– Коля, ты, правда, обо мне вспоминал?
– Когда вспоминал нашу улицу, бараки, ты всегда всплывала в моей памяти.
– А я часто о тебе думала, – скромно проговорила Анна.
– Но как так, Аня, я ведь ничего не знал. Неужели я тебе нравился?
Девушка зарделась и ничего не сказала.
– Ань, не стесняйся, скажи как есть, я правда тебе нравился?
Легкая улыбка скользнула по губам девушки и, решившись, она кивнула.
– Так ты действительно меня ждала?! – восторженно и в тоже время удивленно спросил Николай.
Аня снова молча, кивнула. Николай сел на лавочку и пригласил девушку сесть рядом. Скромно улыбаясь, она приняла приглашение.
– Коля, ты насовсем вернулся?
Парень тяжело вздохнул и тихо ответил:
– Должно быть насовсем.
– Твоя мама рассказала мне, что первый раз тебя несправедливо осудили и посадили в тюрьму. А второй раз, что ты натворил, ведь ты воевал, почему тебя снова посадили?
– Я защищал родину.
– За это в тюрьму не сажают, а награждают.
– Как видишь, меня отметили, – Николай расстегнул телогрейку и отвернул правый край. Аня увидела орден и непонятную планку.
– Какой красивый, а это что за полоска?
– Я был ранен.
– Тебя ранило и куда?!
– Было дело, пуля в плечо попала. Аня, можешь мне объяснить одну вещь, – Николаю не терпелось узнать правду о Резаке, – у тебя есть кто-нибудь из парней? Серега Резак тут кого-то из-за тебя гонял.
– Ты и про это слышал. Ничего подобного, правда, ходил здесь такой, ребята его «Крысой» прозвали, но он мне отвратителен. Я слышала, он живет на Красной улице и недавно из армии пришел. Резаков его ненавидит, рассказывал, что его папаша в органах работает, после войны его, мол, в милицию направили.
– Я слышал Резак здесь шпаной руководит, когда меня забрали во время войны, он совсем еще салагой был.
– Да, действительно он вымахал, теперь выше тебя будет и про то, что со шпаной водится, я тоже знаю.
– Аня, скажи только честно, у тебя с Сережкой Резаком что-нибудь есть?
– Коля, нет же, – Анна, потупив взгляд, тихо промолвила, – я ведь тебя ждала.
– О, боже, Анютка, ты так сильно изменилась…
– Неужели так сильно, а если б случайно встретил, узнал бы? – улыбаясь, спросила девушка.
– Узнал, у тебя такие красивые глаза… Но ты и в правду, стала такая… – Николай с удовольствием покачал головой из стороны в сторону и нежно взяв ее руку, тихо сказал, – я раньше чувствовал, как ты на меня смотрела, но не понимал.
– Я первый раз тебя увидела, когда вы целой капеллой Резаковым дрова пилили и кололи. Мама моя тогда сказала: «Парнишка какой хороший, вот только со старшим Резаковым связался зря, затянет он его в свое воровское болото».
– Мама говорила, у Резака отец погиб.
– Да, Сережке на него похоронка пришла.
Николай, спохватившись, спросил:
– А твои, мать, отец, живы, здоровы?
– Папа погиб, на него похоронка пришла, а мама не вернулась с ночной смены, за станком ей стало плохо, вызвали врача, но поздно, – От горьких воспоминаний у Анны на глаза навернулись слезы.
– Прости, я не знал, – Николай, нежно обняв девушку за плечи, легонько прижал к себе, – как же ты одна жила все это время?
– Меня тетка родная к себе взяла, одно время я у нее жила, а два года назад вернулась в родной барак.
– Сочувствую, ты теперь круглая сирота.
Анна тяжело вздохнула и, посмотрев ему в глаза, спросила:
– Коля, а я тебе нравлюсь?
Он, не задумываясь, ответил:
– Ты мне и тогда приглянулась, но ты была совсем молоденькой.
– И до сих пор нравлюсь? – игриво спросила Анна.
– Аня, ты очень хорошая, и признаюсь четно, ты мне нравишься, – Николай крепче прижал к себе девушку. Поддавшись порыву и, уже не так смущаясь, она положила голову ему на плечо. Взяв ее лицо в свои ладони, Николай окунулся в омут красивых глаз. Анна едва заметно качнула головой и закрыла глаза. Он нежно прикоснулся губами к ее губам и почувствовал неимоверное притяжение к девушке.
Продружили молодые полгода и к осени сыграли скромную свадьбу. Молодая жена устроилась на фабрику, а Николай долго не мог найти постоянную работу. Ходил на товарную станцию, ворочал мешки с мукой и крупами, часто приходилось разгружать вагоны с углем. Наконец устроился грузчиком в речной порт, казалось, жизнь наладилась. В семье царили любовь и лад, но прошлое Николая не давало покоя властям. Сначала его частенько навещал участковый, но видя, что парень не лезет в преступное сообщество, постепенно отстал. Несколько раз Николая вызывали оперативники и интересовались жизнью: спрашивали о Резакове, который умудрился снова угодить за решетку. Буквально на днях Сергей Резаков с дружками ночью обокрал магазин на Красной улице, забравшись через окошко, в которое принимали хлеб. Унесли продукты, спирт, водку и через два дня Резакова с двумя дружками арестовали.
