Страница 3 из 10
Когда я прилетел в Салехард и зашел сообщить об этом в управление строительства, то там сделали большие глаза, будто ничего не знают. Хотя ежедневно главному инженеру управления передают сведения по каждой буровой и не знать о «переезде» одной из них он просто не мог.
– Почему председатель поселкового совета, местная власть, хозяин этих мест дает подобное разрешение?
– Вероятно, пообещали денег на строительство дома. Или ещё что-нибудь в этом роде. Он ведь нищий и живет исключительно за счет богатых ведомств. Нищая власть, которой приходится ходить к богатым «дядям» и просить что-то построить. Зачем они будут ссориться?
Или еще. Включили меня в комиссию по оценке уже имеющихся разрушений почвы и растительности. Были в этой комиссии и председатель Агропрома Ямало-Ненецкого округа, и зоотехник из Яр-Сале. Летали мы по Ямалу, опускались возле стоянок оленеводов и спрашивали, очень ли мешают геологи и буровики, сильно ли разрушают пастбища. Нередко попадались оленеводы, которым трудно было ответить на вопрос, и за них отвечал зоотехник. Он говорил, что никакие геологи не мешают, а после вездеходов ягельники отлично восстанавливаются. Но я-то знаю, что в сухую погоду достаточно один раз проехать по ягельнику, как он рассыпается и погибает. А отрастает по миллиметру в год. Оказывается, он этих прописных истин не знал.
Интересно выступил и председатель агропрома округа. Он оценил поврежденные на Ямале пастбища в 9 рублей за один гектар, отнеся их к бросовым землям. И даже представители Мингазпрома, которые, естественно, старались уменьшить стоимость поврежденных земель, не ожидали такого. Они-то оценивали один гектар минимум в 3—4 тыс. рублей. Вот такие дела. Оказывается, на Ямале пастбищ нет – одни бросовые земли. Интересно, где же пасутся 200 тыс. оленей?
Уже потом мы пересчитали, и у нас получилась стоимость около 15 тыс. рублей за один гектар. А если эти деньги умножить на миллионы разрушенных гектаров? Так что экономика и экология идут рука об руку.
Журнал Президиума АН СССР «Энергия: экономика, техника, экология», №1, январь 1990 г.
Беседа состоялась в августе 1989 г., Москва.
Наша экспедиция подошла к концу. Но прежде, чем разъехаться по своим странам и проинформировать общественность о результатах, эксперты хотели встретиться с представителями тех организаций, которые связаны с освоением Ямала. Что они думают о возможных последствиях, как и когда собираются начинать работы? Больше всего природа страдает при строительстве трубопровода и промышленных объектов вокруг него, поэтому мы решили встретиться с заместителем министра Миннефтегазстроя СССР Иваном Ивановичем Мазуром, чтобы познакомить его с выводами экспертной группы и задать некоторые вопросы. Авторский текст Владислава Ларина.
Владислав Ларин (эколог и журналист, СССР): Иван Иванович, наша группа только что вернулась с Ямала, где изучала возможные последствия его хозяйственного освоения. Ваши люди со своей техникой ещё не пришли на Ямал, пока там работают геологи и буровики, и все-таки разрушения уже сильно заметны. В каком состоянии сейчас дела, связанные с будущим полуострова? Когда планируется начало промышленного освоения запасов газа?
И. И. Мазур: Наше министерство занимается строительством трубопроводов, в год мы строим примерно 22—23 тыс. км. Для сравнения, в 1988 г. все остальные страны построили немногим более 30 тыс. км трубопроводов. Кроме строительства трубопроводов наша отрасль также обустраивает промзону, строит жилье – короче, полностью обеспечивает функционирование трубопровода. Всего у нас работают 470 тыс. человек – по стране и за рубежом.
Будущее советской газовой промышленности связано с Ямбургом и Ямалом – это очевидно. Но сейчас в нашей стране активизировалось движение «зеленых». Некоторые страны уже прошли пик этого движения, у нас же оно к этому пику только подходит. Учитывая требования «зеленых», осуществление ряда проектов приостановлено. Это относится и к Ямалу, где экологические проблемы переплелись с социальными особенно тесно, и без их совместного решения дальше работать нельзя. Наше общее мнение – старые методы работы сейчас не подходят. Начинать освоение можно лишь после решения всего комплекса вопросов, связанных как с сохранением тундры, так и с жизнью коренных народов этих мест.
У нас в Советском Союзе недавно сформировано новое правительство и связанные с освоением Ямала вопросы своего решения ещё не нашли. Пока нет новой энергетической программы, не утверждены планы на XIII пятилетку до 1995 г., нельзя что-либо определенно сказать. Только после утверждения планов можно будет говорить о сроках, темпах и объёмах освоения.
Во-первых, в настоящее время форсировано ведутся научно-исследовательские работы на Ямале, в августе 1989 г. на Ямбурге прошел международный симпозиум, в котором участвовали ученые из США, Канады, других стран. Это поможет лучше учесть опыт освоения Аляски, когда мы придем на Ямал. На Бованенковском месторождении мы создаем полигон, где вместе с западными фирмами будем вести исследования с целью получить безопасную технологию ведения работ.
