накануне Февральской революции в России в 1917 году. Несмотря на зажиточность её родителей, – Афанасия и Аграфены Копровых, девочку с ранних лет приучали к труду Достаточно рано она научилась готовить еду, прясть шерсть, вышивать, а у матери – прекрасной портнихи, шить одежду
В годы Гражданской войны на Алтае Афанасию удалось избежать больших потрясений и финансовых потерь. Годы НЭПа[24] вселили в него надежду, что всё будет хорошо, однако последовавшая политика большевиков, их отношение к зажиточному населению похоронили эту надежду. В 1928 году после объявления И. В. Сталиным курса на массовую коллективизацию на селе предприимчивый и смекалистый Афанасий решил в очередной раз сменить место жительства, пока его не раскулачили. Не говоря никому, даже жене, куда и зачем он уехал, Афанасий съездил в Читу на рекогносцировку. После возвращения он быстро распродал своё имущество, дом по минимально возможным ценам и уехал с женой и сыном из Закатилово. Куда он уехал, никому не было известно.
Сначала они хотели забрать с собой и одиннадцатилетнюю Пелагею, но сестра Афанасия – Мария предложила временно оставить её в Закатилово.
– Зачем вам тащить с собой девчонку? Сами не знаете куда едете, где остановитесь, как жизнь обустроится. Оставьте Пелагею у меня. Она и с дочкой моей – Анисьей дружит. А когда обустроитесь на новом месте, тогда и заберёте её, – убеждала она Афанасия.
После недолгих раздумий Афанасий и Аграфена, получив согласие Пелагеи, оставили её в Закатилово у Берсенёвых…
Шли годы, но от Копровых не было никаких известий. Пелагея достигла совершеннолетия и превратилась в симпатичную, белокурую, голубоглазую девушку небольшого роста. Молодость всегда жаждет романтики, нового, неизведанного. Услышав в 1937 году об открывшихся курсах трактористов, она поступила на них. Там она познакомилась с Василием Глушковым – весёлым, компанейским парнем. Жизнерадостный, остроумный, он был душой молодёжи на этих курсах. Пелагея влюбилась и через два месяца их отношений вышла за него замуж.
Закончив обучение и проработав несколько месяцев на СХТЗ 15/30, она поняла, что эта работа не для неё. Махина с железными колёсами, задние из которых большего диаметра, чем передние и с металлическими шипами, отсутствие кабины, спартанское рабочее место с жёстким металлическим сиденьем, тяжёлое рулевое управление, тряска при движении – это было большое испытание и разочарование для худенькой женщины.
Другим разочарованием был её новоиспечённый муж. В совместной жизни он оказался совсем другим: болтуном, бездельником, позёром и любителем ухлестнуть за другими женщинами. Через несколько месяцев совместной жизни Пелагея развелась с ним…
Она решила сменить профессию и в 1939 году окончила курсы шофёров. Встреча с Палиным была судьбоносной. Юрий был прямой противоположностью Глушкова: немногословен, скромен, трудолюбив, ответственен в делах, честен в отношениях с людьми и в завершение этого – красив. Любовь к нему вспыхнула с первого взгляда, и чем больше она его узнавала, тем сильнее разгоралось пламя любви. Они поженились, а в канун ухода Юрия в армию родилась дочь Валентина.
После ухода Юрия в армию и особенно с началом Великой Отечественной войны в жизни Пелагеи началась чёрная полоса. От Юрия полгода не было никаких известий, а в село начали приходить похоронки. В голову Пелагеи лезли страшные мысли, но она отгоняла их прочь, верила, что Юрий жив и скоро даст о себе знать. Усугубляла ситуацию свекровь, её недоброжелательные взгляды, упрёки и обидные высказывания в адрес Пелагеи. Лишь отчим Юрия был добр и заботлив к Пелагее, защищал и успокаивал её, когда видел это.
Письмо от Юрия, полученное в конце ноября 1941 года, вернуло её к жизни. Словно яркий луч солнца озарил израненную тревогой и ожиданием душу! Оно придало ей физических и духовных сил. Нет, Юра будет жив, он вернётся с этой проклятой войны, а она будет ежедневно молиться за него и ждать, ждать и верить в хорошее!
Дочери уже исполнился год, и Пелагея решила выйти на работу. С уходом на фронт большого количества мужчин работоспособного возраста в стране ощущалась острая нехватка рабочих рук. Поговорить непосредственно с Захаровной она не решилась и попросила Ушева:
– Дядя Федя, я хочу пойти работать. Поговорите, пожалуйста, с Натальей Захаровной, чтобы она посидела с дочерью. Тамара с Ваней тоже могут помочь.
Ушев поговорил с женой, та согласилась.
Пелагея устроилась на работу шофёром в МТС. Главным маршрутом её ГАЗ-АА, в простонародье «полуторки», были поездки по Чуйскому тракту в Монголию, около тысячи километров в один конец.
В первый же день Великой Отечественной войны в Монголии было принято решение оказывать посильную помощь Советскому Союзу. Монголы признали эту войну как свою, их вклад в общую победу над фашизмом неоспорим. Всю войну Монголия в меру своих возможностей оплачивала производство танков, самолётов, поставляла в СССР мясо, шерсть, полушубки, меховые рукавицы, валенки, шинели, войлок. За ними и ездила Пелагея.
Легендарный Чуйский тракт! Первые упоминание о нём как о Мунгальском тракте содержатся в китайских хрониках тысячелетней давности. Исторический Чуйский тракт – часть современной дороги от Бийска до Таш анты на границе с Монголией протяжённостью около шестисот километров. Он проходит через перевалы: Семинский, Чике-Таман и Дурбэт-Даба, на котором и заканчивается. Столетия это была тропа, которой с древних времён пользовались торговцы и воины.