Николай был всегда категоричен, когда заходил разговор о политике и войне, он знал настоящую цену свободы и отношение госвласти к свободолюбивым людям, которые были у нее, как бельмо на глазу. Однажды на работе в разговоре между мужчинами с начальством, Николай принялся горячо защищать права рабочих и категорично высказался о советской власти. Кто-то тайно доложил куда следует, и вскоре Борисова задержали и препроводили в ГУГБ3, где ему пришлось выслушать обвинение в свой адрес, что он смелыми высказываниями подрывает основу социалистического строя. Наравне с основными обвинениями, ему предъявили связь с уголовниками и неблагонадежными людьми в плане политических взглядов.
Анна передала мужу вещи в тюрьму и, не добившись у власти разрешения повидаться, в слезах отправилась домой. Вскоре Анна осталась совсем одна, мама Николая после приговора суда над сыном, умерла – не выдержало сердце.
Николай вернулся из лагерей не скоро, то, что ему пришлось испытать на севере, тягостным бременем легло на всю оставшуюся жизнь. В 1953 году в Норильске, где отбывал наказание Борисов, в лагерях ГУЛАГа: Горный, Речной и Степной вспыхнуло восстание заключенных. Николай примкнул к группе штрафников, которые входили в один из главных очагов мятежников. Лагерное начальство не принимало справедливых требований политзаключенных и в том числе «воров», пытавшихся агитировать среди рабочих рудников. Воровские группировки рвались к «руководству» зонами. Воры выступили против «сук» и подняли остальных заключенных против системы ГУЛАГа. Несмотря на личные интересы, воры нашли правильные аргументы при выдвижении требований: об отмене принудительного труда, прав заключенных и тем самым заставили комиссию ГУЛАГа отменить существующую практику жестокого управления лагерями.
Восстание заключенных в Горлаге совпало по времени с междоусобной борьбой кремлевской верхушки, которая уничтожила Берию.
После объявленной заключенным амнистии в 1953 году, Николай с 58 статьей за плечами, под указ не попал, его держали в лагере еще пять лет, он вернулся домой только в 1958 году. С нескрываемой радостью и любовью обнял жену, его счастью не было предела, он понимал, что Анна любила его крепко, потому и дождалась.
Через год у Анны с Николаем родился сын, назвали его Алешкой, в честь фронтового друга.
Сергей Резаков в последнее время задержался на свободе, он стал чаще приходить к Борисовым, подружился с ними еще крепче и через полгода, когда у Алеши прорезался первый зубок, Николай, посоветовавшись с Анной, попросил Резакова стать крестным отцом.
В жизни у Николая сложились взгляды, в корне отличающиеся от убеждений Резакова. Если в целом заходил разговор о жизни, то обязательно, каждый из спорящих отстаивал интересы своей стороны. Николай сетовал на скудную и беспросветную жизнь простых людей, ютившихся в лачугах и бараках, а Резаков превозносил воровскую элиту, которая могла и умела поддерживать порядок среди людей. Поспорив в очередной раз, каждый оставался при своем мнении, и такие противоречия не мешали жить в дружбе. Резаков частенько угощал маленького Алешку сладостями: то леденцы принесет, то невесть откуда – мороженное. Анна сдержанно относилась к дружбе Николая и Сергея, она знала, что дерзкий Резаков никогда не набросится на человека, не разобравшись справедливо. Он не подобьет старшего друга Николая на безрассудный поступок. Каждый выбрал свой путь: муж тяжело переживал обо всем, что случилось с ним в жизни и, зачастую выглядел задумчивым, угрюмым, Резаков же прожигал свою жизнь, идя по ней легко и особо не напрягаясь. Посадят в тюрьму – ничего, срок не резиновый, все равно закончится. А вот Николаю в таком обществе с его убеждениями жилось трудно, где все делилось только на черное и белое. Потому Анна понимала его сердцем и всячески старалась уводить от мрачных мыслей.
Николай находил временную работу и с утра до ночи вкалывал, чтобы прокормить семью. Он часто виделся с другом Сергеем Резаковым и, сидя на крылечке барака, они обсуждали какие-то вопросы. Анна иногда наблюдала за ними и не могла понять, почему ее муж и крестный отец Алешки о чем-то горячо спорят.
Николай, поглядывая иногда на друга Сергея, ловил его взгляды, направленные на Анну. Он уже давно знал и чувствовал, что его жена нравится Резакову, но Сергей никогда, даже при сильном опьянении не позволял себе переступить черту. Вот так и жили два друга в ожидании чего-то непредсказуемого, и каждый понимал, что рано или поздно в их дом снова постучится беда, и она таилась, ждала, когда подвернется удобный для этого момент.
