Страница 4 из 10
B. А. Крюков: Отказ от строительства в Тюменской области нефтегазохимических комбинатов не только не облегчит, но наоборот – усугубит сложную социальную обстановку в регионе. Падение количества добываемой нефти и снижение инвестиций в добывающую промышленность на фоне перехода к рыночной экономике неизбежно приведёт к сокращению количества рабочих мест в традиционных отраслях хозяйства. Создание перерабатывающих циклов помогло бы сгладить эти трудности.
Тем более не следует забывать, что глубокая переработка углеводородного сырья представляет собой естественный этап развития любого добывающего региона. Проблема заключается в том, как это сделать с максимальной выгодой и минимальными потерями.
Уже сейчас расширение прав предприятий и ориентация не на выполнение плана «любой ценой», а на достижение высокой хозрасчётной эффективности побуждает добывающие предприятия изыскивать дополнительные источники улучшения своего финансово-экономического положения. В ситуации, когда почти вся нефть и весь природный газ распределяются по госзаказу, одним из основных источников улучшения финансово-экономического положения становится использование и переработка «непрофильного» углеводородного сырья – этана, газового конденсата и так называемой «широкой фракции легких углеводородов», которая в значительной степени составляет попутный газ. Поэтому многие добывающие предприятия Тюменской области, а также строители, геологи, органы местной власти начинают создавать ассоциации и объединения по переработке легкого углеводородного сырья с получением широкой гаммы нефтехимических продуктов.
Владислав Ларин: Основные возражения против назревающего развития в Тюменской области нефтегазопереработки основаны на слабой экологической проработке проектов. Создавая их, строители разрушают остатки природы, которая уцелела после нашествия нефтедобытчиков с их тяжелой техникой. Может быть, будет правильнее часть средств, запланированных для строительства новых заводов в Сибири, направить на обновление имеющихся в Европейской части страны действующих уже много лет производств?
В.B. Шмат: Экологические проблемы связаны не столько с развитием самой нефтехимии, сколько с практикой реализации проектов в условиях монополизма ведомств. Что же касается экологичности возможных производств, то современные технологии переработки углеводородов в состоянии обеспечить их практически полную утилизацию.
Что касается реконструкции действующих нефтехимических предприятий в Европейской части страны, то необходимо иметь в виду, что кардинальная реконструкция производств с остановкой и демонтажем целых цехов и предприятий потребует в условиях существующего острого дефицита нефтехимической продукции предварительного ввода в действие компенсирующих мощностей. И именно такую роль могли бы сыграть новые тюменские предприятия.
Владислав Ларин: В любом случае – где взять средства для такого масштабного строительства?
B. А. Крюков: Финансирование крупных объектов, играющих важную роль в экономике страны, должно осуществляться из централизованных источников. При всей сложности экономического положения, необходимо изыскать для этого ресурсы на уровне союзного или республиканского бюджетов. Делать это можно с привлечением иностранных кредитов под правительственные гарантии.
Начинать надо с завершения строительства Тобольского комбината, который стал бы опорным центром развития современной нефтехимии в Тюменской области. Следует также поощрять интерес нефтегазодобывающих и иных «непрофильных» предприятий к участию в создании нефтехимических производств. Объединение их финансовых возможностей при различных формах партнерства сделает реальным строительство небольших специализированных предприятий.
Ещё одним – по-видимому, наиболее крупным источником финансирования проектов, могли бы стать средства специализированного фонда, организованного на региональном уровне структурной перестройки. Для формирования этого фонда следует использовать отчисления от доходов, полученных при продаже нефти и газа, не только в рублях, но также в валюте. Фонд мог бы стать независимым от центральных банковских структур гарантом по иностранным кредитам.
Владислав Ларин: У вас есть программа реализации всего задуманного?
В.B. Шмат: На первом этапе – реконструкция действующих производств в «старых» промышленных узлах – Омского и Ангарского нефтехимических комплексов и химических предприятий Барнаула, Кемерово, Красноярска. Надо заменить устаревшее технологическое оборудование, повысить уровень экологической безопасности, лучше увязать производство с местной сырьевой базой и перепрофилировать его с преимущественного выпуска крупнотоннажной нефтехимической продукции на выпуск более сложной, наукоёмкой и трудоёмкой продукции.
На втором этапе – завершить сооружение на Тобольском и Томском нефтехимических комбинатах основных базовых производств. А именно – бутилкаучука, термоэластопластов, полипропилена на Тобольском комбинате, и полипропилена, метанола, этилена, смол – на Томском. Как можно быстрее решить проблему сырьевого обеспечения Томского комбината за счёт подачи газового конденсата с месторождений на севере области.
На третьем этапе организовать строительство новых нефтехимических предприятий в Тюменской области. Крупного – в Сургуте. Среднего – Новоуренгойского завода по производству полиэтилена. И нескольких мелких – в составе имеющихся предприятий нефтяной и газовой промышленности. Причем последние создавать с использованием высвобождающихся мощностей строительной базы и трудовых ресурсов в Сургуте, Новом Уренгое, Нижневартовске.
Наш вывод состоит в том, что развитие нефтегазохимии в данном регионе отвечает объективным потребностям. Для этого требуется привести в соответствие эту главную цель с формами и методами её реализации в условиях динамично меняющейся хозяйственной жизни.
Владислав Ларин
автор – эксперт по проблемам экологии и энергетики, аналитик, литератор и журналист. Сотрудничество с «Greenpeace СССР» начал в 1989 г., когда организовывал международные экспедиции на нефтегазодобывающие предприятия полуострова Ямал.
Материал написан 29 октября 2013 г., Москва. Был предложен сотруднику «Greenpeace Россия» Владимиру Чупрову, но опубликован не был и остался в архиве автора. Публикуется впервые.
Беспрецедентная по жёсткости реакция российских силовых структур на попытку группы активистов «Greenpeace International» вывесить плакат в защиту Арктики на стенке кессона неработающей российской нефтедобывающей платформы «Приразломная» в Печорском море вызвала ряд вопросов. Не получив на них ответы сложно понять – в каком государстве мы живем, какие ценности объединяют российское общество и почему слово «зеленые» – вслед за словами «красно-коричневые» и «голубые» стало ругательством.
Исторические параллели
В середине 60-х годов ХХ века советские нефтяники, выполняя указание партии и правительства, спешно искали нефть в Западной Сибири. Они нашли нефть. В результате советская экономика получила мощный источник поддержки – нефтедоллары. Эта находка отодвинула необходимость структурной перестройки экономических отношений в СССР. Спустя 20 лет мудрым руководителям СССР стало ясно, что нефтяная экономика страны стоит на одной ноге. «Костыль» алкогольных акцизов был выбит мощной и весьма «своевременно» организованной антиалкогольной компанией – для скорейшего краха экономики СССР. Источники поступления денег в бюджет иссякли, и государство зашаталось. Потребовалась структурная реформа экономики, впоследствии названная «перестройкой», которая при отсутствии нефтедолларов, не дала экономического эффекта.