Освоение этого пути началось с 1756 года, когда южные алтайцы добровольно вошли в состав Российской империи. Русские купцы, не желая иметь посредников среди теленгитов[25], сами стали ездить в Чуйскую степь на ярмарку в поселение Кош-Агач. К середине XIX века они уже имели там десяток складов и торговали тканями, топорами, пилами, молотками и прочими железными изделиями, галантереей, выделанной кожей. В обмен они покупали у монголов, китайцев и тибетцев скот, шерсть, пушнину и чай. В то время тракт представлял собой узкую вьючную тропу с выступами скал над ущельями – бомами[26]. Когда прогонщик проезжал этот отрезок, он сначала шёл к началу узкого места и клал на дорогу шапку, чтобы встречный караван увидел её и пропустил путников. В противном случае было не разойтись. Отсутствие колёсной дороги на участке протяжённостью двести пятьдесят километров от Онгудая до Кош-Агача сдерживало торговлю и препятствовало связям Российской империи в Центральной Азии. Купцы и ранее обустраивали свой путь, наводили мосты и переправы, но полностью благоустроить тракт для них было бы разорительно.
В течение 1860–1890 гг. рассматривалось несколько вариантов дороги, которая должна была заменить караванную тропу, но государство не решалось вкладывать сюда внушительные суммы. В 1893 году Комитет Сибирской железной дороги выделил сорок пять тысяч рублей, ещё тридцать пять тысяч собрали бийские купцы. После многочисленных дебатов летом 1901 года началось строительство Чуйского тракта под руководством инженера И. И. Биля. Расчётная ширина дороги была пять аршин, а на бомах – три с половиной аршина. Подряд на строительство получили крестьяне местных сёл.
В 1902–1903 гг. вьючная тропа была переоборудована в колёсную дорогу, пригодную для небольших таратаек. В некоторых местах для облегчения обходов были установлены паромные переправы, однако дорога начала разрушаться сразу после строительства, через несколько лет вернувшись в первоначальное состояние.
Летом 1914 года на Алтай прибыла искательная экспедиция под руководством инженера и писателя, автора замечательного романа «Угрюм-река» Вячеслава Шишкова. Её целью было – изучить новые прямые варианты дороги вдоль реки Катунь от Бийска через Майму и Усть-Сему, минуя Алтайское, Чергу и Шебалино. Инженеры метр за метром наносили на карты новый и старый варианты Чуйского тракта, и после изучения к концу 1916 года был выбран современный маршрут трассы.
Двадцать шестого мая 1922 года Чуйский тракт получил статус дороги государственного значения, тем не менее к середине 1920-х годов она уже десять лет не ремонтировалась и пришла в полнейший упадок. Во время гражданской войны были разрушены почти все мосты через горные реки. В 1925 году автомобили Госторга впервые совершили семь рейсов по всей трассе от Бийска до Кош-Агача.
В 1930-х годах тракт выровняли и покрыли гравием. Вместо опасных паромных переправ были сооружены мосты, у бомов устранили опасные участки. Все работы по строительству тракта в довоенный период осуществлялись трудом жителей близлежащих сёл и силами заключённых. Строительство шло в тяжёлых природных и климатических условиях, а орудиями труда являлись только кирка, лом, тачка и лопата. На участке Бийск – Черга трасса была перенесена с левого на правый берег реки Катунь. Первого января 1935 года Чуйский тракт был сдан в эксплуатацию.
Вот по такому необустроенному Чуйскому тракту и водила свою «полуторку» Пелагея Палина. У бомов дорога была настолько узкой, что встречные машины не могли разъехаться, и кому-то приходилось сдавать назад. Нередко случались аварии, когда машина срывалась с высокого обрыва, и водители погибали. Особенно опасны и трудны были поездки зимой. Поломка или какая-либо неисправность в пути была чревата тяжёлыми последствиями для водителя.
Для заправки машины в кузове стояла прикрученная проволокой к переднему борту двухсотлитровая бочка с бензином. Чтобы залить бензин в бак машины, один конец шланга надо было опустить в бочку, а другой после отсоса воздуха и создания сифона вставить в бак.
Однажды Пелагея возвращалась из рейса в Сунгай. Закончился бензин. Она, как обычно, отсосала воздух, и струя бензина с силой ударила в горло. Пелагея захлебнулась. Отплевавшись, она приехала домой, но ей стало нехорошо. Её тошнило, рвало, выворачивало наизнанку, болел живот. Обессилевшая, она позвала дочь:
– Валечка, у вас есть молоко! Принеси мне.
Дочь принесла литровую банку парного молока. Пелагея выпила два стакана. Стало полегче, но не было сил что-либо делать. Она лежала и тоскливо думала: «Ну вот, приехала побыть с дочкой, а ей пришлось за мной ухаживать. Свекровь опять ворчать будет». Через два часа она уехала в очередной рейс…
Пелагея постоянно испытывала раздвоение чувств. С одной стороны её тянуло домой, к маленькой дочери, хотелось подольше побыть с ней, а с другой – не хотелось видеться с Захаровной, которая беспричинно продолжала плохо к ней относиться. Холерик по темпераменту, Пелагея взрывалась в ответ на ворчание свекрови в свой адрес, ударялась в слёзы. Отчим Юрия гасил эти скандалы, но после его ухода на фронт Пелагея лишилась поддержки и сочувствия. Тяжёлая работа и постоянная стрессовая ситуация дома выматывали её физически и духовно. Лишь письма Юрия с фронта облегчали страдания и придавали жизненных сил.
Странность заключалась в том, что Наталья Захаровна хорошо относилась к её дочери Валентине. Она не делала различия между своими детьми и своей внучкой. Её сын Александр был всего на три года старше Валентины, и они росли как брат и сестра. Захаровна не могла подавить в себе негативное отношение к снохе, возникшее с первых дней женитьбы сына.
Однажды вернувшаяся из рейса Пелагея была обескуражена жестоким вопросом четырёхлетней дочери:
– Мама, а почему бабушка говорит, что ты плохая, что ты бросила меня и почти не бываешь дома?
Слёзы рекой полились из глаз Пелагеи. «Ну вот, свекровь и дочь настроила против меня! Все вокруг против меня! Как мне жить в такой обстановке!» – крутилось у неё в голове. В конце бессонной ночи она решила пойти к директору МТС и попросить освободить её от дальних рейсов.