Однажды в воскресный день к бараку подъехал «воронок», из него вышли сотрудники милиции и направились к квартире, где проживала семья Борисовых. Резаков заметил в окно, как «легавые» вошли в двери к другу Кольке и понял, что его забирают и возможно надолго. Николай словно ждал их прихода, молча, оделся, взял старый чемоданчик с приготовленными вещами, обнял, поцеловал жену Аннушку и маленького сына. Под конвоем вышел на улицу где уже собрались любопытные соседи. Анна стояла на крыльце и, зажав в одной руке платок, утирала неудержимые слезы, а другой рукой прижимала к себе сына. С горечью в сердце и с мокрыми от слез глазами, провожала она до «воронка» родного человека. Алешка не мог тогда еще знать, на какое время покидает их отец, но Анна знала точно – не на один год. Николай, перед тем, как запрыгнуть внутрь фургона, обернулся и улыбнулся. Вот таким она запомнила его на долгие годы: добрым, молодым и с прощальной улыбкой на губах.
Шли годы. К власти в стране пришел генсек Хрущев, и народ стал ощущать политическую оттепель. Много людей было реабилитировано после сталинских репрессий, но были и такие, кого государственная рука продолжала удерживать в лагерях, в их число входил и Николай Борисов.
Алешка рос и с утра до вечера носился с ребятами по улицам, благо из соседних бараков собиралось много мальчишек и девчонок. Ему было невдомек, почему мама, уткнувшись в подушку, часто плачет по ночам. Разве подрастающий мальчишка мог понять, почему отца, которого он не помнит, так не жалует существующая власть и при удобном случае отрывает от родной семьи и закрывает на долгие годы в лагеря. Но зато мама часто рассказывала, как он воевал на фронте, как его ранило, и Алешка гордился отцом, хотя его не было рядом. Открывая старенький шифоньер, он бережно трогал орден «Красной звезды» висевший на лацкане пиджака и медали «За отвагу» и «За боевые заслуги». С интересом рассматривал пулю, которой по рассказу мамы, отца ранило на войне.
В ожидании тянулись долгие дни, месяцы и годы. Письма от Николая приходили редко, и Анна с надеждой выглядывала в окно, когда же почтальон пойдет мимо, но увидев в очередной раз, как он отрицательно мотает головой, тягостно вздыхала, садилась на стул и, прижав руку к глазам, не могла унять горькие слезы.
Алеша, заметив тоскливые и заплаканные глаза матери и понимая, почему она горюет, подошел и, прижавшись к ее плечу, тихо успокаивал:
– Мам, завтра придет письмо, вот увидишь, с папкой все хорошо, не переживай за него, мам.
Анна, обняв сына, успокоилась и, взглянув ему в глаза, сказала:
– Да, да, сынок, как любил шутить наш папка, чернила не успевают высыхать, потому так долго идут до нас письма.
– Мам, а когда мы к нему поедем?
– Как только разрешат свидание. Вот подкопим денег, дождемся письма и поедем к нашему папке.
Шли дни, она жила от письма до письма. Дождливая, серая осень сменялась зимой, затем приходила долгожданная весна, наполненная душистыми запахами сирени, врывающимися в открытые створки окна.
Сергей Резаков со стороны своего барака часто видел, как Анна, стояла у открытого окна и, устремив тоскливый взгляд, высматривала кого-то на улице. Резаков тяжело вздыхал, он знал, кому предназначен этот взгляд, полный любви и отчаяния.
Резаков осознавал, что стал более осторожным, видимо в последний срок прибавилось жизненной мудрости. Ранее случалось, сходил на дело, спустил деньги в кабаке с друзьями и подругами, а затем опять в разнос, в общем, жил от одной кражи до другой. А теперь старался заводить знакомства аккуратно, с кем попало не пил, и на дело не шел, долго готовился. Но зато стал чаще играть в карты и когда срывал крупный банк, вот это был кураж! Снова собирал друзей и подруг, куролесил с ними до последней копейки. Соседи, наблюдая за такими гулянками, догадывались, Сережке Резаку либо в карты фартит или дружок освободился, и они на радостях устроили пир на всю Черную улицу.
Весной, когда бараки утопали в вишневом цвету, девушки с парнями собирались под окнами на лавочках, там допоздна звучали песни под гитару или аккордеон. Молодые парочки скрывались за листвой, за которой доносились шепот или причмокивания от сладостных поцелуев.
Анна с легкой улыбкой иногда наблюдала, как Резаков чудит, весело балагурит, шутит и, пощипывая девушек, привлекает их задушевными песнями. Сын Алешка любил его за доброту, за дерзость, за умение находить подход к ребятне. Если Резак в куражах, то не обделял ребятишек вниманием, всегда давал сладости или какие-нибудь игрушки. Однажды, играя во дворе в футбол, пацаны нечаянно запустили мяч в соседский огород к сварливому мужику. Он не раз ругал и предупреждал ребят, что заберет и не отдаст мяч, вот и на этот раз мальчишки упрашивали ворчливого дядьку.
– Дяденька, киньте мяч.
– Все, доигрались сорванцы, все грядки мне мячом помяли. Больше не увидите его.
– Дядь, ну пожалуйста, – упрашивали ребята, – мы больше не будем.
– Нет, я сказал, ищите другое место для игры.
Вдруг раздался знакомый голос, к штакетнику подошел Резаков.
– Слышь, Миха, – мяч пацанам верни.
– Серега, не заступайся, посмотри, они мне все грядки испортили.