Некоторое время у руководства СССР оставалась надежда, что природный газ с полуострова Ямал успеет прийти в Западную Европу и газовые доллары дополнят нефтяные в трещавшем по швам военно-ориентированном советском бюджете. По всему Заполярью в Западной Сибири на многолетней мерзлоте бурили разведочные скважины – искали газ. Не успели. Стало ясно, что применяя прежние – советские методы добычи и транспортировки природного газа, в течение нескольких лет можно потерять многолетнюю мерзлоту. Она растает настолько, что газ придется добывать не на суше, а на морском дне. Идея вести газопровод с Ямала в Европу отпала. Позже на Ямале началось строительство завода для производства сжиженного природного газа (СПГ), который можно перевозить на специально оборудованных судах-газовозах.
Обращаю внимание на то, что речь идет именно о природном газе. Добыча и транспортировка нефти является гораздо более рискованным делом – особенно в условиях Заполярья. Именно поэтому мы не видим мощной протестной волны против строительство завода СПГ на Ямале. А пока не работающая нефтедобывающая платформа в Печорском море, имеющая весьма скромные проектные производственные показатели, уже не первый раз становится объектом протеста «зеленых». В чем, собственно говоря, проблема? Какова цена вопроса?
Цена вопроса
Сведения об извлекаемых запасах энергетического ресурса при определённой его стоимости являются основным элементом при расчётах коммерческой эффективности освоения месторождения. Как следствие – ожидаемой прибыли и объёма возможных инвестиций. Поэтому вокруг этих данных заинтересованными организациями всегда ведётся игра на повышение – с целью преувеличения коммерческой привлекательности месторождения для потенциальных инвесторов. Данные относительно реальных подтвержденных запасов российских месторождений нефти и газа закрыты для экспертного сообщества решением правительства РФ и ведомственными документами. Поэтому анализировать возможно лишь оценочные сведения – которые существенно варьируют в разных источниках.
У геологов – разведчиков земных недр и у тех, кто добывает углеводородное сырье есть много терминов, с помощь которых несложно запутать недостаточно подготовленных наблюдателей. Скажем, данные о запасах углеводородного ресурса имеют несколько степеней достоверности. Есть запасы разведанные, есть подтвержденные, есть извлекаемые, есть оценочные и т. д. Причем извлекаемые запасы на одном месторождении могут попасть в категорию не извлекаемых на соседнем – по причине разных геологических условий и применяемых при добыче технологических решений. А вчера подтвержденные запасы вполне могут оказаться неподтвержденными завтра. Также большое значение имеет технологическая подготовка и техническое обеспечение добычи. Короче говоря, когда публикуются данные о запасах нефти на месторождении «Приразломное» в южной части Баренцева моря – иногда называемом Печорским морем – в объеме 72 млн. т. с ожидаемым ежегодным объемом увеличения добычи до 6 млн. т – что составляет около 18 тыс. т. в сутки, то возникает ряд вопросов.
Например, сколькими пробуренными разведочными скважинами подтверждаются эти запасы? По мнению специалистов, для получения достаточно достоверной оценки требуется пробурить не менее 10 разведочных скважин со средней глубиной для данного региона 3.500 м. Стоимость бурения одной такой скважины в Заполярье десять лет назад составляла 10 млн. долл. Интересно узнать, при определении запасов указанного месторождения «Газпром» или его предшественники на этой площадке вложили 100 млн. долл. в разведку? Или публикуемые данные о запасах являются оценочными?
Дело в том, что согласно официальным данным от компании «Газпром», нефтяное месторождение «Приразломное» открыто в 1989 г. Это был период стремительного развала как экономики, так и государства СССР. В тот период средства на геологоразведочные работы выделялись крайне скудно. Скажем, оценка запасов природного газа на двух соседних крупных месторождениях сделана на основании двух пробуренных скважин. Поэтому «Газпрому» было бы уместно сообщить – сколькими разведочными скважинами подтверждается приводимый объём запасов. Поскольку эти сведения не опубликованы, есть основания полагать, что указанный объём запасов месторождения может быть существенно завышен.
Более-менее объективные данные о запасах углеводородных ресурсов стараются скрывать все страны-экспортеры и добывающие компании. В последние годы происходит размещение акций российских нефтегазовых компаний на бирже, и публикация завышенных сведений о запасах может существенно повысить капитализацию компании. Как следствие – поднять цену акций и доходы крупных акционеров. Но ненадолго. Поэтому для многих участников игры определяющим фактором является не объёмы добычи ресурса, а быстрое получение дивидендов от «дутой» капитализации компании и доходов от рискованных биржевых операций.
Складывается впечатление, что случай с «Приразломным» нефтяным месторождением и одноименной платформой – из этой категории. Именно поэтому с высокой степенью вероятности можно предположить, что начало добычи будет отодвигаться всё дальше и дальше по времени – в необозримую перспективу. Во всяком случае до тех пор, пока не прояснятся горизонты глобальной экономики и экономический кризис не останется позади. Также много неясностей со сланцевой нефтью – а вдруг США начнут её экспортировать, что способно существенно понизить биржевые цены? Да и изменение климата вносит ряд неясностей – ждать ли потепления и освобождения от льда шельфовых морей Арктики или наоборот – ухудшения ледовой обстановки?
Конечно, есть предположение, что «Газпром» все-таки может начать пробное бурение с платформы «Приразломая». Слишком уж затянулась эта история. Вот здесь-то и возникнут те опасности, с которыми пытаются бороться экологи, причем не только из «Greenpeace». Интерес к этой проблеме был также замечен со стороны «Всемирного фонда дикой природы» (WWF) и других менее известных в нашей стране, но не менее авторитетных природоохранных организаций и специалистов. Протестные акции «Greenpeace International» начались лишь после того, как у ряда крупных экологических организаций переговоры с руководством компании «Газпром» о природоохранных аспектах добычи нефти в Арктике зашли в тупик. Проще говоря, те просто перестали встречаться с экологами.
Условия работы в Арктике
За исключением месторождений природного газа на полуострове Ямал, который пока не погрузился под воду вследствие таяния многолетней мерзлоты, наибольший интерес нефтегазодобывающих компаний вызывают запасы углеводородов – преимущественно природного газа – в шельфовой зоне Баренцева и Карского морей. Однако не только добычу ресурсов, но даже производство разведочного бурения там затрудняют глубина их залегания и погодные условия.