Во-вторых, мы начали строительство для местных жителей, чтобы компенсировать ущерб от освоения месторождений полуострова. Мы изымаем землю под строительство, но возмещаем связанные с этим потери. В денежном выражении компенсация составит примерно 500—600 млн. руб. Сейчас эта цифра уточняется. Затраты на охрану и восстановление после строительства природы Ямала сейчас оцениваются в 1 млрд. руб., но они, скорее всего, будут больше. Это примерно соответствует затратам на Аляске.
Эрик Шие (профессор биологии из Швеции): Вы считаете возможным десятилетний мораторий на освоение ямальских месторождений газа? Я считаю, что столько времени потребуется для детального изучения природы региона.
И. И. Мазур: Сейчас на Ямале работает государственная экспертиза, проводимая специалистами из Госкомприроды СССР. Она определит, сколько времени надо для исследований. Мое мнение – эту работу можно сделать за 3—4 года совместными усилиями специалистов разных стран.
Михаэл Гранлёв (переводчик и эколог из Швеции): Нужно ли разрабатывать запасы на Ямале, учитывая освоенные месторождения в других местах? И второе – не заставляет ли вас план делать то, в чем нет никакой нужды? Скажем, осваивать новые месторождения?
И. И. Мазур: Это скажет государственная экспертиза. У нас в стране сейчас курс на сбережение ресурсов, так что никакого могучего роста добычи мы не планируем. Надо более эффективно использовать то, что добываем. Эта же концепция заложена в обсуждаемую энергетическую программу. Вот когда она будет принята, тогда мы и посмотрим – сможем её выполнить без Ямала или нет. А насчет плана – сейчас ученые рассматривают альтернативные варианты, исходя из их выводов мы будем планировать будущее развитие. Мое мнение, что без газа с Ямала мы не обойдёмся. Другой вопрос – когда он нам понадобится. Это решит экспертиза.
Владислав Ларин: Как сопоставляются разведанные запасы газа на Ямбурге и на Ямале?
И. И. Мазур: Цифры по Ямбургу известны, и когда в 1990 г. мы закончим обустройство месторождений, там будут добывать 205 млрд. куб. м в год. Что касается Ямала, то там запасы большие, а цифры по добыче будут определены позже. Это пока всё, что я могу определенно сказать.
Енс Даль (профессор этнографии из Дании): Когда осваивали месторождения на Аляске, то прежде чем начать работы, спрашивали согласия у местных жителей. Это получило одобрение международной общественности. И меня беспокоит, что в Советском Союзе такие шаги не предпринимаются. Что вы думаете об этом?
И. И. Мазур: Это больной вопрос. Мы, так сказать, спросили, но наполовину. На первых порах «добро» от местных жителей было получено, но после этого оценки изменились, и большинство населения требует иного подхода к северным проблемам. Поэтому сейчас работы остановлены. Мы ищем такие способы освоения, которые не вызывали бы возражений местных жителей.
Мы – исполнители, и проблемы с коренными народностями должны «утрясать» совместно с заказчиками – Государственным газовым концерном. Начать работы станет возможно лишь тогда, когда все проблемы будут разрешены.
Фредрик Шоберг (биолог и писатель из Швеции): Когда вы говорите, что без Ямала стране не обойтись, то имеете в виду экспорт газа и валюту, которую можно получить?
И. И. Мазур: Вовсе нет. Я имею в виду все народное хозяйство.
Петер Тиселиус (этнограф из Швеции): Когда на территории резервации индейцев находят полезное ископаемое, которое надо добывать открытым способом, то это место называют «национальная территория жертвования». Всем ясно, что там ничего не останется и территория навсегда приносится в жертву интересам нации. Вы готовы так же поступить с Ямалом?
И. И. Мазур: Газ залегает на глубине 1.500 м и более, поэтому сравнивать его добычу с открытыми разработками полезных ископаемых неправомерно. Чтобы разрушения при его добыче свести к минимуму, мы сейчас работаем над внедрением безопасных технологий. Если мы эту задачу не решим, то освоение Ямала будет проблематично. Но я думаю, что сообща мы разработаем необходимые методы. Уже сейчас мы стремимся до минимума свести ущерб природе Ямала. Если сравнивать с Ямбургом, то на Ямале площадь, отведенная под строительные и промышленные объекты, будет сокращена на 30—40% за счет совершенствования технологии. Осваивать Ямал предполагается вахтовым методом, больших поселений там не будет.
Петер Тиселиус: В начале беседы вы сказали, что сейчас большинство местных жителей против освоения Ямала. Что предполагается сделать, если людей не дастся уговорить, и они не дадут согласия на строительство?
И. И. Мазур: Если они будут возражать, то, я думаю, справедливость восторжествует. Но их требования нам известны, определенные договоренности достигнуты. Хотя это требует немалых капитальных вложений, мы пойдем на затраты, чтобы все были довольны. Сегодня охрана природы требует больших затрат, и мы к этому готовы.
Това Хойдестранд (пишет диссертацию по этнографии в университете Стокгольма): О каком строительстве идет речь? Ведь эти люди – кочевники. Вы считаете, что они должны перейти на оседлый образ жизни?