– Пётр Иванович, войдите в моё положение! Моей дочери всего четыре года, а она меня практически не видит! Скоро и узнавать перестанет! Да и устала я очень, почти два года в Монголию мотаюсь, – убеждала она утром директора МТС со слезами на глазах.
Вид у Пелагеи действительно был измученный, круги под глазами после бессонной ночи. Немного помолчав, Заплатов сказал:
– Ладно, я подумаю. Придёшь завтра утром, а сегодня иди домой.
На другой день он сообщил, что назначает Пелагею персональным шофёром директора МТС…
В середине 1944 года Захаровна получила похоронку о гибели мужа – Фёдора Ушева. Пелагея, смирив гордыню, разделила с ней горечь утраты. Получалось, что даже фактом своей гибели Фёдор помирил их. Почти каждый вечер она приходила теперь с работы и активно включалась в выполнение домашних дел. Их отношения начали налаживаться, но холодок остался. В мае 1945 года Захаровна получила похоронку о гибели восемнадцатилетнего сына Ивана. Пелагея восприняла эту потерю как личную беду и как могла поддерживала свекровь в её горе…
Период работы штурвальным на комбайне Юрия был для Пелагеи счастливым. Её любимый муж был всегда рядом: красивый, спокойный, рассудительный, деловой. Приехав поздно ночью на полевой стан на ночлег, она ложилась рядышком на верхний ярус дощатых нар и, прижавшись к его широкой спине, засыпала сладким сном. На душе было спокойно и радостно!
Жизнь в доме деда Палина для Пелагеи мало чем отличалась от жизни со свекровью. Тётка Таисья хоть и не так часто ворчала на неё, но добрых слов в свой адрес она не слышала. В их отношениях чувствовалась недоброжелательность.
После покупки хибары у стариков Юфиных исчезло внутреннее психологическое напряжение, она как бы вздохнула полной грудью, расправила плечи. Это было их маленькое родное гнездо, которое она вместе с Юрием оборудовала не покладая рук. Вскоре они завели корову, свинью, кур, при доме был огород в пятнадцать соток. Добавилось забот по домашнему хозяйству…
Во время Великой Отечественной войны Пелагея вступила в ряды КПСС, продолжала ходить на партийные собрания и выполнять разные партийные поручения. Юрий Палин был беспартийным. Однажды, когда Пелагея поздно вечером пришла с очередного собрания, Юрий категорично заявил:
– Всё, хватит! Завтра пойдёшь к секретарю и напишешь заявление о выходе из партии. Дома работы невпроворот, некогда по собраниям ходить!
– Как же так, Юра! Разве можно! Нам же житья не дадут после этого, – испуганно возразила Пелагея.
– Ничего, проживём как-нибудь, – ответил Палин и после некоторого раздумья продолжил, – завтра сначала сам схожу к секретарю парторганизации, поговорю с ним.
Утром он надел выцветшую на солнце солдатскую гимнастёрку, прикрепил к ней ордена и медали и отправился к секретарю.
– Иди, пиши заявление, я договорился, – сказал он Пелагее, вернувшись через час. О чём он говорил и как обосновал своё решение, Юрий не сказал. Возможно, подействовал авторитет фронтовика-орденоносца. Никаких преследований за выход из партии не последовало…
Даже беременная Пелагея продолжала выполнять тяжёлую работу без ограничений, и поэтому в 1947 году у неё случился выкидыш. Послевоенному желанному ребёнку, зачатому в горячей любви, не суждено было родиться. Пелагея тяжело переживала эту беду, а Юрий, погоревав вместе с ней, принял очередное решение:
– Бросай работу, Пана, хватит, как мужик, тяжести таскать, будешь сидеть дома, – решил он. – Во-первых, дома забот и хлопот хватает, хозяйство вон какое, а во-вторых, будешь мне нормальную еду готовить. Всю войну всухомятку питался, язву желудка заработал.
– А как же стаж, Юра? Он же прервётся, пенсия меньше будет, – неуверенно возражала Пелагея.
– Ну и что? Пусть прервётся. Ничего страшного в этом нет. До пенсии ещё дожить надо, – стоял на своём Юрий.
Вскоре после этого разговора Пелагея уволилась с работы. Дел по хозяйству хватало, особенно в конце лета и в начале осени. Начиналась жатва, и Юрий неделями не был дома, колеся со своим комбайном по районным полям. Вся работа по большому домашнему хозяйству и уборка выращенного в огороде урожая легла на её плечи.
А в конце 1948 года у Пелагеи и Юрия Палиных родился Егорка…
С чего начинается родина?С картинки в твоём букваре.С хороших и верных товарищей,Живущих в соседнем дворе.А может, она начинаетсяС той песни, что пела нам мать,С того, что в любых испытанияхУ нас никому не отнять.М. Матусовский
Вообще-то отчих домов было два. Мир, в который пришёл
Егорка, радовал его ярким солнечным светом и восхищал своими красотами. Родился он и прожил первые четыре года в избушке Юфиных, капитально отремонтированной отцом. Дом стоял на южной окраине села в непосредственной близости от стрелки – места впадения Чудотворихи в реку Сунгай. Их огород, расположенный на довольно крутом косогоре, непосредственно примыкал к низкой пойме реки, поросшей сочной зелёной травкой. Прямо за огородом на пойме было небольшое озеро. В половодье уровень воды в Сунгае поднимался на несколько метров, вода затопляла всю пойму и озеро. После половодья река входила в своё постоянное русло, и озеро вновь становилось полноводным – любимым местом обитания домашних гусей и уток сельчан.