Дело в том, что глубина залегания углеводородов в этом регионе достигает 3.500 м. Относительно погодных условий можно сказать, что высота волн на свободных от льда участках достигает 5 м. Скорость ветра – 25 м/сек. Скорость подводного течения – 0,8 м/сек. Температура воздуха от – 50ºС в зимний период до +25ºС летом. Мощность льда – до 2 м, сплоченность льдов – 10 баллов, продолжительность периода сплошного оледенения – 10 месяцев. Но главное – постоянно движущие (дрейфующие) ледяные поля, мощностью до 2 м и торосы высотой до 3,5 м при их площади, составляющей многие тысячи квадратных километров. Ни одна созданная человеком конструкция не способна противостоять такому натиску природных сил.
Нигде в мире нет опыта бурения скважин на шельфе с целью поиска и добычи нефтегазовых ресурсов в таких условиях, которые существуют на шельфе Карского и Баренцева морей. Наиболее близкие условия имеются на шельфовых месторождениях Северного моря, но там нет главного осложняющего фактора – продолжительного мощного оледенения моря. Всё это ограничивает возможности бурения и являются главным оценочным фактором при выборе возможных технологических решений.
Для уменьшения зависимости от природных условий в настоящее время активно обсуждается технология создания подводных буровых комплексов. В России возможность создания подводного бурового комплекса «Аквабур» с ядерной энергетической установкой обсуждалась несколько лет назад. В 2009 г. состоялись публикации, подробно анализировавшие реалистичность подобных проектов бурения на арктическом шельфе (Владислав Ларин, журнал «Энергия: экономика, техника, экология», №6 и 7, 2009 г.). В настоящее время верность сделанных оценок подтверждается – работы над проектом «Аквабур» не ведутся. Вместо этого для реализации был выбран более дешевый и технологически отсталый проект платформы «Приразломная».
Платформа «Приразломная» – как она есть
Мировой опыт добычи нефти и газа с морского дна достаточно велик, но малоприменим в условиях готовящихся к освоению шельфовых месторождений Баренцева моря. Дело в том, что основной опыт подобных работ накоплен в теплых водах, где климатические условия мягкие, моря не покрываются льдом, а проносящиеся время от времени ураганы хотя и представляют серьезную опасность, но заранее прогнозируются, что позволяет принимать меры предосторожности. Этот опыт дорого достался международным нефтегазовым гигантам. Ряд имевших место серьезных аварий и даже потерь буровых платформ они не готовы повторять в Заполярье. Стоимость одной платформы составляет около 2 млрд. долл. в ценах 2000 г. Потеря платформы способна серьезно повлиять как на финансовое положение, так и на имидж компании.
Позиция владельцев платформы «Приразломная» заключается в том, что она является новым безопасным нефтедобывающим объектом, который активисты пытаются злонамеренно дискредитировать. В действительности, платформа морально устарела восемнадцать лет назад, в 1995 г. – в момент закладки на предприятии Севмаш (Северодвинск, Архангельская обл.). Только её нижняя часть (кессон) изготовлена на российском предприятии – там мало технологий и много сваренного металла. Наиболее технологичные элементы – жилые, буровые и технические отсеки взяты от устаревшей, списанной и недорого купленной норвежской платформы «Hutton». Норвежская платформа была построена в 1984 г. и давно выработала ресурс. То есть на «Приразломной» планируется использовать нефтедобывающие технологические и технические решения тридцатилетней давности.
История платформы «Приразломная» началась в мае 1992 г., когда в соответствии с Распоряжением правительства РФ от 6 апреля 1992 г., было учреждено ЗАО «Российская компания по освоению шельфа» («Росшельф»). В состав учредителей вошли 20 организаций, связанных с разработкой «Штокмановского» и «Приразломного» месторождений.
15 марта 1993 г., на основании Указа Президента РФ от 30 ноября 1992 г., «Росшельф» получил лицензии сроком на 25 лет на право поиска, оценки залежей углеводородов и добычи нефти на «Приразломном» нефтяном месторождении и «Штокмановском» газоконденсатном месторождении. Из чего можно заключить, что через 5 лет – в 2018 г. срок действия лицензии закончится. В то же время «Газпром» заявляет о двадцатипятилетнем сроке эксплуатации платформы «Приразломная».
В 2001 г. ОАО «Газпром» и ОАО «Роснефть» подписали соглашение о совместном освоении ряда нефтяных и газовых месторождений, расположенных в Ямало-Ненецком автономном округе и на шельфе Печорского и Баренцева морей. В 2002 г. «Газпромом» («Росшельф») и «Роснефть» (ОАО «НК Роснефть-Пурнефтегаз») создали ЗАО «Севморнефтегаз». В декабре того же года «Севморнефтегаз» получил лицензии на пользование недрами «Приразломного» и «Штокмановского» месторождений, а в декабре 2004 г. «Роснефть» продала «Газпрому» свою долю «Севморнефтегаза».
Строительство платформы началось в 1995 г. После этого она не раз меняла название, конструкцию и компоновку модулей. С 1996 по 2002 годы строительство платформы было приостановлено из-за проблем с финансированием. Поскольку прежде на военно-оборонном предприятии «Севмаш» строились атомные подводные лодки, то заказчики платформы и руководство предприятия были уверены, что построить современную нефтедобывающую конструкцию для них не составит труда. На практике оказалось, что «Севмаш» не в состоянии с нуля построить нефтедобывающую платформу – нет ни технических возможностей, ни технологических решений, ни квалифицированного персонала. Поэтому было принято решение построить стоящую на дне часть платформы – кессон на предприятии, а основные технологические элементы позаимствовать со списанной по возрасту иностранной нефтяной платформы.
Норвежская нефтедобывающая платформа «Hutton» отработала в Северном море, выработала свой технический ресурс и ожидала утилизации. Российские нефтяники сочли, что она вполне способна отработать еще 25 лет на шельфе Печорского моря, где условия эксплуатации гораздо сложнее, чем в свободном от льдов Северном море.
Сделка по приобретению платформы вызвала много обсуждений как в норвежской, так и в российской прессе. Согласно опубликованным сведениям, сделка прошла через офшорную компанию «Monitor TLP Ltd» и была реализовано по непрозрачной схеме. Начальная цена платформы составляла 29 млн. долл., что соответствовало по стоимости тому количеству металла, который можно было получить, отправив её на переплавку. Окончательная сумма сделки в разных источниках варьирует от 67 до 83 млн. долл. Столько за нее заплатил заказчик. Стоимость достройки платформы заинтересованные организации не называют, но согласно экспертным оценкам её окончательная стоимость составила от 2 до 3 млрд. долл. Кроме того, для обслуживания платформы были построены два танкера – «Михаил Ульянов» и «Кирилл Лавров». Согласно опубликованным данным, расходы компании «Газпром» на этот проект составили 200 млрд. руб. (около 6,5 млрд. долл. США) – с учетом стоимости платформы и танкеров. Эту сумму следует запомнить, поскольку она является важным элементом при оценке себестоимости добычи нефти на месторождении «Приразломное».