И. И. Мазур: Конечно нет! Компенсационные мероприятия на то и направлены, чтобы сохранить традиционный образ жизни северных народов. Речь идет о том, что если мы где-то делаем дорогу, то должны вместе с ней построить переходы для оленей. И так – во всем. Цель всех этих мероприятий – благополучие местных народов. По проекту, под все строящиеся объекты на Ямале будет изъято не более 0,1% земли полуострова. Трубу предполагается прокладывать под землей, так что поверхность останется в распоряжении людей. Трубы никто не заметит. Да и кустовой метод бурения, когда вместо 2—3 разных скважин бурят 20 скважин с одной площадки, позволяет занимать меньше земли под сборные коллекторы. Есть ещё ряд других мероприятий.
Михаэл Гранлёв: А это технически возможно – на ямальской мерзлоте строить подземный газопровод?
И. И. Мазур: Возможно – с учетом создания станций охлаждения газа, который подается в систему при отрицательной температуре.
Эрик Брант (географ из Дании): На Ямале мы сейчас видели, что практически нет ограничений на работы летом и на езду по тундре. Шлам от буровых установок выливается на землю. Всё это наносит ущерб природе, который она будет восстанавливать не один десяток лет. Как с этим предполагается бороться?
И. И. Мазур: Принятый нами регламент работ запрещает неорганизованную езду по тундре. К нарушителям предусмотрены административные санкции и штрафы. По регламенту работы запрещены с 15 мая до наступления морозов. Местные Советы этот регламент утвердили. Регламент действует с этого года, но относится он не ко всем. По тундре могли ездить геологи-изыскатели, могли ездить ученые и проектировщики, которые ищут оптимальные трассы. Или те люди, до которых запреты ещё не дошли. Но порядок будет наведен.
Владислав Ларин: А кто контролирует соблюдение регламента?
И. И. Мазур: В первую очередь – окружная инспекция. Затем, в городе Лабытнанги при ВЛКСМ (Всесоюзный ленинский коммунистический союз молодёжи) создан «Фонд спасения Ямала», который также взял на себя эти функции. Мы формируем совместную межведомственную инспекцию, которая будет иметь соответствующие мандаты. Вот такой тройной заслон против нарушителей.
Владислав Ларин: Как эта инспекция технически оснащена? Ведь в тундре у инспектора техника должна быть лучше, чем у нарушителя. Иначе это бесполезное занятие.
И. И. Мазур: Главная инспекционная техника – вертолет. Без него контроля быть не может. Пока соответствующие подразделения только формируются, поэтому техники в достаточном количестве нет. Если будем осваивать Ямал – инспекция заработает в полную силу, если нет – хватит и небольших сил.
Еппе Мордонст (биолог из Данни): Я был на Ямале и видел, как за 15 лет работы геологов там изменилась природа. Особенно бросаются в глаза старые машины, оборудование, металлолом. Как вы думаете все это убирать?
И. И. Мазур: Может быть, мои ответы вас не до конца удовлетворяют, поскольку я занимаюсь лишь одним аспектом обсуждаемой проблемы. Вся техника, которую вы там видели – не нашего ведомства. Она может принадлежать геологам или буровикам. Мне проще говорить про Ямбург, где давно работают наши подразделения. Там мы разбили территорию на части, с которых последовательно убираем не только технику, но также старые поселки и все следы строительства. У нас это называется рекультивация. В 1992 г. мы должны закончить все работы, провести рекультивацию и уйти с Ямбурга. Аналогичная программа есть для Ямала, только сперва мы там должны навести порядок после изыскателей, a уже потом получим разрешение на строительство. То, что вы видели – издержки тех времен, когда экологическим проблемам уделялось слишком мало внимания.
Анатолий Желудков (комитет самоуправления Братеево, Москва): На уровне слухов ходит информация о пяти химических заводах, которые собираются строить в Тюменской области на ямальском газе. В каком состоянии находятся переговоры с зарубежными фирмами, участвующими в строительстве?
И. И. Мазур: Информации достаточно в прессе, поэтому скажу лишь, что в планах на 1990 г. у нас этих объектов пока нет. Окончательное решение примет правительство, после этого я смогу сказать что-то более конкретное. Опять же, если хотите знать моё мнение, то я думаю – заниматься переработкой газа надо. Что касается поставок газа в другие страны, то пока мы их обеспечиваем. Думаю, что сможем выполнять их дальше и без Ямала.
Нормативный срок строительства газопровода типа Ямал – западная граница СССР составляет четыре года. Мы ещё к нему не приступали. Так что перспективы пока весьма отдалённые.
Прежде чем завершить нашу встречу, мне хотелось бы выслушать конкретные предложения по будущему сотрудничеству в поиске оптимального решения ямалских проблем. Чтобы и газ добыть, и природу сохранить, и чтобы местные жители были довольны. Я сам «зеленый», в министерстве занимаюсь экологическими проблемами, представляю наше министерство в «Экологическом фонде СССР». Мы за плюрализм в этих делах. Я вам благодарен за столь заинтересованное отношение к нашим общим проблемам. Мне не хотелось бы отвечать на вопросы «в общем», поэтому давайте сотрудничать! Мы готовы в 1990 г. принять от вас делегацию специалистов.