Резаков достал из кармана штанов денежную купюру достоинством в три рубля и, протянув ее Михаилу, сказал:
– Да, ладно тебе, это же детишки. На вот тебе за издержки, покроешь свои убытки.
– Я сказал, нет!
– Ну, ты и чморина! Если с мужиками в неладах живешь, так не перекидывай на пацанов свою злость. Не отдашь мяч, башку тебе сорву и отдам пацанам, пусть гоняют вместо мяча, – разозлившись не на шутку, пригрозил Резак.
Сосед нахмурился и, опасаясь, что Резаков может исполнить свою угрозу, бросил мяч за штакетник.
Сергея кое-какие соседи побаивались за крутой нрав и бесстрашие. Кто-то не сомневался, если он вынет из-за голенища сапога финку, то может довести дело до конца, потому старались не перечить жигану. Лешка с благодарностью взглянул на Резакова.
– Если что, крестник, обращайся. Обидят, сразу мне говори, не тяни с разборками. Я батьке твоему обещал, что с тобой все будет в порядке.
– Ладно, дядь Сереж, – согласно закивал Алешка.
– Я сколько раз тебе говорил, называй меня просто Серегой, я же твой крёстный. Не перевариваю я этих: дядя да тетя. Понял, Леха, чтобы я больше от тебя не слышал, что называешь меня дядей.
Улыбнувшись, Лешка, молча, кивнул и метнулся к мальчишеской группе, нетерпеливо ожидавшей, погонять с ним мяч.
Резаков любил «гарцевать» по Юному городку, как обует хромовые прохаря4, приспустит их гармошкой и идет по улице. Наденет лепеху5 со шкарами6 и выглядит, словно магазинный манекен. Дерзко прищурит глаза и, наигрывая на гитаре блатную мелодию, собирает толпу парней и девчонок. Но, пожалуй, для Резакова самым любимым развлечением была игра на аккордеоне. Сядет на крыльцо, растянет меха и польется задорное танго «Брызги шампанского», плавно переходящее в «Амурские волны» или необычайные французские мелодии. Вот тогда во дворе его барака собиралась не только молодежь, но и взрослые и даже старики. Некоторые из старожилов помнят, как отец Сергея также собирал во дворе соседей и радовал их своей музыкой, он же и научил Сергея играть на гитаре и аккордеоне.
Приходила Анна и слушала, как Резаков виртуозно исполняет музыку. Он закрывал глаза и, слегка наклонив голову, плыл вместе с мелодией. В такие мгновения казалось, не его шустрые пальцы исполняют шедевры, а кто-то незримый манипулирует с клавишами. Потом, как правило, поступают частные заявки и пожилые люди, поблагодарив Сергея, расходятся по своим дворам. Над бараками и улицей до поздней ночи раздаются задорные песни: от уркаганских, содержащих блатные слова, до тоскливых, мучительно входящих в сознание песен. Анна всегда ждала этого момента и, представив, как ее любимый Коля сейчас тоскует, стояла со слезами на глазах и слушала вкрадчивый голос певца. Резаков понимал ее состояние и вкладывал в слова и голос столько нежности, что они брали за живое. Только через изумительную мелодию и красиво произнесенные слова, можно донести до сердца этой женщины, как ее любят двое мужчин на свете, это ее муж Николай и он – Сергей Резаков.
На Филях на Черной улице подрастала детвора, впитывая, как губка поступки и наказы взрослых парней и мужчин. Примеров было множество: одни попадали в тюрьмы, другие выходили из лагерей и кругом существовал негласный людской закон. Продал, наябедничал, струсил – в изгои. Своровал у своих – объявят «крысой». Унизил, оскорбил, надругался над девушкой – получишь перо в бок или такого подонка опустят ниже «тротуара». Отругал кто-то из молодых пожилого человека, в этот же день ему вставляли таких «пентюков», что желание оскорблять взрослых сразу пропадало. Государственная власть – она, конечно, обладает силой и умением подавить любые действия в несоблюдении законов. Но исполнение, как таковых, не многие принимали за основу, те, кто неоднократно побывал в лагерях, вели свою политику, отличавшуюся от основной. Свежи в людской памяти: война, голод, разруха, репрессии и огромные лагерные срока. Не все были жуликами или просто попавшими на срок по уголовной статье, были и такие, кто осуждал действия советской власти в отношении политических наказаний. Таких людей власть держала за колючей проволокой, а выпустив, давала немного вздохнуть свободного воздуха и по новой отправляла в холодные, мрачные, лагерные бараки. Одним из этих людей и был Николай Борисов.
Глубокой осенью Анне, наконец-то пришло долгожданное письмо, в котором Николай сообщил, что ему разрешили общее свидание, которое состоится через два месяца, то есть в январе. Анна места себе не находила, получив радостную весть. Она выскочила на улицу и покричала сына, но Алешка где-то пропадал с друзьями. Она обошла несколько бараков и, увидев друга Лешки – Витю Валёного, спросила:
– Витюша, ты моего, случаем не видел?
– Теть Ань, он пошел с пацанами к дворцу Горбунова, говорят, кино классное привезли, сегодня вечером покажут.
– Передай ему, если увидишь, письмо от отца пришло, пусть срочно бежит домой.