Из этого озера мать брала воду на полив огорода. Носить воду в вёдрах на коромысле было тяжело, так как приходилось подниматься в гору. Иногда Егорка увязывался за ней. Ему было любопытно, но возвращаться домой трудно. Маленькие ножки заплетались, он хватался за юбку матери своими ручонками, и она не только несла воду, но и тащила Егорку…
Через несколько домов слева от Палиных между огородами был узенький переулок. По нему сельчане носили воду из Сунгая для питья, приготовления пищи, стирки и других хозяйственных нужд. Здесь спуск к реке был не таким крутым, как за огородом Палиных. В тёплую солнечную погоду сестрёнка Егорки – Валентина, которая была на восемь лет старше и нянчилась с ним, водила его по этому переулку к реке. Она клала на землю подстилку, усаживала Егорку, а сама одна или с подружкой плескалась в воде, поглядывая за ним. Егорка вертел головой, с любопытством рассматривал всё вокруг и любовался. Вот недалеко от них из-под земли пробивается небольшой ключ. Немного поодаль лужица, прогретая солнцем, по её краям зацвели зелёные водоросли. На эти места сплошным шевелящимся пятном уселись белые бабочки-капустницы. Противоположный берег реки порос густым тальником, украшающим пейзаж сочным зелёным цветом…
Справа от дома Палиных жили дядя Ваня и тётя Маруся Иушины. У них две дочери-погодки Валька и Галька. Валька была на год старше Егорки, а Галька его ровесница. Фронтовик дядя Ваня был лучшим другом отца Егорки. А ещё у них были ульи с пчёлами. Однажды на Медовый Спас дядя Ваня угостил мёдом в сотах. Лакомясь, Егорка нечаянно капнул мёдом на палец ноги и не заметил этого, а когда вышел на улицу и сел на крыльцо, прилетевшая от Иушиных пчела больно ужалила его в палец. Егорка громко заплакал, побежал в дом, но запомнил, что пчёлы летят на мёд, и измазанным мёдом по улице ходить нельзя…
По наследству от стариков Юфиных Палиным досталась немецкая овчарка Джульбарс. Матёрый, высокий, серьёзный пёс был большим авторитетом в глазах Егорки. Он дважды слышал от матери о его подвигах. В войну и сразу после неё в районе развелось много волков. Они нападали на скот, а единожды зимой напали на ехавшего в санях человека и загрызли его насмерть. Лошадь прибежала одна, без седока. Захаживали волки и в село. Первый раз зимой волк попытался проникнуть в хлев Палиных, но Джульбарс кинулся на него, и тот убежал. Второй раз Пелагея увидела волка, идущего по улице и высматривающего, чем бы поживиться. Она забежала в ограду, быстро отцепила Джульбарса и, указав на волка, крикнула: «Взять его!» Пёс бросился на волка и гнал его до опушки леса, расположенного на другой стороне реки.
В ограде отец Егорки горизонтально натянул длинную проволоку, вдоль которой и ходил на цепи Джульбарс. Он охранял хлев, а натянув цепь, почти доставал до ступенек крыльца. Егорка для него был своим, но малыш побаивался, старался держаться подальше от пса и с опаской проходил мимо, если было нужно.
Однажды Иушин в сильном подпитии пришёл в гости. На подходе к крыльцу Джульбарс бросился на него и почти достал. Дядя Ваня схватил подвернувшуюся под руку толстую палку и сильно ударил пса. Джульбарса это не напугало, а наоборот, он озлобился и стал с остервенением лаять. Выбежавшая на лай Пелагея помогла дяде Ване войти в дом.
– Зря ты, Ваня его ударил. Он пьяных чувствует и не любит. Теперь он тебя запомнит, – констатировала мать Егорки.
Так и случилось: стоило дяде Ване подойти поближе к забору, разделявшему ограды Пущиных и Палиных, или пройти по улице рядом с домом Палиных, Джульбарс всегда начинал громко и злобно лаять.
Запомнился зимний сюжет. Святки. Сестра напросилась в гости к бабушке Наталье Захаровне и тёте Тамаре Васютенко и взяла с собой Егорку. Снега в Сунгае выпадало много, толщиной больше метра. Дороги чистить было нечем, они просто укатывались ездившими повозками и протаптывались людьми. Ночью выпал снег. Егорке было трудно, почти невозможно идти. Накануне отец сшил собачью сбрую, а теперь запряг Джульбарса и посадил Егорку в санки. Мать научила Егорку распевать колядки, и они отправились колядовать. Сестра вела Джульбарса за поводок, а тот тащил санки с сидящим в них Егоркой. Придя к бабушке, они пропели:
Дверь хозяйка открывай-ка,
И с печи пирог тащи.
Очень мы проголодались,
Можем кашу съесть и щи.
А у лёли[27] Тамары Егорка уже запугивал:
Не дадите пирога, мы корову за рога,
Не дадите пышки, мы свинью под мышки…
Взрослые улыбались и дали им несколько пирогов и каралек[28]. Домой Джульбарс вёз Егорку с подарками…
Через несколько лет, когда Палины уже жили в другом доме, с Джульбарсом пришлось расстаться. Осенью он почему-то сорвался с цепи и убежал. Позже выяснилось, что пёс задрал овцу, принадлежавшую директору МТС. Отец с матерью очень расстроились.
– Он теперь вкус крови почувствовал. Его не перевоспитать. Так и гляди, опять оторвётся и загрызёт кого-нибудь, – констатировал отец.
– Да уж. Придётся с ним расстаться, как бы ни было жалко, – продолжила мать.
– Директору придётся свою овцу отдать, какую сам выберет, – подвёл итог отец.
В выходной день к Палиным пришёл директор МТС. Это был новый, недавно назначенный директор, а не Заплатов, которого раньше возила Пелагея. Он был невысокого роста, молод, но рыхловат телом, весь какой-то гладенький. Отец предложил ему лучший в доме венский стул с изогнутыми ножками, красивой спинкой, изящный и лёгкий, доставшийся Пелагее от родителей. Директор сел на стул и откинулся назад в позе хозяина положения. Осеннее пальто было расстёгнуто, под ним явно проглядывал ещё небольшой, но уже формирующийся животик. Отец – фронтовик, орденоносец, лучший комбайнёр в районе и один из лучших в крае – скромно присел на кровать, ссутулился, виновато сжался в комочек. Говорил он тоже виноватым голосом, извинялся за произошедшее и со всем соглашался. Егорка сидел незамеченным на полу в углу комнаты и с удивлением смотрел на разговаривающих. Ему было жалко и как-то обидно за отца. Разговор был недолгим. Директор выбрал овцу и ушёл.