Владислав Ларин: Разумеется, по результатам первой поездки нельзя делать окончательные выводы. Это было лишь знакомство с проблемой на месте. Но теперь участниками поездки создана международная организация, названная «Северная ямальская экспедиция», которая будет иметь представительства во всех странах, эксперты из которых приняли участие в нашей первой экспедиции. Цель – всестороннее изучение проблем, связанных с освоением Ямала и препятствование непродуманным действиям в этом крайне неустойчивом регионе. Первый вывод экспедиции: для детального изучения проблемы необходим мораторий на любое промышленное строительство в регионе до 2000 г. Это срок, минимально необходимый для исследований, учитывая слабую изученность природы полуострова. Спешку и принесение экологических требований в жертву экономическим соображениям сего дня никто не поймет и не примет.
Журнал Президиума АН СССР «Энергия: экономика, техника, экология», №3, март 1991 г.
Беседа состоялась в ноябре 1990 г., Москва.
Авторский текст Владислава Ларина.
Мы уже писали о ветхости сети наших трубопроводов – и делались они давно, да и качество нередко отличалось от требуемого. Уже сейчас ремонтники говорят, что есть участки, на которых труба состоит сплошь из заплат. Координатор проекта «Экологической спасательной службы Западной Сибири», кандидат биологических наук Владимир Лоллиевич Замойский побывал на месте одного из аварийных разливов нефти недалеко от Сургута в Тюменской области. Он рассказал об увиденном нашему специальному корреспонденту.
Авария
В конце 1989 г. в районе Сургута, на реке Нижний Сортым, произошла авария, вызвавшая разлив нефти в объёме от 10 до 15 тыс. куб. м. В результате давление в трубе понизилось и местное начальство отправило на трассу людей, чтобы выяснить – где происходит утечка. Но зима была снежная и люди ничего не нашли. А может, и не искали особенно. Давление в трубе увеличили в полтора раза – чтобы компенсировать расход на потерю. Этим и ограничились…
Нельзя сказать, что этот разлив оказался уникальным. Подобных происшествий, хотя и меньшего масштаба, только в Ханты-Мансийском автономном округе происходит до 900 случаев в год. Но на его примере можно наглядно увидеть размеры бесхозяйственности в нефтегазовом комплексе, и как результат – ущерб окружающей среде и народному хозяйству.
Говорят, что место аварии обнаружили случайно уже весной – ехал охотник на снегоходе и провалился в образовавшееся нефтяное озеро. К счастью, для него всё обошлось, а место разрыва трубопровода таким образом обнаружили. Причем, недалеко от этого места находится поселок. Если хотя бы в поселках вдоль трассы трубопроводов были опытные наблюдатели, то аварии обнаруживались гораздо быстрее. Что касается причин аварии, скорее всего это результат естественной коррозии металла.
Первый акт об обнаружении места аварии составили в конце марта – через три месяца после начала утечки. А потом всё лето продолжалась эта история, и конца ей пока не видно.
В июле с проверкой на место аварии приезжал инспектор комитета по охране природы Сургутского района. Он обнаружил на месте разлива черный дым от горящей нефти и следы лесного пожара. Зато он не обнаружил на своем месте начальника, который отвечал за рекультивацию пострадавшей территории – тот накануне ушел в отпуск. Понятно, время летнее – пора отпусков, но о приезде инспектора сообщили за неделю. Так что можно подумать, будто не хотел специалист по рекультивации встречаться с инспектором.
Кстати, так и не выяснили – кто поджег нефть. Начальства нет, нефть загорелась ночью накануне приезда инспектора, никаких приказов на этот счёт оставлено не было. Так что все «чисто». Точнее – грязно.
Очевидно, что с разлитой нефтью надо что-то делать. Самое лучшее – собирать и увозить на переработку. Но это довольно дорого. Можно ждать, пока произойдет естественный процесс самоочищения. Но это очень долго. Значит, выход один – выжечь легкие фракции, а затем ждать – пока произойдёт разложение тяжелых. Так и сделали, только не установлено – кто. В результате начался лесной пожар. Вот так ведётся «борьба за экологию».
Когда инспекторская группа приехала на место разлива, то кроме пожара обнаружила там бульдозериста, который на своей технике «обваловывал» нефтяное озеро – делал «амбар», как это здесь называется. После того, как легкие фракции нефти выгорят, оставшуюся часть предполагается засыпать землей. Так буквально «рекультиваторы» понимают инструкцию Госкомприроды, которая требует, чтобы после ликвидации не оставалось никаких видимых для глаза следов аварии.
Подобный способ ликвидации следов аварии считается наихудшим, так как засыпанная нефть будет разлагаться гораздо дольше. Кроме того, на засыпанном участке едва ли что-то вырастет в обозримом будущем. На песке вообще растительность появляется медленно, а если под слоем песка находится нефть, то ждать придется гораздо дольше. Так начинается образование северной песчаной пустыни. Кроме того, нефть просачивается в нижние горизонты и загрязняет их. А дым от пожара, состоящий из плохо сгоревших фракций нефти, разносится сильными ветрами далеко вокруг. Так что окружающему пожарище лесу, который не оказался в огне, тоже досталось.