– Хорошо тетя Аня, передам.
Анна скопила деньги, теперь хватит на дорогу туда и обратно. Продуктов набрала побольше, хорошо сын с ней поедет, поможет с поклажей, передадут отцу передачку. Ехать нужно в далекую Сибирь. В последний момент начальство переиграло и вместо общего свидания, Николаю разрешили личное на целые сутки. Одно плохо, свидание будет проходить в вагончике, где днем семья окажется на виду у людей. Ну, да ладно, согласилась Анна, ей бы взглянуть в любимые глаза, обнять нежно, да прикоснуться к его губам.
Сын совсем не знает отцовской ласки, но по рассказам матери Алешка понимал, папка всегда его ждет и любит, хотя находится далеко от семьи. Папа у них самый лучший, как можно забыть его спокойный голос, ласку и заботу. Анна никогда не забудет, как муж, сильно простудившись, утром собрался на работу. С температурой, еле стоя на ногах, подался зимой по холоду. Денег в семье не было, даже не на что хлеб купить, занимала у соседей, а Коля гордый, не хотел в долг брать, не любил, вот и пошел больным на работу. Пришлось Анне к Резакову идти за помощью, он как услышал, так раздетый и бросился на улицу. Увидел друга Кольку, присевшего в сугробе, взвалил на себя и притащил домой. Потом ругал его, но мягко, по-дружески. Сергей ушел, а вечером принес две авоськи с продуктами и еще положил на стол деньги.
Анна тоже гордая, ей чужого не нужно.
– Сергей, за продукты большое спасибо, а деньги забери.
– Ты хочешь, чтобы он, как я, пошел воровать, чтобы прокормить вас, – Резаков указал на больного Николая и осуждающе продолжил, – деньги не пахнут, ты его сначала на ноги поставь, да мальчонку, как следует, накорми, потом будешь мне высказывать, нужны тебе ворованные деньги или нет.
Хлопнув в сердцах дверью, Сергей ушел. Могла ли Анна в тот момент возразить Резакову, когда в доме действительно было голодно, потому подумав, осталась благодарна Сергею за помощь.
На поезде ехали несколько суток. Вот и станция, на которой выходить, да еще пришлось ждать автобус, чтобы доехать до поселка, где Николая содержали в лагере. Вагончик для свиданий размещался между колючими заборами и, чтобы в него попасть, нужно под конвоем пройти вдоль запретной полосы. Если заключенный без разрешения выйдет из двери вагончика, то окажется под прицелом карабина часового. Вагончик был разделен на две половины, в одной проходили личные свидания, а в другой общие.
На счастье Анны и Лешки в этот день личное свидание полагалось только Николаю, так что они целые сутки могли наслаждаться долгожданной встречей. Внутри было натоплено, буржуйка в углу еще дышала жаром. Разложили вещи, выложили продукты, и стали ждать Николая. Лешка через зарешеченное окошко посмотрел в зону и увидел несколько деревянных бараков и так как на улице стоял сильный мороз, над трубами вился дымок. Основной лагерный люд находился на работе в объектовой зоне, где проводилась вырубка леса. Николай в этот значимый для него день был освобожден от работы.
За дверью послышался скрип снега и с клубами холодного пара в вагончик вошел арестант в ватной телогрейке и шапке-ушанке. Анна бросилась к мужу и, обхватив руками шею, прижалась к его груди. Затем слегка отстранилась, стала неистово целовать лицо. Николай ловил ее губы и, блуждая глазами по лицу, не мог наглядеться, затем подошел к сыну, ласково потрепал его по волосам и прижал к себе. Сын ощутил щетину на небритых отцовских щеках, когда холодные губы прижались к его лбу.
– Родной ты наш, похудел, осунулся, – Анна, поглаживая мужа по плечу, пригласила сесть за стол.
Алешка, еще стесняясь отца, все же заулыбался и, поддавшись настроению матери, весело сказал:
– Ничего, пап, мы тебя сейчас откормим, смотри, сколько мы еды привезли.
– Ты мой хороший, – произнес ласково Николай, – главное, что вы здесь, – и нежно притягивая сына к себе, добавил, – Алешенька, ты так сильно вырос.
Сын доверчиво взглянул на отца. Буквально несколько минут назад, папка, казавшийся ему таким далеким, чужим, смущенным и одиноким, вдруг стал родным и близким.
– Пап…
У Лешки не нашлось слов, непроизвольно защипало в глазах. Он прижался к отцу и, стыдясь выступивших слез, зарылся лицом в его куртку. Анна сидела и, утирая платочком глаза, молча, смотрела на мужа и сына. Она сейчас по-настоящему жила временем, отведенным на встречу. За этот момент, когда видела их вместе, Анна была готова отдать жизнь. У горячо любящей жены и матери при виде этой сцены из глубины души вырвалась волна избыточных чувств, она присоединилась к любимым и родным, нежно их обняв. Пусть всего лишь на сутки, но они были вместе, этот миг для нее был самым счастливым за последние годы, когда ее разлучили с мужем.
В вагончик ввалился офицер в овчинном полушубке и завязанной под подбородком шапке-ушанке.