А вскоре Джульбарс исчез. На вопрос Егорки куда он девался, мать ответила:
– Пришлось отдать в другую деревню новым хозяевам. Слышал, он овец стал драть, прямо как волк.
Возможно, родители скрыли от детей правду, не хотели огорчать…
Гостиницы в селе не было, поэтому считалось обычным явлением, что родственники, знакомые родственников или знакомые знакомых напрашивались на постой. Их пускали пожить, так как самим тоже иногда приходилось останавливаться у кого-то. У Палиных всегда кто-нибудь квартировал. В период учёбы в школе с сентября по май это был какой-нибудь ученик из соседней деревни, а зимой к нему добавлялись два тракториста, которые приезжали в МТС для ремонта своего трактора перед посевной. Как правило, это были трактористы, буксировавшие комбайн Юрия Палина во время уборки урожая. Они жили несколько недель, пока не выполнят капитальный ремонт своего трактора.
Однажды ранней весной в их домишке появились квартиранты Грязевы: муж, жена и их сын Вовка. Александр Грязев поступил на работу в МТС и, познакомившись с Юрием, договорился пожить у Палиных до зимы, пока строится его дом. У Палиных к тому времени родился ещё один сын – Виктор. В одной комнате стали жить четверо взрослых и четверо детей. Вовка Грязев был одногодок Егорки. Утром взрослые уходили на работу, сестра Валя в школу, а Вовка с Егоркой и годовалым Витькой оставались под присмотром Пелагеи.
Электричество в селе вырабатывала дизельная электростанция небольшой мощности. В целях экономии топлива электроэнергию давали на два часа утром и три часа вечером.
После обеда Егорка с Вовкой играли, расположившись на кровати родителей, а маленький Витька не смог залезть на кровать и играл чем-то на полу. Неожиданно в месте закрепления лампочки под потолком возник пучок искр, который не исчезал, а сверкал и трещал всё сильнее и сильнее. Сначала загорелась изоляция, пошёл едкий дым, а позже начала тлеть потолочная матка.
Сама природа заложила в человеке, как и в животных, инстинкт самосохранения. При появлении опасности, угрожающей жизни, они стараются убежать, а когда это невозможно – спрятаться. Этот инстинкт сработал и у Егорки. Он быстро соскочил с кровати и залез под неё, затащив туда и брата. Вовка остался на кровати.
К счастью, в дом вошла Пелагея. Вскрикнув, она бросилась к выключателю, который остался включённым с утра, и выключила его. Искрение прекратилось, но тлела проводка и балка. Пелагея выкрутила предохранительные пробки на вводном щитке и начала заливать места возгорания водой. Затушив пожар, она открыла дверь, чтобы проветрить комнату, и стала смотреть, где дети. На кровати сидел один Вовка.
– А где Егорка с Витькой? – испуганно спросила она Вовку.
– Там, – ответил он и указал под кровать.
Пелагея заглянула под кровать и строгим голосом приказала:
– А ну-ка вылазьте оттуда! Егорка, ты почему под кровать залез? Надо было выбегать из дома и Витьку с собой тащить. А так, задохнулись бы в дыму и сгорели!
Когда комната проветрилась от дыма и запаха гари, Пелагея почувствовала характерный неприятный запах. Проверив всех, она обнаружила, что Вовка от страха наложил в штаны. Она принесла тазик с водой и стала его отмывать.
Вечером пришедшие с работы взрослые, обсуждая возгорание, решили спросить у детей, что произошло. Исчерпывающую информацию дал Вовка:
– Мы с Егоркой на кровати играли. Вдруг как затрещит, как засверкает! Потом дым пошёл. Тут я и обкакался, – с детской непосредственностью закончил он свой рассказ.
Взрослые громко рассмеялись…
Отца Егорка боготворил. Он был для него образцом во всём: в поступках, поведении, даже в походке. Однажды Пелагея обнаружила, что Егорки нет ни в доме, ни в ограде, ни в огороде. На её зов он не откликался. Пелагея позвала дочь, и они стали искать. Валя обежала всех соседей, ближайшие дома, сбегала на берег реки. Всё тщетно! Егорки нигде не было. Пелагея стала сильно волноваться, её охватил страх за жизнь сына, а через некоторое время женщина, живущая недалеко от МТС, привела Егорку домой.
– Гляжу, идёт по дороге, руки за спину, а в руках молоток. Я спрашиваю: «Ты куда идёшь?», а он отвечает: «К папке, комбайн ремонтировать», – рассказала женщина.
Заложив руки за спину, обычно ходил отец Егорки…
Когда Егорке исполнилось четыре с половиной года, Палины переехали в другое жилище. Это был не новый, но ещё добротный пятистенный дом из толстых брёвен, расположенный на главной сельской улице. Переезд состоялся в погожий весенний день, что придало этому событию особую праздничную атмосферу.
Егорка приступил к обследованию нового жилища и его окрестностей. Окна горницы выходили на улицу и в небольшой палисадник, а окно кухни – только в палисадник. К западной стене дома примыкал огород, полого спускавшийся к реке. За плетнём огорода проходила узкая дорога, по которой лишь в один ряд могла проехать телега. Далее был почти вертикальный обрыв заброшенного глиняного карьера. Непосредственно к реке примыкала достаточно широкая пойма, а сам берег зарос тальником. На другой стороне по берегу шла улица Заречная, а за ней – большой заливной луг с маленькими озерцами. Часто в половодье пойма и луг затапливалась водой. Незатопленной оставалась лишь Заречная улица с примыкавшими к ней домами, и земляное полотно дороги, ведущей к холму. Далее дорога взбиралась на холм и скрывалась за горизонтом.
Был май месяц. Природа буйно оживала, залитая зелёным цветом. Зеленевший за рекой луг имел тёмный, сочный оттенок, а берёзовый лес на склоне холма, перерезанный серой лентой дороги, другой – светлый и нежный. От всего этого веяло какой-то свежестью и радостью жизни!