Какие ещё варианты ликвидации последствий разливов нефти существуют? Мало их пока, слишком мало. И практически все они рассчитаны на борьбу с разливами нефти в водоемах. А для суши ничего действенного пока не придумали. Так что лучше бороться с аварией до момента её возникновения.
Спасотряд
Трубопроводы дослуживают свой век. Заменить их в короткие сроки едва ли удастся. Значит, нужно готовиться к тому, что число серьезных аварий будет увеличиваться. Что же, так и придется жителям тех мест любоваться нефтяными озерами, видеть обгорелый лес и пить воду с привкусом нефти? Допустить этого нельзя. Поэтому сейчас «Социально-экологический союз» готовит проект экологической спасательной службы.
Пока речь идет об отряде спасателей, которые могли бы направляться в места аварий, чтобы быстро, грамотно и с минимальным ущербом для природы ликвидировать последствия. Организаторы в первую очередь рассчитывают на студентов, которые проявляют интерес к экологическим проблемам страны. Ждать милости от государства природе не следует, вот и приходится людям самостоятельно организовывать такое дело. Проект получил поддержку заместителя председателя Комитета Верховного Совета СССР по экологии и рациональному использованию природных ресурсов А. В. Яблокова, а это уже солидный уровень.
Начинать учебу предстоит практически с нуля. Все придется разрабатывать и добывать самим – нет ни методик, ни средств, ни оборудования. Так что дел впереди достаточно. Но организаторы рассчитывают уже летом этого (1991) года начать работу в Сибири. Если программа пойдет, то перспективы у этого дела открываются широкие.
Начитать предполагается с разливов нефти на суше. Затем – на воде. Затем – борьба с лесными пожарами и токсичными загрязнителями, а дальше – аварии на заводах, радиационное заражение местности, и так далее. Всё это крайне актуально, но эффективных мер борьбы с подобными происшествиями пока нет.
На первых порах база отряда расположится в Тюмени и в Москве. Так что не только отдельные граждане, но и заинтересованные организации могут принять участие в создании спасательной службы. Может, для кого-то это станет профессией и заниматься подобными делами будут специалисты высокого класса.
Журнал Президиума АН СССР «Энергия: экономика, техника, экология», №6, июнь 1991 г.
Беседа состоялась в августе 1990 г., Салехард.
Районный государственный инспектор Ямало-Ненецкой окружной инспекции по охране и воспроизводству рыбных запасов Евгений Викторович Лебедев – человек достаточно известный на Ямале. С ним встретился наш специальный корреспондент Владислав Ларин, чтобы поговорить о комитетах охраны природы на Севере, да и не только об этом…
– Евгений Викторович, вы работаете в другом ведомстве, и это позволяет взглянуть на проблемы Госкомприроды и его отделений на местах достаточно беспристрастно. Мне кажется, что в последнее время авторитет этой организации начал падать, практически не успев появиться. Как мне недавно говорил директор крупного харьковского завода, «все они берут, причем берут деньгами, шмотками, продуктами – за то, чтобы чего-то не замечать…» Что же это за напасть на нашу природу? Её не только портит каждый, кому не лень, так и охранять по-человечески не могут.
– Первопричина, в том, что все эти природоохранные комитеты как в центре, так и на местах сформированы из отставных партийных и государственных функционеров, из «блатных» – короче, тех людей, которые привыкли неплохо зарабатывать, ничего не давая взамен. А оклады в системе Госкомприроды неплохие. Подобные явления получили такое широкое распространение, что даже попавшие в эту систему желающие работать люди постепенно вязнут, как в болоте.
Кроме того, природоохранные комитеты подчиняются непонятно кому. Когда комитет формируется, председатель исполкома старается подобрать туда более сговорчивых, по возможности «своих» людей. В результате природоохранники спрашивают: чего изволите? – не у госпожи нашей Природы, а у чиновника, облеченного властью.
Если же говорить о Тюменской области – вообще, и о Ямало-Ненецком округе – в частности, то думаю, что для всей этой территории необходим особый статус. Здесь гигантские запасы невосполнимых природных ресурсов – нефти, газа, газового конденсата, леса. Прежде, чем что-то делать, необходимо всё продумать, просчитать, собрать весь объём необходимой информации и только потом действовать. Ведь все эти ресурсы невосполнимые!
– Но для этого необходимы деньги. Где их взять?
– Я не знаю, где берёт деньги Госкомприроды, а наша инспекция находится под пятой Министерства рыбного хозяйства, получая деньги от него. И все наши намерения что-то закрыть или остановить заканчиваются на промысловом совете в министерстве.
Сейчас крайне необходима плата за загрязнение – как в Тюменской области, так и по всей стране. Идея эта не нова, поэтому скажу кратко. Все промышленные предприятия, загрязняющие окружающую среду, должны платить отчисления в фонд охраны природы. Причем по мере расширения этих предприятий количество отходов может увеличиваться. За это увеличение должна взиматься плата гораздо более высокая, чем за прежнее, «нормативное» загрязнение. Это неизбежно заставит предприятия подбирать для себя не первую попавшуюся технологию, а лучшую из имеющихся. Вот на эти средства и должен существовать Госкомприроды.