– Ух, морозище-то какой, вот она, Сибирь-матушка. Ну, что, граждане, общаетесь?
Николай, как было положено, встал из-за стола перед проверяющим офицером.
– Да, гражданин начальник.
– Издалека родные пожаловали?
– Из Москвы.
Офицер взглянул на симпатичную женщину, на осужденного Борисова, затем на парнишку и что-то прикинув в уме, поманил его пальцем. Лешка поднялся с табурета и подошел ближе к офицеру.
– Малой, ты бы оделся. Пойдем, прогуляемся, пусть мамка с папкой пообщаются, а ты пока в караулке посидишь с моими солдатами.
Лешка взглянул на смущенных родителей, как бы спрашивая у них совета, но поняв в чем дело, суетливо засобирался.
– Борисов, за порог ни на шаг, часовой на посту, если пойдешь без сопровождения по тропе, откроет огонь, – предупредил офицер, – и чтобы никаких перекидов в зону не было, иначе прекращу свидание и пойдешь в изолятор.
Николай благодарно кивнул и офицер с Алешкой вышли из вагончика. Пока шли к караульному помещению по тропе нарядов, Лешка с удивлением разглядывал обстановку. Столбы с натянутой колючей проволокой, внутри самой зоны стоят бараки. Вот мимо охранников через ворота проехала подвода с грязной бочкой, наполненной отходами из столовой. Лошадью управлял пожилой мужчина, заключенный из хозобслуги. Быстро смеркалось. Вдруг к воротам с противоположной стороны зоны под конвоем солдат стали подходить заключенные. Начался съем с работы. Осужденные выстраивались по пять человек в шеренгу и солдаты тщательно их обыскивали с головы до ног, чтобы не пронесли в жилую зону запрещенные продукты или предметы. «Пятерка» из зеков проходила в превратную зону, за ними закрывали ворота и запускали в зону.
Алешка обратил внимание на некоторых заключенных, которые показывали пальцами на лошадь, проезжавшую мимо, и громко смеялись. Когда возничий натягивал поводья, лошадь обнажала зубы, на которых стояли большие коронки из тонкого металла. Отполированные фиксы блестели, отливая золотистым цветом. Зэки загоготали и, не сговариваясь, повернули головы на стоящего поодаль офицера. Стало понятно, почему они смеялись: когда офицер с массивной, отвисшей челюстью зачитывал осужденных по карточкам, Лешка увидел на его зубах золотые коронки.
– Вот твари! – возмутился офицер, догадавшись над чем надсмехаются зэки, – и, замахнувшись на возничего, заругался, – ах ты скот поганый, вздумал надо мной потешаться!
– Гражданин начальник, я не виноват, это не я поставил фиксы.
Офицер, сопровождавший Лешку, тоже рассмеялся и обратился к коллеге лейтенанту.
– Семеныч, а что, вроде похож…
Толпа заключенных разразилась смехом.
– Прекратить разговоры и смех, – скомандовал начальник конвоя и крикнул возничему, – уматывай отсюда быстрее и чтобы через пять минут снял, эти чертовы коронки.
Заключенных продолжали заводить в зону, но увидев не весть, откуда взявшегося мальчишку, они приветливо помахали ему руками, одетыми в рукавицы. Вдруг Лешка заметил, как из лесу прилетела большая черная ворона и села на ворота. Один из заключенных крикнул в зону.
– «Пятак», смотри, твой «Сынок» прилетел.
– Мужики, у кого есть краюха, дайте Сынку, я потом отдам, – попросил Пятак, стоявший за рядами колючей проволоки в жилой зоне. Заключенный достал из кармана телогрейки корочку хлеба и кинул на снег. Ворона, взмахнув крыльями, слетела с ворот и, ухватив клювом хлеб, вспорхнула и улетела в сторону леса.
– Что, весело у нас? – спросил Лешку улыбающийся офицер.
– Мне поначалу как-то страшновато было, но конь рассмешил. А что, этот Пятак ворону приручил?
– Здесь не то, что ворону, пауков приручают.
– Как это пауков? – удивился Лешка.
– Летом в изоляторе пока заключенные наказание отсиживают, от безделья мух ловят и пауков подкармливают, вот так и приучают. Постучит зэк пустой кружкой по полу, а паук тут, как тут – на обед прибежал.
– Здорово, как в цирке, – восторженно отозвался Леша.
– Еще хлеще бывает, – весело произнес офицер, запуская паренька в натопленное караульное помещение и оставив мальчишку с солдатами, забрал нескольких в наряд и поспешил менять постовых.
Лешка, от нечего делать, переговаривался со служащими, а когда немного обвыкся, стал рассказывать разные истории. Незаметно за разговорами прошло два часа, нужно было идти в вагончик, а то совсем стемнело. Пришел офицер со сменившимися караульными солдатами и увел Лешку к родителям.
Заканчивались сутки, отведенные на свидание, семья стала прощаться. Мама утирала слезы, а Алешка сидел и смотрел сквозь зарешеченное окошко в зону. «Вот, снова людей с работы ведут, а мы с мамой домой поедем, – думал Леша, провожая взглядом заключенных, – врут люди, ничего о них в книгах не пишут. Как же они там живут? Без жен, без детей. Папка…»
Сын поднялся с табурета и подошел к отцу.