Оглядев окрестности, Егорка решил обследовать чердак. Он вошёл в кладовую, примыкавшую к северной стене дома, и по выступавшим концам брёвен внутренней стены, разделявшей горницу и кухню, вскарабкался на чердак. Чердак всегда был местом хранения ненужных для взрослых вещей, а для мальчишек это было место неожиданных находок. Но, к его удивлению, он был пуст. Впоследствии Егорка частенько использовал чердак как место для уединения. Новый дом ему однозначно понравился.
Папа дал мне молоток
И сказал: «Давай, сынок,
Вместе сделаем забор,
Приведём в порядок двор.
Буду я пилить, строгать,
Ты – дощечки прибивать».
Дружно взялись мы за дело,
И работа закипела.
Н. Ковалева
Игрушек, купленных в магазине, у Егорки не было. Он не сожалел и даже не мечтал об этом. Егорка обладал богатым воображением, поэтому любая обычная вещь: банка, дощечка, шестерёнка, палка – вмиг превращались в игрушки.
Выстроганная ивовая палка определённой длины была саблей, а хворостина – конём, и он скакал на ней вместе с другими пацанами, поднимая пыль и представляя себя лихим кавалеристом. На саблях пацаны частенько фехтовали, соревнуясь в быстроте и ловкости.
Очень нравилось Егорке играть в комбайнёра. В поле превращалась освободившаяся от лука грядка, а комбайном становилась консервная банка. В погожий солнечный денёк, ползая на коленях, он бороздил этим комбайном-банкой по полю-грядке, оставляя после прохода небольшие кучки земли, изображавшие копны соломы. Копны, как и положено, выстраивались строго в одну линию.
Однажды Егорка сделал автомат. Вырезал из доски его подобие, отрезал от бревна кругляшок и прибил его в качестве магазина, как у ППШ[29]. Отец посмотрел на это творение и через несколько дней сделал и вручил ему деревянный пистолет. Он выглядел как настоящий! Егорка был счастлив, но достаточно быстро отломил рукоять. Он попытался прибить её гвоздём, но рукоять вообще раскололась. Радость была недолгой.
Различный инструмент Егорка тоже обожал. Он внимательно наблюдал, как отец работает ножовкой, щипцами, пассатижами, гвоздодёром, молотком и прочими инструментами и учился ими пользоваться. В одну из зим отец работал в инструменталке МТС, где хранились и выдавались для работы инструменты. В инструменталке отец не оставался без дела, всегда что-нибудь мастерил. Иногда он брал с собой Егорку, который всё разглядывал, слушал разговоры покуривающего отца и кого-нибудь из пришедших к нему рабочих. Обычно отец давал Егорке несложное задание. Чаще всего он клепал цепи для комбайнов, соединял отдельные элементы цепи с помощью молотка на наковальне. Так отец приучал сына пользоваться инструментами.
С ранних лет Егорке больше всего нравился молоток, а любимым занятием было забивать гвозди. Однажды отец решил заново оштукатурить внутреннюю стену дома и стал для этого заготавливать строительный материал. Он нарезал на циркулярке в колхозной столярной мастерской дранку, купил специальные драночные гвозди – короткие, с большой шляпкой, и положил их на шкаф. Егорка видел это. На другой день, когда отец ушёл на работу, он притащил стул, достал бумажный кулёк с гвоздями, сел на крыльце, взял доску и стал забивать гвозди идеально ровными рядами, шляпка к шляпке. На это ушла почти половина гвоздей. Пришедший вечером с работы отец ахнул, увидев лежащую у крыльца доску с гвоздями. Заподозрив неладное, он зашёл в кладовку, кулёк с гвоздями был наполовину пуст. Заходя в дом, отец раздражённо сказал, обращаясь к матери:
– Пана, представляешь, вчера купил драночные гвозди, а сегодня половины их нет. Егорка в доску вколотил, поросёнок. Где он?
Егорка лежал на полатях, сжавшись в комок, и всё слышал.
– Вон, на полатях лежит, – ответила мать.
Отец встал на лавку у печи, увидел на полатях Егорку и сердитым голосом высказал всё, что он думает по этому поводу.
С молотком Егорка не расставался, даже спал с ним, когда был маленький. Историй тоже было немало, в том числе ужасных.
Однажды Егорке что-то не понравилось в требовании сестры Валентины, и он, не соображая по малости лет, ударил её молотком по голове. Слава богу, Егорка был ещё слишком мал, и удар получился слабым. Всё обошлось благополучно, лишь на голове у сестры вскочила большая шишка. Валя запомнила это и стала бояться, если Егорка хватался за молоток. Второй случай был аналогичным. Что-то в действиях сестры ему не понравилось, и он схватил молоток. Сестра босиком бросилась бежать по улице, а Егорка с молотком в руках за ней. В переулке около молоканки Валя вдруг сильно закричала, присела и громко заплакала. В босую ногу ей воткнулась большая шорная игла для шитья лошадиной сбруи. Сестра плакала, а Егорка стоял рядом, забыв и про обиду, и про молоток. Ему стало её очень жаль!
Мать боялась, что может быть заражение крови или даже столбняк, однако и в этот раз всё обошлось. Егорка получил взбучку, а отец сделал шкаф с замком, куда стал убирать молоток и другой инструмент, чтобы Егорка не мог достать…
Русская Печка, Русская Печка!
Нет в добром доме теплее местечка!
Рук неустанных и щедрых творение —
Предкам великим благодарение!
Юлия Калякина
Отец Егорки, когда был дома, постоянно что-нибудь строил, перестраивал или ремонтировал. Первым делом он прорубил второе окно на кухне, которое выходило в сторону огорода. Стало значительно светлее, а во время заката кухня озарялась красивым багряным светом. Кроме этого обозревался огород, и стало видно, если на грядках появлялись неугодные куры, как-то пробравшиеся в огород. Егорка получал задание выгнать их и стремглав мчался выполнять команду.
Далее последовал капитальный ремонт русской печки – ещё одного гениального изобретения русского народа. Старая печь отслужила свой срок. Она потрескалась, дымила, в своде топки образовались вывалы, и Пелагея настояла на устройстве новой глинобитной печи.