Основные технические характеристики платформы приведены в «Декларации промышленной безопасности морской ледостойкой стационарной платформы (МЛСП) «Приразломная». В основании она представляет собой квадрат со сторонами 126 м при высоте кессона вместе с дефлектором равной 40 м. Именно эта нижняя часть была изготовлена российскими специалистами. Остальные отсеки и оборудование сняты с платформы «Hutton». Последний объявленный срок начала добычи нефти с этой платформы – октябрь 2013 г.
Пираты из «Greenpeace»
Хотя не все эксперты уверены, что добыча нефти с платформы «Приразломная» вообще начнётся, теоретическая вероятность этого есть. И этот факт сильно беспокоит экологов. Дело в том, что ёмкости внутри платформы способны вместить около 100 тыс. т добытой нефти. В случае серьезного инцидента часть этой нефти попадёт в холодную воду или под лёд, осядет на дно и уничтожит всё живое в регионе. Ни технологических решений, ни технических средств, ни опыта ликвидации подобной аварии в мире нет. Капитализация «Газпрома» в этом случае может сократиться до отрицательных величин. Такой вариант развития событий может быть выгоден только для потенциальных покупателей российского нефтегазового монополиста.
Поскольку ни одна нефтедобывающая компания в подобных условиях арктического региона не работает, вполне понятно стремление экологических организаций не допустить там начала добычи нефти. Этим объясняются повторяющиеся уже не первый раз посещения платформы «Приразломная» экологическими активистами. Но такой реакции, которую продемонстрировали в сентябре 2013 г. российские силовые структуры, до сих пор не было. Точнее сказать, в 1983 г. был случай, когда французские спецслужбы утопили судно «Greenpeace» в зоне французских ядерных испытаний в Полинезии. Это было варварским актом спецслужб против экологической организации, который получил осуждение со всех сторон. Но подобного несправедливого и неправосудного преследования конкретных людей, какое продемонстрировали российские власти накануне зимней олимпиады в Сочи – прежде не случалось.
Обращает на себя внимание неподготовленность российских спецслужб к действиям. Сложилось впечатление, что они ждали указаний от первых лиц государства и не сразу объявили о применении неадекватно жёстких мер. После появления неправомерных обвинений в пиратстве, поддержанных мурманскими судьями – несмотря на заявление президента РФ о том, что никакими пиратами они не являются – стало ясно, что справедливого рассмотрения дела ожидать не следует.
Сейчас, когда готовится эта статья, обвинение уже изменено – судья пересмотрел прежнее решение и пираты превратились в хулиганов. К моменту выхода этой статьи экологи будут уже на свободе. Даже самым недальновидным политикам понятно, что сажать в тюрьму экологов накануне зимней олимпиады в Сочи 2014 г. – это верный способ повторить опыт московской летней олимпиады 1980 г. В связи с этим назревает дополнительная точка напряжения между властями РФ и международной общественностью. Теперь ещё и защитников природы всколыхнули. А те в свою очередь знают, как всколыхнуть общественное мнение. Поводов для бойкота олимпиады становится все больше… Я помню пустые улицы Москвы олимпийской в 1980 г., когда из трех встреченных на улице людей двое были в милицейской форме.
Кто, зачем и в чьих интересах?
Зачем понадобилось спецслужбам РФ обвинять активистов «Greenpeace» в пиратстве? Не зная скрытых мотивов, об этом можно только гадать. Очевидно одно – кто-то весьма влиятельный, имеющий большой политический вес в современной российской властной «вертикали», решал одну из трех следующих задач.
Первая возможная задача – российские власти хотели припугнуть экологов так, чтобы они больше не захотели даже в мыслях посягать на российские нефтегазовые интересы в Арктике. Но этот мотив представляется наименее реалистичным, поскольку для «Greenpeace» основная цель деятельности заключается в привлечении внимания к враждебным действиям против природы. Скандал – их стихия. Чем сильнее притесняют активистов, тем больше пожертвований от граждан они соберут на следующую акцию. Они готовы к опасностям, преследованиям и лишениям. Так что эффект усиления антипатии со стороны мирового сообщества к российской власти достигнут. При одновременном усилении авторитета «Greenpeace» в мире.
Вторая возможная задача – привлечение внимания инвесторов к слабости позиций «Газпома» на нефтяных месторождениях Баренцева моря. Целью может стать снижение его капитализации для возможного раздела и поглощения.
Третья возможная задача – продолжение нагнетания неприязни мирового сообщества к России и её властям с целью увеличения вероятности частичного бойкота зимней олимпиады в Сочи. Кому и для чего это надо – можно лишь гадать. Но трудно предположить, что российские власти не учитывают такую возможность, принимая пакетами законы, превращающие Россию в полицейское государство и изгоя в глазах мирового общественного мнения.
Видно, что в российских спецслужбах не было единого мнения относительно того, стоит ли обращать внимание на экологов. Ну повисят они на стенке кессона платформы день-два, сфотографируются с растяжкой «Спасем Арктику» и уплывут обратно в Голландию. Много ли россиян обратят внимание на эту акцию? А теперь мировое сообщество, СМИ, нобелевские лауреаты, политики, деятели искусств следят за разворачивающимися событиями и подписывают письма в защиту экологов. Явно, ожидаемый эффект от захвата экологов их и заточения в мурманский следственный изолятор был направлен за пределы России.
Так что неправосудное заключение их под стражу с попытками обвинить в «модных» по российским законотворческим новациям злодеяниях – пиратство, наркотики, шпионаж – носит отпечаток непродуманного и неудачного экспромта. Не надо быть большим специалистом по международному морскому праву, чтобы выяснить, что платформа «Приразломная» не является судном. Даже если на период её продвижения к месту установки она и была оформлена как судно после того, как её установили на морское дно – она стала искусственным остовом. Причем, похоже, не оформленным в соответствии с требованиями международного права.
Как платформа, так и судно экологов находились за пределами территориальных вод РФ – в водах экономической зоны России. А в пределах экономической зоны действуют иные законы. Там захват российскими спецслужбами судна «Greenpeace» и его экипажа в международном арбитраже вполне может быть расценено как пиратство. Тем более, если выяснится, что с судна пропали какие-то предметы.
Активистов пытаются представить хорошо оплачиваемыми агентами международного капитала. Дескать они – наемные бойцы в информационных войнах между транснациональными энергетическими компаниями. Точно так же компрадорские СМИ пытались обвинить экологов, когда те боролись с планами Минатома времен министра Адамова ввозить иностранные радиоактивные отходы для переработки и хранения на территории страны. Где теперь тот министр и его планы… Он уже успел провести время в швейцарской, а затем в российской тюрьмах. Да и радиоактивные отходы нам никто привозить не собирается. Лично я твердо уверен в природоохранных намерениях активистов «Greenpeace International».