– Пап, ты скоро домой приедешь, когда тебя отпустят?
– Еще долго сынок. Нам всем нужно потерпеть. Будь маме опорой. Слушайся ее, кроме тебя, ей некому помочь. Будет тяжело, Сережка твой крестный поможет, увидишь его передай от меня большой привет.
– Пап, мама говорила, ты же не такой как Резак, не воруешь, а за что тебя тогда посадили?
– За свой язык, за то, что молчать не могу, когда другие воды в рот набрали. Понимаешь, о чем я говорю?
Алешка отрицательно замотал головой.
– Подрастешь, поймешь. Ты только маму нашу береги, в беде не бросай. Алешенька, сынок, пообещай мне.
– Хорошо, пап, приезжай скорее.
Николай обнял сына и, отстранив от себя, поцеловал в щеку. Затем на прощание поцеловал жену и перед тем, как выйти, сказал:
– Родные мои, я люблю вас, не забывайте меня, – и с навернувшимися на глаза слезами, пошел за офицером.
Глава 3
Путешествие к Черному морю
Шло время, Алешка вырос, окреп и превратился в плечистого жилистого парнишку. Наступила весна, ворвавшись на Черную улицу со звонкими капелями и весело журчащими ручейками. Лешка стоял за углом барака и наблюдал за матерью, одетой в старенькую, белую кофту, она развешивала белье во дворе и, чувствуя, что сын наблюдает за ней, спросила:
– Леша, ты чего-то хотел, куда собрался?
– К Витьке пойду, мы сегодня с пацанами собираемся в Горбунова, фильм классный показывают – «Бродяга» называется.
– Сынок, сходи сначала за молоком, я тесто заведу, оладушек пожарю. Деньги на комоде под скатеркой.
– Мам, дашь на кино?
– Отсчитай и возьми на билет.
Лешка, молча, продолжал смотреть на мать, и чувствовал, как его грудь распирает от гордости. «Красивая она у меня, молодая и смелая. Тяжело ей без папки. Эх, достала такая жизнь. Мама… Моя добрая и родная мама».
Лешка, тряхнул головой, вышел из-за угла барака и направился домой. Парнишка опешил, увидев сидевшего на крыльце своего крестного, который, смоля папироской, поглядывал на Анну.
– Здорово крестник.
– Привет, а ты что с утра на мамку пялишься? – Лешка выразил открытое возмущение, он уже давно заметил, что Резаков неравнодушен к его маме.
– Не понтуйся Леха, не отобью я твою мать у своего лучшего друга, – и как бы спохватившись, что ляпнул лишнего, поправился, – не переживай, Аннушку я в обиду ни кому не дам. Я что пришел-то, Толяна Соколова с Красной улицы знаешь?
– Крысу, конечно знаю.
– К вечеру огольцов своих собери, а я братву и мужиков подтяну, надо этих вурдалаков с Красной улицы уму-разуму поучить.
– Махаться будем?! – удивился Лешка.
– Молодняки ради понта побудут рядом, а мы, повзрослее, Красноулинским салазки будем сворачивать.
По праву на Черной улице вся шпана находилась под руководством Сереги Резакова и только он мог быть судьей в серьезных разбирательствах.
– Заметано, Серега, я приведу своих. А где «махалово» будет?
– У Москвы-реки рядом с кафе.
Анна поднялась на крыльцо и услышала конец разговора Сергея с сыном.
– Леша, что еще удумали, решили драку затеять? А ты, Сергей, на что парня подстрекаешь.
– Чтобы наших девчонок и девушек оберегали, а то псари с Красной совсем оборзели уже в наглую девок щупают.
– Постыдился бы при мне и ребенке такие вещи говорить. Сережа, не сбивай Лешку с толку.
– Аня, все будет нормальненько, проучим борзых. Ты сама-то, разве забыла, как эта тварь к тебе свататься приходил.
– Соколов?
– Конечно же, он. Эта гадина своих молодняков подбивает, чтоб они на нашей улице королями себя чувствовали. Ты не переживай, мы по своему с ними разберемся. Лешку в драку я втягивать не стану.
Пока мама разговаривала с Резаковым, Леша пошел в дом за деньгами. Он машинально заглянул в приоткрытую дверцу шифоньера и увидел отцовский пиджак. На правой стороне красовался орден «Красной звезды». В какой раз он смотрел на него и думал: «Интересно, орден у бати не отобрали, оставили».
Из бокового кармана торчал уголок фотографии, и Леша еще раз посмотрел на снимок: на перроне вокзала стояли мать и отец, оба молодые, красивые. «Батя, батя, что же с тобой случилось? На последней свиданке так и не сказал кто ты на самом деле. Урка или герой войны. Если герой, то почему тебя не простили за какой-то прогул, а после победы отправили в Сибирь. Я же помню, как ты нам с мамой рассказывал на свиданке, как воевал, как тебя ранило, как за подвиги наградили. Почему, бать, за что? Ты же никого не предал, так почему тебя не простили, почему не выпускают? Непонятно все это, Резак говорил, что уркагану освободиться проще, чем таким, как мой отец. А я так себе думаю, это власти предали моего батю, а не он».