Необходима и реальная законодательная поддержка. Скажем, инспектор должен быть не ведомственным, а государственным. Пока же я открываю свое удостоверение и читаю на первой странице «государственный инспектор», а на второй – Главрыбвод, Министерство рыбного хозяйства. Так чей же я?
Скажем, сегодня я выношу постановление о закрытии предприятия рыбной промышленности, а мне говорят: голубчик, ты объявляешь локаут полутора тысячам человек, сядь, пожалуйста, на место и не дергайся. Люди должны работать, они должны хорошо зарабатывать, но в то же время должны сознавать, что их заработок приводит к вреду для природы. Только нормальная финансовая зависимость может позволить нам управлять этими процессами.
– Насколько я знаю, проблема будущего Ямала: «осваивать – не осваивать», а если осваивать, то когда и как – волнует многих граждан. Причем не только в нашей стране. Между тем, в связи с неопределенностью энергетической программы, неясно и с Ямалом. Каким видится недалекое будущее полуострова Ямал?
– Два года назад десять тысяч строителей только ждали команды, чтобы начать работу. Все были уверены, что Ямал будут осваивать традиционно – «в лоб», со всеми соответствующими издержками. Но этого не получилось – спасибо происходящим в стране переменам. Люди смогли высказать своё отношение к привычному «шапкозакидательству» и это помогло.
А на Ямале сейчас происходит отработка технологий. Или её видимость. Около четырехсот гектаров занято под так называемый полигон. Пока обсуждают – какие размеры должна иметь буровая площадка, как следует бурить скважины, что делать с газом, который имеет высокую температуру и подниматься с глубины через насыщенную линзами льда многолетнюю мерзлоту. Как считают специалисты, на изучение всех этих вопросов надо не менее четырех сезонов.
– Буровики с этими сроками согласны?
– Нет конечно! Буровики привыкли к пропорции метры – рубли. Чем больше пробурили, тем больше получили денег. А сейчас, когда проходят испытания, они получают «голый» тариф. Разумеется, им, привыкшим получать заработки, исчисляющиеся четырехзначными цифрами, это не подходит. И они открыто говорят об этом.
В результате, чтобы не растерять квалифицированные кадры, руководству приходится всеми правдами и неправдами сохранять объёмы бурения. Причина и следствие вновь скрутились в колесо, и это колесо покатилось по Ямалу.
– Это экспериментальное бурение или промышленное? И чем они различаются?
– Думаю, что это называется экспериментально-промышленное бурение. Поскольку, если это промышленное бурение, то мы должны его закрывать, а на экспериментальное оно не очень похоже.
И вообще, неотвратимо встал вопрос: ради чего это делается? Если ради людей, ради нас с вами, то надо менять подход, ведь прошедшие двадцать лет ничего нам не дали. Вся социальная программа пока напоминает «карточный домик, шитый белыми нитками». Жить в нем можно, но нельзя предсказать – когда он рухнет. Все это влечет за собой такие социальные напряжения, что даже трудно об этом говорить.
Последний пример. Наши производственники «по-быстрому» закупили комплекты жилых домов на Нововятском и Пермском комбинатах. Они их собрали, заселили в них людей, а жители начали болеть, жаловаться на раздражение слизистых оболочек глаз и носоглотки. Оказалось, что эти дома, а точнее – стройматериалы, из которых они построены, выделяют фенол.
Почему это происходит? Потому, что в технологическом процессе используются фенольные смолы, приготовленные по определенным технологиям. Эти технологии прошли экспертизу санэпидстанции и других соответствующих лечебных учреждений. Но когда заводы начали расширять производство, то в дело пошли смолы, взятые с других предприятий. И оказалось, что там экспертиза на безопасность их для здоровья людей не проводилась. Думаю, что это настоящее социально-экологическое преступление.
Кстати, люди стояли в очереди на это жилье по 15—20 лет. Им дали дома, из которых теперь всех надо выселять. В результате перспектива на получение жилья следующими очередниками отодвигается в необозримое будущее. А ведь они тоже ждут своих квартир по 10—15 лет. Вот таков лишь один из плодов привычного экспансивного освоения. Вычерпывая не возобновляемые природные ресурсы, мы забрались в карман к своим потомкам. Кроме того, в результате всех этих северных освоений теснится местное население. Если на материке ещё были какие-то возможности для маневров оленеводов с их стадами, то на Ямале это невозможно. Ведь зимуют оленеводы под Салехардом, а с наступлением лета продвигаются на северную оконечность полуострова Ямал. У них издавна заготовлены места стоянок, постоянные места, где они хранят свои зимние нарты с зимними вещами. Причем, там ведь не одно стадо, а много, и каждое движется по своему маршруту.
– И все-таки, запасы газа на Ямале гигантские. Значит, раньше или позже дойдёт до освоения этих месторождений. Как можно совместить интересы всех сторон?