Современные российские власти последовательно восстанавливают против нашей страны всё более широкие слои международной общественности – усыновителей детей-сирот, сексуальные меньшинства, защитников природы. Ни к чему хорошему для нас это не приведёт. Что же касается белых медведей – надеюсь, они будут продолжать жить в Арктике и останутся белыми…
Журнал Президиума АН СССР «Энергия: экономика, техника, экология», №6, июнь 1991 г.
Беседа состоялась в январе 1991 г., Институт атомной энергии им. И. В. Курчатова, Москва.
Авторский текст Владислава Ларина.
Жизнь многих из нас проходит в соседстве с ядерными реакторами. Это реакторы атомных электростанций, исследовательские реакторы научных центров и так называемые «промышленные» реакторы – наработчики ядерных материалов и радиоактивных изотопов. Но, как известно, жить спокойнее, если соседей знаешь в лицо. «Соседи» москвичей – реакторы Института атомной энергии (ИАЭ) им. И. В. Курчатова. Кое-что о них москвичи знают, но реакторщики Курчатовского института готовы расширять диалог, обсуждать свои проблемы, ошибки, упущения, а главное – экологические проблемы атомной отрасли.
Об этом шла речь в беседе нашего корреспондента И. И. Белова (псевдоним Ивана Ивановича Ларина) с двумя ведущими сотрудниками ИАЭ им. И. В. Курчатова – начальником отдела охраны природы, кандидатом технических наук Г. В. Шишкиным и начальником лаборатории радиационной дозиметрии и радиометрии отделения ядерных реакторов, доктором физико-математических наук Ю. В. Сивинцевым.
Эта встреча была вызвана статьей «Ядерное общество без секретов?» (приведена в разделе «Мирный атом») в октябрьском номере за 1990 год нашего журнала «Энергия: экономика, техника, экология». Курчатовцы сочли, что к ней необходимы дополнения и уточнения.
Напомним, что эта самая «ядерная сень» представляет собой десяток реакторов исследовательского назначения, расположенных на территории Курчатовского института в районе Покровского-Стрешнева. Самый большой из них – материаловедческий реактор МР тепловой мощностью до 50 МВт. Несколько реакторов меньшей мощности – десятки или сотни киловатт. Есть ещё так называемые «критические сборки» – реакторы мощностью в несколько сотен ватт, назначение которых, главным образом, моделирование активных зон вновь создаваемых реакторов. Но «головной болью» руководства Института, с точки зрения экологии, является материаловедческий реактор. Он не только самый мощный, но и самый старый. Если не считать Ф-1 – самый первый советский реактор, запущенный еще в 1943 году, мощностью, образно говоря, в 30 электрических утюгов.
В беседе главным образом шла речь о надежности действующих реакторов, об их радиационной безопасности. Г. В. Шишкин высказал серьезную заинтересованность специалистов ИАЭ в том, чтобы довести до сведения жителей столицы полную информацию о реакторных установках института, о мероприятиях, обеспечивающих их безаварийную работу, о факторах их воздействия на окружающую среду – чтобы исключить повод для слухов и кривотолков.
Ю. В. Сивинцев добавил к этому соображения общего порядка. По его мнению, после Чернобыля пресса шарахнулась из одной крайности – сочинения хвалебных од в адрес советской науки и техники – в другую. Дескать, у нас все плохо, нас во всём обманывают, атомщикам нет дела до интересов народа. Зло стали видеть даже там, где его нет. Одну из многих опасностей превратили в единственную, что мешает принимать меры для разработки стратегии защиты окружающей среды от других вредных факторов, нередко более опасных.
Увеличение числа связанных с Чернобылем онкологических и генетических заболеваний ученые оценивают максимально в 0,4%. Но почему нас не тревожит такой угрожающий факт: еще до чернобыльской катастрофы число новорожденных с аномалиями, в том числе генетическими, в стране достигло 10—13%?
Чернобыльская катастрофа стала национальной трагедией в значительной степени потому, что пала на нищую страну, на народ, физически и социально ослабленный условиями жизни. Сейчас о положении с питанием населения красноречиво говорят пустые прилавки магазинов. Но ведь и в годы, предшествовавшие Чернобылю, норма питания населения Украины едва достигала 75% от необходимого, а по витаминам и того хуже – около 50% нормы.
О качестве медицинского обслуживания говорит такая цифра: у 80% умерших в сельской местности не проводится вскрытие, причина смерти устанавливается сельским фельдшером «на глаз». После Чернобыля для населения пострадавших районов было организовано более обстоятельное обследование, с применением современной диагностической аппаратуры, и у людей выявлено множество заболеваний. Велик соблазн для многих официальных органов, включая местные власти Украины и Белоруссии, все болезни отнести на счет Чернобыля, камуфлируя этим свою многолетнюю бездеятельность, включая период 1986- 1990 гг.
Ведь до сих пор, продолжал Ю. В. Сивинцев, не отселены многие из тех населенных пунктов, дальнейшее пребывание в которых обусловит дозу облучения жителей более 35 бэр за 70 лет. Национальная комиссия по радиационной защите вскоре после аварии на Чернобыльской АЭС указала потенциально опасные места за пределами тридцатикилометровой зоны, но местные власти бездействуют до сих пор.
Миновав соблазн рассуждать только на тему недавней радиационной катастрофы, географически не связанной со столичными проблемами, разговор вернулся к московским реакторам. Известно, что побочными продуктами работы ядерного реактора является обширный «букет» газообразных, аэрозольных и жидких радиоактивных отходов, а также радиоактивные материалы топливных стержней и элементов конструкции. Газовые и аэрозольные отходы, пройдя сквозь систему фильтров, выбрасываются через вентиляционные трубы в атмосферу. Жидкие радиоактивные отходы, также после фильтрации, по линии специальной канализации поступают на Щукинскую очистительную станцию (расположенную на берегу Москвы-реки напротив Серебряного Бора), а затем их сбрасывают в Москву-реку. Твердые отходы, в частности очень высокоактивные отработавшие тепловыделяющие элементы, собираются в специальных хранилищах на территории ИАЭ.
Хорошевский район Москвы «самый реакторный». Может быть, он и самый неблагополучный в радиационном отношении? Нет – говорят собеседники. На карте радиационной обстановки Москвы, созданной на основании автомобильной и пешеходной съемки НПО «Радон», Хорошевский район и даже территория Курчатовского института выглядят благополучнее многих других районов. Как так?