Так уж повелось в стране советов, в любом городе есть улицы: Красные, Черные, Большие, Широкие. В Москве на Филях на одной улице группировались товарищи, а на другой кенты. Следили за обстановкой четко, держа в кулаке, потому местные строго соблюдали порядок и не пускали чужих на свою территорию. Били всех подряд, даже краснопресненских, которые вели себя дерзко в отношении черноулинских. Собирались сообща и назначали место, где будут отстаивать свои интересы. Лидером Красной улицы считался Толя Соколов, говорят, он не боялся ни Бога, ни Черта, потому вел себя так дерзко. К тому же он не мог простить Резакову девушку, которая ему понравилась, но впоследствии вышла замуж за какого-то фронтовика-штрафника. Соколов был старшим сыном военного и старая обида на черноулинских пацанов, не утолив в нем жажды мщения, порой всплывала с такой силой, что из чувства отплаты ему приходилось вылавливать жуликов из неблагонадежной улицы. Иногда обе стороны сталкивались в страшных драках, а затем на время претензии друг к другу прекращались.
Семь близких друзей из окружения Лешки Борисова с утра, собрав деньги, послали Витьку Валёного за билетами. Индийский фильм «Бродяга» уже показывали в кинотеатрах Москвы, и вот, наконец, дворец Горбунова дождался своего дня. Что там творилось с утра… Это было нечто. Стиляги, одетые по последнему писку моды, выстраивались в ряд, хвост которого заканчивался за пределами кинотеатра. Хулиганистые парни и пацаны с разных улиц осаждали двери и лезли без очереди. Тут и там слышались возгласы и просьбы:
– Петруха, возьми на нас пару билетов.
– Аленка, мы здесь, на меня и Маришку бери.
– Ага, щас, проси больше, штук пять, – дразнился кто-то в ответ.
– Витек, не пускай этих козлов, а то билетов на всех не хватит.
Последняя фраза прозвучала как сигнал, людская очередь расстроилась, и уже возле дверей в кассу собралась большая толпа. Внутренний зал был забит до отказа: девчонки в белых туфельках и накрашенными губками, жались к стенке, уступая напористым молоденьким хулиганам с едва пробившимися усиками.
Витек Валеный с победным видом выскочил из толпы. Взмокший от пота, в измятой рубахе, он горделиво потрясал добытыми билетами, крепко держа их в руке.
«Борисенок», так пацаны между собой кликали Лешку, объяснил друзьям, что к вечеру всех черноулинских жиганов ожидает крутое разбирательство с красноулинскими. Сам Резаков созывает шпану и неоперившихся пацанов, придет он с близким корешем Мотей. Сходка состоится на Москве-реке на пятачке возле кафе, где собирается вся местная шпана, чтобы попить пиво, поесть воблу, да посудачить о жизни. Туда же приходили все жлобы и с Красной улицы. Соколов-Крыса никогда не ходил один в кафе, его всегда сопровождала толпа и не дай Бог ему появиться здесь с «малым войском», сразу скулы свернут набок.
По плану Резака и Моти вся подготовка должна проходить тихо: на соседних улицах расставят огольцов и, если что при подъезде милицейских машин дали знать остальной братве.
Резаков и Соколов, встретившись накануне, обсуждали условия драки: кастеты и свинчатки в сторону, хоть один достанет нож, того сразу без разговора в реку. Лидеры начнут жестоко драться и не важно, пойдет кровь или нет, затем обе стороны сойдутся в битве. Естественно, победителями будут считаться те, кто обратит неприятеля в бегство.
Соколов – здоровый парень и по возрасту старше Резакова, но Сергей прошел жизненную школу в лагерях и тюрьмах, где иногда приходилось отстаивать свои интересы кулаками, а то и заточкой7. Сцепившись в ожесточенной драке, лидеры прощупывали, кто окажется проворней и сильней. Соколов кружил, вылавливая удобный момент, чтобы конкретней врезать Резакову, но Сергей, закаленный в уличных боях, сразу раскусил тактику Крысы и ловко уворачиваясь от ударов, доводил противника до бешенства. И вот, Резаков ринулся в бой, Крыса отпрыгнул, но, не успев сгруппироваться, получил сильный пинок в бок. Пока он отвлекся на боль в ребрах и отплевывался кровью, Резаков с левой руки мгновенно нанес ему такой крученый удар в челюсть, что Крыса, теряя равновесие, зашатался. Следующий удар кулаком в печень свалил с ног здоровяка, и в тот же миг разразился звериный рев толпы, это черноулинские ринулись в атаку.
Со стороны для случайных прохожих и посетителей кафе все смотрелось ужасающим: парни махали кулаками, словно кувалдами, пинали тела ногами, а иные, рыча, впивался зубами противнику в ногу. Трое парней сшибли с ног неприятеля и добивали его ногами. Слышались визги, бешенные восклицания. Все слилось в монотонный шум, но изредка из разъяренной толпы доносились короткие фразы:
– Черные, отсекайте Крысу с его кодлой! Пацаны тесней, не давайте себя разъединить! Вон тому рыжему дайте дружней по мусалу, а то эта собака здорово машется.