– Не считая себя истиной в последней инстанции, хочу высказать собственную точку зрения. Климатические и природные условия полуострова Ямал не позволяют применять там отработанные на других месторождения методы освоения. Сейчас разумнее более полно и интенсивно использовать действующие месторождения, вовлекая в круг освоения все их ресурсы. Надо не только вершки собрать, но и сусеки подмести, чтобы пережить наступающее трудное время. Надо прекратить выпускать в атмосферу добываемый попутный природный газ из-за невозможности его переработать – даже частично сжигая его «для безопасности». Обязательно надо начать использовать попутные продукты нефтегазодобычи.
Надо бы вспомнить старую систему транспортировки газа, памятник который есть в Ухте – это поднятый над землей трубопровод. Его легко обслуживать, на нем меньше происходит аварий. Сейчас же стараются со всех месторождений газ подавать под землей, чтобы при строительстве побольше средств затратить на дорогостоящие земляные работы. Для этого роют траншею, укладывают в неё трубу, подчас плохо изолируя её от многолетней мерзлоты. В результате резко сокращаются сроки безаварийной эксплуатации. Скажем, трубопровод должен эксплуатироваться 18—20 лет, а получается 3—5 лет. Трубопроводы плохо обозначаются, их не замечают водители тяжелой техники, в результате происходят прорывы. Да и мерзлота их ломает и рвёт, выдавливает на поверхность. Успевает выйти немало газа, прежде чем ремонтники находят место аварии и начинают починку.
Кое-как сделанные переправы через небольшие речки создают возле трубы завалы древесины, поступающей с ледоходом, в результате – опять аварийные ситуации. Поэтому могу сказать, что способ освоения «сегодня сделаем, завтра посмотрим» для Арктики не пригоден. И пора бы научиться считать наши потребности, соизмеряя их с нашими возможностями.
– А что вы думаете об испытательном полигоне, который создается на Ямале совместно с американцами и канадцами для отработки будущих технологий?
– Испытательный полигон, на котором сегодня устанавливают действующее промышленное оборудование, в наших условиях может завтра превратиться в добывающее подразделение. Так что замыслы испытателей вполне понятны.
Газеты называют нынешних освоителей Севера первопроходцами. Ничего подобного! Это первопроходимцы. А первопроходцами были купцы прошлого века – Михаил Сидоров, Василий Латкин, Александр Сибиряков, которые не только получали с Севера, но и вкладывали в него. Первопроходцы были те, кто обнаружили нефть на Тимане, кто в 1882 г. организовал первую добычу по 200 баррелей в день со скважины, пробуренной на двести метров. Все это делали русские купцы еще сто лет назад! И деньги, нажитые на этом, не проматывали, а пускали в оборот во благо Севера и людей, его населяющих. А мы все это забыли и теперь радуемся – первопроходцы пришли.
Так что, пока наши производственники не «обрастут» приемлемыми для природы технологиями, добычу газа на Севере, на Ямал производить нельзя – это преступление против потомков.
Журнал Президиума АН СССР «Энергия: экономика, техника, экология», №6, июнь 1991 г.
Беседа состоялась в декабре 1990 г., Горно-Алтайск.
Принято решение о строительстве в Тюменской области пяти нефтегазоперерабатывающих комбинатов. Но запротестовала общественность во главе с «зелеными». Есть ли выход из создавшегося положения? На эту тему наш специальный корреспондент Владислав Ларин беседует с сотрудниками Института экономики и организации промышленного производства Сибирского отделения АН СССР – кандидатом экономических наук В. А. Крюковым и научным сотрудником В. В. Шматом.
Владислав Ларин: Насколько я знаю, у нас положение в химической промышленности и особенно в нефтехимии весьма тяжелое. Как вы считаете, это не преувеличение?
B. В. Шмат: Уровень производства химической продукции в любой стране без труда связывается с уровнем проникновения в экономику последних достижений научно-технического прогресса. Сегодня в СССР количество производимых полимеров крайне недостаточно. Их дефицит ощущается практически во всех отраслях народного хозяйства. Ничего удивительного, что в 1989 году импорт пластмасс приблизился по стоимости к 1 млрд. руб. Если в Германии производство пластмасс на душу населения в 1989 году составляло 156 кг, то у нас лишь 16 кг.
Причем это отставание усиливается. В результате дефицита пластмасс в стране ежегодно без реальной на то необходимости расходуются миллионы тонн черного металла, сотни тысяч тонн цветных металлов, сотни тысяч кубометров пиломатериалов – которыми приходится заменять пластмассу. Кроме того, напрасно расходуется огромное количество энергии. Всего же дополнительные расходы оцениваются ежегодно в 10 млрд. руб.
Владислав Ларин: Нужно что-то предпринимать. Но что именно? Какие предложения есть у сибирских ученых, для которых проблемы нефтегазового комплекса и всех его составляющих частей особенно близки?
B. А. Крюков: Во-первых, больше строить химических и нефтехимических производств. Во-вторых, лучше использовать то, что имеем сегодня. В-третьих, увеличивать закупки полимеров за рубежом. Причем если строить, то с расчётом не более чем через 3—4 года получить отдачу. Если лучше использовать, то одновременно реконструируя производства, приближая их к мировым аналогам. Если что-то закупать, то не крупнотоннажные полуфабрикаты, а специальные пластмассы, которых пока сами делать не можем или производим недостаточно.