Дело в том, что в довоенные годы (до 1941 г.) – в начальный период практического использования источников ионизирующего излучения прежде всего в медицинских целях для лечения онкологических больных, эти самые радиоактивные «источники», когда они становились ненужными, пользователи вывозили за город. И в соответствии с действовавшими тогда правилами, закапывали в каком-нибудь овраге на глубину нескольких метров. Город разрастался, пустыри становились жилыми кварталами, некоторые овраги – карьерами строительных материалов. Захороненные источники разрушались, и радиоактивность разносилась и развозилась по Москве. Сейчас, спустя много лет, невозможно установить кем, сколько и каких типов источников излучения было изготовлено, кто с ними работал и где их «погребли».
Даже в банке данных о радионуклидных источниках, создаваемом НПО «Радон», нет данных о предприятиях и институтах бывшего Минсредмаша, в том числе – ИАЭ. Секретно! А всесоюзная фирма «Изотоп», что на Ленинском проспекте, поставляет источники излучения многим потребителям, причем их судьбу после использования определяют сами потребители.
В Курчатовском институте много лет назад, после «успешной» попытки одного сотрудника унести домой довольно мощный источник излучения, все проходные оборудовали приборами с сигнализацией, исключающие подобные «шуточки». У ряда организаций такого дозиметрического контроля нет и по сей день.
Основными источниками ионизирующего излучения самого реактора являются отработавшие тепловыделяющие элементы (ТВЭлы) и детали конструкций. Отработавшие ТВЭлы выгружают из активной зоны реактора, вначале их выдерживают в специальных хранилищах для распада короткоживущих радионуклидов – изотопов ксенона, йода и т. д. Происходит это прямо на территории ИАЭ. По-хорошему, после выдержки в течение нескольких лет ТВЭлы специальным транспортом надо отправлять на радиохимические заводы для переработки. Но транспортировка и переработка – процесс дорогой и экологически опасный. Поэтому основная масса отработавших ТВЭлов «отлеживается» в хранилищах при реакторах (в так называемых «приреакторных бассейнах»).
ТВЭлы являются носителями очень большой, но достаточно просто локализуемой радиоактивности. Иное дело отходы жидкие и газообразные, которые сложно улавливать и негде хранить. Поэтому обычным делом является их выброс после очистки в окружающую среду – соответственно в Москву-реку и в атмосферу города. Технологический дозиметрический контроль осуществляется эксплуатационными службами. Внешний, независимый контроль проводят органы Минздрава СССР, а с недавних пор – Госкомприроды.
По словам Г. В. Шишкина, количественно картина аэрозольных выбросов выглядит следующим образом. За последние 5 лет среднегодовой выброс по инертным радиоактивным газам составил 6.150 Ки, по долгоживущим радионуклидам в аэрозольной форме – 0,05 Ки, по радиоактивному йоду 0,04 Ки. Это намного ниже допустимых величин и приводит к дополнительной дозе облучения населения прилегающего района всего лишь в 0,1 мР в год, что составляет одну тысячную долю от естественного фона. Конечно, такую дозу невозможно заметить на фоне глобальных эффектов. Определяется она только расчетным путем.
Концентрация радионуклидов в воздухе промплощадки ИАЭ находится в пределах от 3 до 9 х 10—18 Ки/л, а плотность выпадений из атмосферы от 1 до 5 х 10—11 Ки/кв. м в сутки. Эти цифры соответствуют аналогичным по другим районам Москвы.
Радиационный фон вблизи ИАЭ такой же, как и в других районах Москвы – как правило, от 9 до 12 мкР/ч. То же можно сказать об активности грунтов и поверхностных вод. Москва-река, протекающая вблизи ИАЭ, содержит одинаковую концентрацию радионуклидов выше и ниже по течению относительно устья впадающего в неё Соболевского ручья, по которому сбрасываются очищеные стоки ИАЭ. Уровни концентраций, как правило, находятся в пределах от 0,5 до 2,5 х 10—11 Ки/л. Точечные загрязнения, встречающиеся в зоне ИАЭ, как и в других районах Москвы, не связаны ни со сбросами, ни с выбросами от реакторных установок. Они объясняются халатностью или злоумышлением отдельных лиц. Естественно, что при обнаружении подобные «пятна» устраняются.
Для контроля за радиоактивной пылью на территории ИАЭ установлены специальные планшеты, на которых накапливаются атмосферные осадки. Осевшие частицы измеряют на предмет радиоактивности. По утверждению наших собеседников, повышенная радиоактивность аэрозолей наблюдалась только в те годы, когда в СССР и в мире проводились атмосферные испытания ядерного оружия. Как правило, через некоторое время после взрыва часть радиоактивности, разносимая ветром, достигала Москвы. Радиоактивный фон атмосферы в те годы существенно возрастал. О радиоэкологических последствиях атмосферных испытаний ядерного оружия ученые спорят до сих пор.
И как тут не вспомнить добрым словом Международный московский договор о запрещении испытания атомного оружия в трех средах – атмосфере, воде и в космосе. В результате этого радиоактивный фон атмосферы Земли снизился практически до естественного уровня.
А как быть с возможностью «выстрела незаряженного ружья»? У реактора причин «стрельнуть» немало: нервный срыв у оператора, ошибка или глупость в действиях персонала, диверсия, авиационная катастрофа и т. д. И что тогда? За забором девятимиллионный город… Ответ был сформулирован так: миниреакторы («критические сборки») опасны только для самих экспериментаторов, находящихся рядом. За свои ошибки они платили не только здоровьем, но и жизнями. Это было. На население, живущее рядом, эти аварии влияния не оказывали. Реакторы большей мощности, конечно, содержат большой запас радиоактивности и, как говорится, «упаси бог». Но реакторщики, естественно, уповают не только на бога… Для каждого реактора имеется документ, именуемый «Техническое обоснование безопасности» (ТОБ), в котором рассматриваются не только все возможные, но и самые невероятные «запроектированные» аварии и их последствия. Рассматриваются также технические и организационные мероприятия по локализации и ликвидации последствий возможной аварии. На реакторах регулярно проводятся учения на случай аварии с имитацией действий персонала. Реакторы экспертировали разные комиссии, в том числе из МАГАТЭ, которые в общем не имели серьезных претензий.
Вроде бы, можно спать спокойно, но что-то мешает. Видимо, «синдром Руста». Помните? Славные военно-воздушные силы, успешные учения противовоздушной обороны и чужой самолет, беспрепятственно преодолевший все рубежи охраны и приземлившийся на Красной площади. Чернобыль Советской армии! Видимо, поэтому в ИАЭ им. И. В. Курчатова утвержден план вывода реакторов из эксплуатации Первым предполагается остановить самый мощный материаловедческий реактор. Но когда – пока не решено.