Русская печь! Она воспета в некоторых былинах и сказаниях, является «героем» многих русских сказок. Всё в доме «пляшет» от печки. Её функции многочисленны, особенно в суровой Сибири. Прежде всего, это источник тепла в доме. На печи зимой греются продрогшие на морозе члены семьи, сушатся валенки, промокшая одежда, а летом – заготовленные на зиму ягоды. Это спальное место, как правило, для стариков и детей. И, наконец, только в русской печи может быть приготовлена самая вкусная еда!
Сначала в одной из соседних деревень нашли печника. Он обследовал печь и предложил нижнюю часть до уровня шестка и низа топки оставить, а выше всё сломать и вынести. Потом он нашёл карьер глины требуемого качества. Её привезли на телеге и разгрузили в ограде. Егорка обрадовался, что появилось место, где можно было играть в комбайны и тракторы, но мать строго приказала:
– Чтобы никто не вздумал играть в этой глине! Печку из неё будем делать, – и укрыла её сверху брезентом и тряпками от высыхания и дождя.
На другой день приехал на телеге печник и привёз несколько больших деревянных киянок, один конец которых был конусообразным и имел меньшую площадь, чем другой.
Первым делом на дне будущей топки была выложена клетка дров, в которую положены сухие щепки для растопки. Потом над дровами по контуру будущей топки была выставлена герметичная опалубка, выгораживающая внутреннее пространство. Потолочная часть имела форму свода. Затем по наружному контуру печи был выставлен первый ярус досок опалубки, и небольшими слоями стала отсыпаться глина. Она трамбовалась привезёнными печником киянками сначала концом с большей площадью, а затем конусообразным. Киянками работали мать и две женщины, приглашённые на «помочь». Они же носили в вёдрах и рассыпали послойно глину. Печник строго контролировал толщину отсыпаемого слоя, влажность глины и, при необходимости, сбрызгивал её водой. Ряды досок опалубки постепенно добавлялись по ходу отсыпки и уплотнения слоёв глины. Когда отсыпка достигла верха свода топки, на него была поставлена квадратная опалубка будущего дымохода, после чего продолжена отсыпка и трамбование до верха будущей печки. Печную трубу, проходящую через потолок и крышу дома, выложили из кирпича, сохранённого от разобранной части старой печи, встроив в неё вьюшку. Вся эта работа была выполнена за два дня.
Егорка с интересом наблюдал за процессом. Он хотел внести свой вклад в создание печи. После первого дня работы, в отсутствие взрослых, взял киянку и начал бить по глине, но вошедшая мать решительно пресекла его самодеятельность.
– Не смей чего-нибудь делать с печкой! Увижу – накажу, – строго предупредила она.
Несколько дней с печкой ничего не делали. Она сохла. Наконец, приехавший печник решил, что пора. Он снял с торца печи внешнюю опалубку и аккуратно ножом вырезал со стороны шестка отверстие нужного размера до опалубки топки. Низ отверстия располагался на уровне шестка. В опалубке тоже была проделана дыра, через которую печник разжёг дрова. Когда дрова разгорелись, загорелась и опалубка. Во время её сгорания происходил обжиг внутренней части печи. Перед уходом печник сказал матери, как часто нужно топить печь, чтобы глинобитная часть превратилась в один большой кирпич. Ещё через какое-то время вся наружная опалубка была снята. Верх печки был обрамлён толстой бортовой доской, немного возвышавшейся над верхом печи, а в боку печи над скамейкой аккуратно ножом вырезаны небольшие углубления – печурки. По этим печуркам, как по ступеням, Егорка залазил на печь, ухватившись руками за бортовую доску…
С печи на полати, по брусу домой.
Поговорка
Егорка и его младший брат Витька большую часть своего детства провели на полатях. Так назывался настил из досок на 60–70 сантиметров ниже потолка. Полати устраивали на кухне рядом с русской печью и залазили на них с печи. Так как тёплый воздух всегда поднимается вверх, они были самым тёплым местом в доме после печи. На полатях выросло не одно поколение крестьянских детей. Другим их достоинством было то, что они не занимали места в доме, это было большое спальное место. Кроме этого здесь можно было складировать кое-какие вещи. Это ещё одно изобретение русского народа, яркий пример рационального использования пространства дома нашими предками!
Полати были застелены старыми ватными одеялами, на которых и спали Егорка, его брат, а также облюбовавшие это место кошки. Между печкой и краем полатей был разрыв, чтобы залезавший на печь не бился о полати головой. Это создавало трудности для маленьких детей при залезании на полати с печи. Роста не хватало, а зацепиться руками на полатях было не за что. Приходилось каждый раз просить кого-нибудь из взрослых подсадить или снять с полатей.
Кошки, жившие на полатях, этой проблемы не знали. По столбу, примыкавшему к печи, они вскарабкивались на брус и по нему шествовали на полати. Егорка подсмотрел этот путь и также стал залазить на полати по брусу на коленях. Залазил он головой вперёд, а слазил, пятясь назад, чтобы потом ногами встать на печку. Изначально его страховала мать, стоя под брусом и подняв руки вверх, а потом он осмелел и стал в светлое время дня залазить один. В темноте он так делать боялся.
Однажды ночью он захотел в туалет и позвал мать, чтобы она его подстраховала. Полусонная Пелагея встала под брусом и недовольным голосом скомандовала:
– Ну давай, слазь. Почему перед сном в ведро не сходил?!
Егорка стал пятиться и ногой что-то столкнул с бруса. Мать вскрикнула и заохала. Слезший с полатей Егорка увидел, что мать держится за голову и стонет. Она зажгла керосиновую лампу и увидела, что на полу лежит литой чугунный утюг. Обычно он стоял на плите другой печки в горнице.
– Сынок! Ты же меня чуть не убил! – воскликнула мать.
Справив нужду, Егорка залез на полати, а утром слышал, как взрослые разбирали произошедшее. Мать с отцом утюг на брус не ставили. Подозрение падало на сестру Валю или Ваську Красилова, который учился в десятом классе и жил у них на квартире. Кто-то из них поздно вечером погладил одежду и поставил утюг на брус. Сестра своей вины не признала, похоже это был Васька.
– Слава богу, что утюг лишь скользнул по голове и спине. Если бы носком ударил в темя, всё, конец! – подвела итог разговора мать.