Правильнее всего было бы совмещать эти три варианта. Однако, пока четко прослеживается снижение объема инвестиций в отрасли нефтегазохимии. И результаты сказываются. Если в целом в нашей промышленности износ производственных фондов увеличился за десять лет с 1980 по 1989 гг. с 36% до 45%, то в рассматриваемых отраслях эти показатели возросли с 35% до 52%. Так что к 1989 г. расходы на ремонт основных фондов достигли 2,6 млрд. руб., что составляет примерно 3,3% их стоимости.
Владислав Ларин: Если больше половины оборудования выработало свой ресурс, значит, теперь речь идет не столько о расширении производства, сколько о поднятии его из руин. Что-нибудь делается для этого?
В.B. Шмат: В таких условиях начиналось обсуждение программы развития нефтегазохимической промышленности в Западной Сибири, которая, по замыслу её создателей, должна была «убить» сразу всех «зайцев». Результатом обсуждения стало постановление Совмина СССР «О мерах по созданию нефтегазохимических комплексов в Тюменской области на базе углеводородного сырья месторождений Западной Сибири с использованием передовых технологических процессов», появившееся в декабре 1989 г.
Следует отметить, что первоначально предложения о развитии нефтегазохимии в Западной Сибири разрабатывались и предлагались Сибирским отделением АН СССР ещё в 60-х годах. Затем – в 70-х – уточнялись, в 80-х – корректировались, и так далее… Правда, тогда внимания на наши предложения и разработки обращали мало. А если и использовали, то лишь в той мере, в какой рекомендации удовлетворяли чиновников. В частности, было начато строительство Тобольского и Томского нефтехимических комплексов. Ни один из них до сих пор не достроен.
Ситуация достигла перелома к середине 80-х годов, когда перед страной в целом, и перед Тюменской областью в частности появилась перспектива снижения добычи нефти. Тогда же прорвались на поверхность ранее замалчиваемые экологические проблемы. И одновременно с этим резко увеличились потери – только в 1989 г. в области сгорело более 12 млрд. куб. м попутного газа.
Владислав Ларин: После чего появилась очередная программа?
B. А. Крюков: Да. Теперь уже инициативу по подготовке соответствующих документов взял на себя Тюменский областной комитет КПСС. В обком был даже принят на работу специальный сотрудник, задачей которого стало курировать нефтегазохимическую промышленность. Документ подготовили и отправили в столицу на согласование. Когда он вернулся обратно, то даже авторы не смогли его узнать. Пройдя по коридорам власти, программа превратилась в монстра – неохватного и неподъемного для нашего народного хозяйства.
Причем эта программа имела ряд серьезных недостатков. Скажем, она не была увязана с другими отраслями хозяйства региона, производства дублировали друг друга, условия привлечения иностранных партнеров были слишком рискованными. Одновременно предпринимались попытки размещения производств, никак не связанных с местной сырьевой базой. Таким образом старались на волне актуальности решить все накопившиеся в отрасли проблемы. Ставка делалась исключительно на создание крупных и сверхкрупных производств, хотя разумнее было строить средние и мелкие предприятия.
Вместе с этим, еще в 1988 г. соответствующие министерства и ведомства начали переговоры с западными фирмами относительно совместного строительства пяти крупных нефтегазохимических комбинатов в Нижневартовске, Новом Уренгое, Тобольске, Сургуте и Увате (село в заболоченной пойме р. Иртыш в Тюменской области). Подготовленные в тот период технико-экономические обоснования были однозначно ориентированы на запросы соответствующих отраслевых министерств и ведомств, они не предполагали сколько-нибудь широкого обсуждения или экспертизы.
Теперь программу стали корректировать. Пытались довести до того вида, в котором её можно было бы выполнять. Причем начало реализации всячески подстегивалось. Так в ноябре 1989 г. появилось очередное постановление Совмина СССР «О мерах по ускорению строительства нефтегазохимических комплексов в Тюменской области». К сожалению, корректировка коснулась только показателей, связанных с объёмами производства. Подход к решению проблемы не изменился. Не удивительно, что никаких практических шагов в этом направлении предпринято не было.
Владислав Ларин: Так что же, эта программа выполняться не будет?
В.B. Шмат: Беда в том, что направленные в будущее решения принимались в рамках и стереотипах отживающей хозяйственной практики, умирающими управленческими структурами. Последние события – формирование на основе Министерства химической и нефтеперерабатывающей промышленности сразу нескольких ассоциаций лишний раз подтверждает это.
Выход за рамки ведомственной схемы принятия решений сразу даёт возможность резко сократить стоимость каждого проекта. Например, по оценкам строителей создаваемого в Сургуте нефтегазохимического комбината, экономия за счет более продуманного исполнения могла бы достичь 1 млрд. руб.
Показателен механизм принятия столь крупного решения в переходный период. Правительство оценило стоимость проекта в 40 млрд. руб., из которых половину предполагалось получить за счет зарубежных кредитов, никак не согласовав это решение с Верховным Советом СССР. O согласовании с местными органами власти речи вообще не было. Кроме того, это делалось уже после того, как все ресурсы были расписаны в рамках пятилетнего плана.