Под конец беседы возник такой вопрос: вы – сотрудники ИАЭ, специалисты, уверены в надежности своих реакторов, располагаете информацией о радиационной обстановке, она вас не беспокоит. А что вы делаете, чтобы каждый житель района имел возможность сам в любой момент убедиться, что радиационная обстановка в микрорайоне нормальная?
Оказывается, такая возможность имеется. На некоторых зданиях Института, «вписанных» в его забор, с внешней стороны в 1990 году установлены табло с цифровой индикацией, показывающей радиационный фон. Датчиками являются счетчики Гейгера. Эти приборы – часть большой системы постоянного контроля и регистрации радиационной обстановки на территории ИАЭ.
Есть табло с зеленоватыми цифрами на административном здании института, рядом с «головой» – памятником И. В. Курчатову. Регистрируемый естественный фон составляет 9—12 мкР/ч. А над этим табло уже давно действуют электронные часы также с цифровой индикацией. Однажды электронные часы показывали 37 часов 89 минут. Понятно – качество нашей электроники… А если на табло пониже появится, например, цифра 120 мкР/ч? В случае с часами можно посмотреть на свои, а что делать в случае с радиометром? Г. В. Шишкин сказал, что в этом случае надо позвонить по телефону 196-96-22 дежурному по Институту и уточнить обстановку…
Журнал Президиума АН СССР «Энергия: экономика, техника, экология», №8, август 1991 г.
Беседа состоялась в марте 1991 г., Москва.
Принято решение о выводе из Москвы, а точнее – о закрытии атомных реакторов в Институте атомной энергии (ИАЭ) им. И. В. Курчатора. Причем, если первоначально речь шла о прекращении работы самого мощного из них – реактора МР тепловой мощностью до 50 МВт лишь в 1996 году, то теперь сроки диктуются более жесткие. Все московские реакторы должны быть остановлены к 1996 году, а МР – уже в этом, 1991 году. Пока атомщики думают, как выполнять такое неожиданное для них решение, наш специальный корреспондент Владислав Ларин встретился с депутатом Моссовета, председателем подкомиссии по выводу из Москвы экологически опасных предприятий, кандидатом технических наук Леонидом Владимировичем Матвеевым.
– Леонид Владимирович, вы возглавляли экспертную комиссию, которая занималась проблемой остановки действующих в Москве атомных реакторов. Что это за группа, каких специалистов она включала?
– Наша комиссия состояла не только из депутатов, она объединяла представителей всех заинтересованных служб и ведомств. Я сам 15 лет проработал в НИИ неорганических материалов, который, в частности, занимается переработкой радиоактивных отходов и проблемами, связанными с топливным циклом.
– Давайте подробнее остановимся на работе той комиссии, которая занималась московскими реакторами. Как она появилась?
– Идея создания комиссии по ядерным реакторам появилась в связи с многочисленными обращениями людей, проживающими неподалеку от ИАЭ, МИФИ (Московский инженерно-физический институт) и НИКИЭТ (Научно-исследовательский и конструкторский институт энергетической техники) – трёх основных московских организаций-обладателей реакторов. Во время выборной компании в Моссовет давались соответствующие наказы избирателей своим кандидатам в депутаты. Было ясно, что экологическая комиссия Моссовета не может остаться в стороне от решения этой проблемы.
Комиссия была создана летом 1990 года. Первым делом запросили ИАЭ, МИФИ и НИКИЭТ относительно планов использования реакторов. Планов их остановки в институте не было, поэтому нам пришлось создать экспертную комиссию. Она начала свою работу в сентябре 1990 года. Причем в названии комиссии, созданной Моссоветом, сразу содержалась программа действий. Она называлась «О выводе ядерных реакторов за пределы Москвы».
Одновременно с работой экспертов в эти организации были разосланы письма, в которых предлагалось представить в экологическую комиссию Моссовета программу остановки и ликвидации реакторов.
– Интересно, какова была реакция?
– Ну, например, ИАЭ согласился представить такую программу. Правда, на её разработку попросил у Моссовета 120 млн. руб. Как будто это Моссовет финансировал создание реакторов в Москве. А уж в ходе исследования, как нам сообщили, будет установлена сумма, необходимая для полного демонтажа и ликвидации реакторов. Очевидно, что она окажется на много порядков больше.
Разумеется, работа была не лёгкой. Для начала запросили всех возможных пользователей и выяснили, что в настоящее время в трёх названных институтах существует девять действующих реакторов. В других организациях, как нам ответили, действующих установок нет.
Какие же реакторы «открыл» ИАЭ? Их оказалось семь – могу назвать: МР – материаловедческий реактор, ИР-8, ГАММА, АРГУС, ГИДРА, Ф-1, ОР. Вот, пожалуй, и всё.
– С какими трудностями сталкивалась комиссия?
– Наша комиссия была слишком разнородной, чтобы можно было рассчитывать на достижение какого-то единодушного всеми принятого варианта. Скажем, как мог один из руководителей ИАЭ Е. Рязанцев подписать решение относительно закрытия реакторов? Разумеется, он имел собственное мнение на этот счет. Но, с другой стороны, никаких искусственных затруднений со стороны «ядерных» институтов не было. Все необходимые материалы нам предоставлялись сразу, так что сознательного противодействия не было.
– Насколько обязательно ваше решение для хозяев реакторов
– Мы сами таких требований предъявлять не можем. Поэтому нам остается просить Совмин о прекращении деятельности реакторов. Правда, сейчас не очень понятно, в чьей компетенции находится принятие таких решений. Поэтому, чтобы среди руководителей не было обид, мы обратились с такой просьбой к обоим правительствам – Союзному и Российскому. Кто из них будет принимать решения – посмотрим.
Кроме того, нами было принято решение обратиться к правительству с просьбой о приостановке эксплуатации реактора ИР-8 до приведения его в соответствие с действующими правилами безопасности. Дело в том, что тройственная комиссия Госкоматомнадзора, Минатомэнерго и АН СССР, которая работала в ИАЭ примерно за год до нас, написала целый том замечаний о работе реакторов. В том числе – и по реактору ИР-8.
Опять же, оказалось невыполненным распоряжение Совмина относительно того, что владельцы атомных реакторов должны предоставлять информацию о последствиях «запроектных» аварий на своих объектах. Ведь и население, и штаб гражданской обороны должны знать, что им делать в случае сигнала «радиационная опасность». Да и персонал должен твердо знать свои обязанности в такой ситуации. Чтобы не случилось, как в Чернобыле.
Такое постановление было принято, но оно не выполнено до сих пор, поскольку есть один нюанс. Дело в том, что часть реакторов – в том числе МР и ИР-8 недоступны для контроля Госкоматомнадзора. Они подчиняются на прямую Минатомэнергопрому – бывшему Минсредмашу, который сам и эксплуатирует, и контролирует реакторы. Типичный ведомственный самоконтроль, многократно всеми осужденный.