Это происшествие, связанное с полатями, было у Егорки не единственным. Русская печь была справа от входной двери. Вдоль печи стояла деревянная лавка. В углу между печью и стеной на скамейке стояло помойное ведро, а над ведром висел рукомойник. Зимой здесь умывались, а летом рукомойник вешали на улице. Егорка немного подрос и стал пытаться залазить не по брусу, а непосредственно с печки, ложась животом на край полатей и уцепившись за что-нибудь лежащее на полатях. Однажды нога соскользнула с бортовой доски печки, и он упал сначала на скамейку, а далее – на пол. При падении одна нога попала в помойное ведро, которое свалилось на пол и пролилось. Испугавшись гнева матери из-за пролитого на пол ведра, не чувствуя боли, Егорка вскочил, быстро вскарабкался на печку и, сильно оттолкнувшись от неё, запрыгнул на полати. На грохот из горницы вышла мать. Увидев упавшее ведро, она взяла тряпку и стала собирать воду с пола, ругаясь на Егорку:
– Что же ты натворил, поросёнок! Свалился что ли? Ничего не сломал?
– Нет, – ответил Егорка, но одна нога и рука начали побаливать.
С тех пор Егорка понял, чтобы залезть на полати нужно сильно оттолкнуться от бортовой доски ногами…
С кошками на полатях Егорка враждовал. Поначалу он ничего не имел против, играл с ними, но однажды любовь к кошкам закончилась. Он лежал на полатях и долго оглаживал лежащую рядом Мурку, проводя рукой по её спинке туда и обратно. Вдруг Мурка ощетинилась и прыгнула ему в лицо. В памяти отпечаталась оскаленная, усатая кошачья морда с острыми зубами. Егорка машинально отмахнулся рукой и отбил нападавшую кошку, а затем сбросил её с полатей. Рассказав об этом матери, он получил ответ:
– Ты, наверное, её против шерсти гладил, вот она и озлобилась.
Выражение «погладил против шерсти» стало ему понятным. После этого случая, залезши на полати, он первым делом проверял, нет ли там кошки. Увидев, он безжалостно хватал её за шиворот и сбрасывал на пол. При этом удивлялся, как бы он ни бросал кошку, она всегда мягко приземлялась на лапы…
Пространство между брусом и потолком было отгорожено занавеской, поэтому не было видно, что и кто находится на полатях. Этим Егорка пользовался, это был его пункт подслушивания и наблюдения. Летом до захода солнца родители копошились по хозяйству, а зимой взрослые собирались на кухне и вели беседы. В такие вечера Егорка тихо, как мышь, лежал на полатях, иногда притворялся спящим, а сам слушал.
Зимой у Палиных всегда квартировали трактористы, приехавшие в МТС для капитального ремонта своих тракторов.
Чаще всего это был Василий Тузовских и его сменщик из деревни Красилово. Комбайн Юрия был приписан к полям этого колхоза, а они буксировали на тракторе его комбайн во время уборки. Василий к тому же был Егоркин лёля.
Утром трактористы уходили в МТС, а вечером приходили чумазые, снимали свои промасленные телогрейки, ватные брюки, умывались, надевали чистую одежду, и после ужина начинались кухонные беседы. Отец при свете керосиновой лампы всегда что-нибудь делал. Чаще всего он особым образом сидел на положенной на бок табуретке, подстелив телогрейку, и подшивал чьи-нибудь пимы или смолил дратву. Мужики курили, разговаривали между собой, а иногда им удавалось «расколоть» отца на военные воспоминания.
Необходимо сказать, что в 1950–1960 годы рассказы о войне были не в моде. Всё население страны либо воевало, либо работало в тылу на пределе человеческих сил. У всех были самые неприятные и тяжёлые воспоминания об этом времени. Зачем было вспоминать об этом? Хотелось, наоборот, забыть о годах войны. Военные рассказы интересовали только молодых, не воевавших мужиков.
– Юра, ну расскажи, – просили они.
– Что там рассказывать? Свист пуль, разрывы бомб и снарядов, изуродованные тела людей, оторванные руки и ноги, кишки, висящие на кустах. Ужас, холод и голод! Будь она проклята, эта война, – отказывался отец.
Тогда мужики начинали задавать конкретные вопросы:
– А ты в рукопашную ходил?
– Ходил один раз. Страшное дело! В рукопашную много раз не сходишь. Многим и одного раза хватило.
– А вы когда в атаку шли, кричали: «За Родину, за Сталина!»?
– Поначалу кричали, а позже нет. Разве что политруки или командиры крикнут. Немцы к этому привыкли и не боялись. Мы матом ругались, когда в атаку шли. Немцы русского мата очень боялись, – отвечал отец.
Значительно позже Егор понял почему. На самых опасных участках в прорыв первыми часто шли штрафные роты и батальоны, в том числе состоящие из заключённых. Эти не кричали «за Сталина!». Дрались же штрафники яростно и беспощадно. У них не было другого выхода, или в бою убьют, или кровью искупишь свою вину. Пленных они не брали. Об этом и отец говорил, поэтому немцы так боялись мата.
Была порой с Егоркиной точки зрения и совсем не патриотическая информация, например, когда сравнивали советское и немецкое оружие. Образ советского солдата в Великую Отечественную войну – это солдат с ППШ на груди с круглым магазином. Однажды мужики спросили:
– Юр, а у кого оружие было лучше, у нас или у немцев?
– У немцев лучше. Их шмайссер был более надёжный в бою. А у ППШ магазин трудно вставлялся, в бою патрон могло заклинить. Надо стрелять, а он не стреляет. Только как дубину можно использовать. А тяжёлый! И ещё, когда ко мне в кабину кто-нибудь с автоматом на шее в меня направленным садился, я всегда просил автомат на пол ставить стволом вверх. Были случаи самопроизвольного выстрела от резкого толчка, например. К концу войны пошли автоматы с прямым рожком. Эти уже лучше были. Не клинили. И граната у немцев удобнее была. Ручка длинная, бросать ловчее и дальше, – отвечал отец.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