– А что с остальными реакторами?
– Срок эксплуатации реактора ГАММА мы утвердили до 1993 года, как это намечали в ИАЭ. Во-первых, это реактор малой мощности. Во-вторых, 1993 год – это не тот срок, ради которого стоит ломать копья. И самое главное – мы предложили руководству Минатомэнергопрома в 1991 году разработать и передать в Моссовет технико-экономическое обоснование снятия с эксплуатации реакторов МР, ИР-8 и ГАММА.
Дело в том, что остановка реактора – это только начало всех проблем. Нужно извлечь и отправить на переработку тепловыделяющие элементы, разобрать сам реактор, рекультивировать территорию до «зеленой лужайки». Причем неясно – кто сможет принять отработанное топливо, куда девать прочие «грязные» (радиоактивные) отходы. И главное – где взять деньги на все работы?
Следующий пункт решения Моссовета – принять предложение руководства ИАЭ о прекращении эксплуатации реакторов ГИДРА, АРГУС, ОР и Ф-1 по мере завершения программы исследований и выработки ресурса оборудования. В 1991 году должен быть предоставлен согласованный с органами госнадзора план снятия их с эксплуатации. Пусть сперва будет подготовлено не ТЭО (технико-экономическое обоснование), а лишь план, но сроки остановки реакторов должны быть известны. На первых порах нас это устроит. А затем, но не позже, чем за пять лет до остановки реактора, должно быть подготовлено технико-экономическое обоснование. Как это полагается по существующим законам.
– Пока речь идет о реакторах ИАЭ. А что можно сказать о других существующих объектах?
– Мы предложили в этом году представить ТЭО снятия с эксплуатации реактора в МИФИ. А саму остановку наметили на 1999 год – как того хотело руководство института.
Наверное, мы не будем возражать против того, чтобы реактор функционировал еще восемь лет. Мощность его относительно невелика – 2,5 МВт. Кроме того, он может пригодится в процессе подготовки будущих специалистов. Да и квалификацию эксплуатирующего его персонала нельзя сравнить с той, что была в Чернобыле. Кстати, в ИАЭ тоже персонал очень высокого класса.
Что касается реактора, расположенного в НИКИЭТ, то предложено снизить его мощность до 2,5 кВт. Тем более, что сами специалисты признают – больше им не нужно. А чем меньше мощность, тем меньше отходов. Таким образом его мощность снизится в 20 раз.
Кроме того, всем владельцам ядерных реакторов надлежит в первом полугодии 1991 года представить в штаб гражданской обороны Москвы информацию, обеспечивающую выполнение того самого постановления Совмина относительно «запроектных» аварий.
Надо сказать, что это лишь самый первый этап работы, на котором было четко выражено мнение Моссовета по проблемам ядерных реакторов. Разумеется, дело это большое, и двигать его будет трудно. Мы понимаем, что нас ожидает сопротивление – пусть и пассивное – во многих инстанциях. Мы к этому готовы.
– Была ли у вас какая-то информация о происходивших на московских реакторах авариях? Я имею в виду те аварии, от которых могло пострадать население.
– Нет, каких-то дополнительных сведений нам просто не давали. Но Третье главное управление Минздрава СССР, дававшее информацию, утверждает: ничего такого не было. Они и отвечают за свои слова, посылая нам документ на этот счет. Однако, что характерно, это не мешает данной организации положительно относиться к идее вывода реакторов за пределы города. Поскольку нет абсолютной гарантии невозможности возникновения «запроектной» аварии. Например, в результате диверсии.
Известно, что в ряде случаев персонал подвергался чрезмерным воздействиям, но в данном случае нас это не интересовало. Речь шла об опасности для населения. А персонал сам выбирал себе такой род занятий и получает за риск какую-то компенсацию.
– Как вы оцениваете степень опасности самого процесса снятия реактора с эксплуатации?
– У нас в стране практически нет опыта снятия реакторов с эксплуатации. Только-только делаются первые шаги. Так что последствия пока непредсказуемы.
– Комиссия, занимавшаяся проблемой остановки московских реакторов, завершила свою работу. Ей на смену пришла комиссия по радиационной безопасности Москвы. Что она собой представляет?
– Постоянная комиссия по экологии объединяет несколько экспертных групп, и одна из них – по проблеме радиационной безопасности. А та, в свою очередь, включает представителей санэпидстанции, НПО «Радон», занимающегося утилизацией радиоактивных отходов, Института биофизики, ИАЭ, Госкомприроды, Третьего главного управления Минздрава СССР – короче, всех, кто разбирается в обсуждаемой проблеме.
Задача этих групп заключается в подготовке тех решений, которые затем должны быть вынесены на обсуждение в экологической комиссии Моссовета. А в случае одобрения – на заседание президиума Моссовета.
Журнал Президиума РАН «Энергия: экономика, техника, экология», №3, март 1992 г.
Беседа состоялась в ноябре 1991 г., Московская станция очистки жидких радиоактивных отходов (отдела №160) Института атомной энергии (ИАЭ) им. И. В. Курчатова, Москва.
Тема атомных реакторов в Москве будет тревожить до тех пор, пока их не остановят, а занимаемые ими площади не будут рекультивированы до состояния «зеленой лужайки». Остановить самый мощный из них собирались ещё в прошлом (1991) году. Но решение не было подкреплено реальной программой, и проблема повисла в воздухе. А пока действуют реакторы, нужно как-то очищать их отходы. Об этом наш специальный корреспондент Владислав Ларин беседует с руководителем Московской станции очистки жидких радиоактивных отходов (ЖРАО), начальником отдела №160, кандидатом технических наук Л. М. Смирновым и его заместителем А. Е. Баклановым.
Владислав Ларин: Леонид Михайлович, вокруг вашего хозяйства расположено целое созвездие атомных объектов, крупнейший из которых – ИАЭ им. Курчатова. Станция подчиняется кому-то из них или она является самостоятельной?
Л. М. Смирнов: Наш отдел №160 – структурное подразделение НИИ неорганических материалов. Но жидкие радиоактивные отходы поступают к нам также из ИАЭ им. Курчатова, из НИИ биофизики, с завода Радиомедпрепарат и из спецпрачечной. Причем прачечная – единственная в Москве, стирает спецодежду от 80 организаций, работающих с радиоактивностью.
Владислав Ларин: Как давно была создана станция очистки?
Л. М. Смирнов: Станцию построили в 1958 году. На первых порах все системы размещались в одном из зданий, а очистная мощность была в 20 раз меньше, чем сейчас. В 1975—76 гг. станцию реконструировали, после чего её расчетная мощность значительно возросла.
