– Давай, старый, колись, – начал Онуфрий, – как тебя величать?
– Зови Егорыч, а к тебе как обращаться?
– Онуфрий. Сказывай, что ведомо, важна каждая мелочь.
– Начну с той, коею он посещает. Зинку Аганину в дом привел ее муж – инженер немецкого происхождения, Гизингер фамилия, звали Альфред.
– И куда он делся?
– Убили. Поехал в столицу и не вернулся.
– За что убили?
– Никто не знает. Зинку вызвали в полицию. Она привезла тело, похоронила мужа на городском кладбище.
– Может наш тип постарался? Поди быстро появился после гибели немца?
– Врать не буду, ибо так сказать не могу. Не ночует. Сперва думал, что из ваших. Видишь, выходит ошибся. Тогда он из благородных воров, из тех, кто убивает с большими извинениями. Вы-то в чем его подозреваете?
– Мы таких зовем брачный делец. Такие пудрят богатым вдовам мозги, потом обдирают до липки.
– Может водочки? Чай кипятить надобно, время у тебя в обрез. А тут наливай и пей.
– Ежели по чуть-чуть, то можно. Водка хоть хорошая?
– Попробуешь, еще попросишь.
Егорыч достал начатую бутылку и две вместительные стопки, положил нарезанный ржаной хлеб и ломтики соленого сала. После третьей стопки Онуфрий прибавил словоохотливости. Начал жаловаться на свою судьбу.
– Я на заводе зарабатывал по сто рублей и больше. А тут оклад шестьдесят пять в зубы и больше взять негде. Мне бы жену найти, детишек завести, а я с утра до ночи на службе.
– Чем же ты так занят?
– Ты, Егорыч, много хочешь знать. А сказывать лишнего права не имею. Ладно, спасибо тебе за сведения и за угощения.
– Ты заходи, надобность возникнет, еще потолкуем.
– Налей-ка еще одну на дорожку.
Онуфрий выпил, махнул рукой и пошел по ступеням вверх.
Неустроев одобрил исполнение задания и крепко пожал Онуфрию руку, выразил уверенность, что к Егорычу они еще вернутся. Оставшись вдвоем с Мануйловым, спросил:
– Говоришь, мешки не выносили? И куда же они делись?
– Куда-куда! Прозевали слепцы мои.
– Думаю, ничего они не прозевали, думаю из каморки Егорыча имеется выход в подвал дома.
– Будешь обыск проводить? – выдохнул Мануйлов.
– А-ну как раскрою все мои подозрения и ничего не найду. Попробую по-другому.
У себя в кабинете Неустроев осмыслил еще раз визит Онуфрия, и еще раз уверился, что из тесной каморки должен быть выход в подвал. У любого дворника много приспособления для чистки снега, колки льда, уборки мусора и прочего. Инструментарий нужно где-то хранить. Надо так, чтобы дворник ни о чем не догадался, но исчез со своего поста на пару деньков.
Неустроев взял сводки наблюдения за домом и вывел для себя один важный момент: Егорыч через день ходил в пекарню, что неподалеку, и покупал горячие бублики, каждый раз по три штуки.
– И то верно, – подумал Неустроев, – бублики хороши горячие.
Недолго думая, Неустроев поспешил в адрес. Пекарню нашел по запаху. Смерил взглядом, шагов триста от дворницкой. Какую каверзу тут придумаешь? Расстояние в самый притык. Неустроев еще раз обвел взглядом окружающие строения и невольно остановился на выступающем карнизе из лепнины между вторым и третьим этажами дома, где пекарня. Обратил внимание, что кусочки лепнины уже отвалились. В голову втемяшилась греховная мысль. Ломакин идею поддержал и взялся изготовить кусок отвалившейся лепнины.
– Форма нам, Кронид Нифонтович, не особо и важна. Она при падении разлетится на мелкие части. Нам главное, чтобы самого вырубила, и в таком состоянии он полежал бы минут десять, пока до больницы довезем.
– Тут главное, на себя грех не взвалить. Вдруг убьем мужика!
– Не боись, до смерти точно не дойдет. Мало тоже нельзя, а то встанет и пойдет, как ни в чем не бывало.
– Может испытаем? – пробубнил Неустроев.
– Если только на вашем молодом даровании – Сергее Иннокентьевиче, – засмеялся Ломакин, но тут же утих, понимая, что сморозил глупость.
– Сегодня у дворника гость был. Бубликов не видел, значит завтра-послезавтра пойдет в пекарню. Успеем за вечер гипсовку отлить?
– Отлить недолго, еще думаю пару камушков туда добавить.
– Делай, завтра с утра выходим. Ты бросаешь с крыши, я везу в больницу. Разошлись?
– Думаю, тебе понадобится склянка с кровью. Одежду болезному польешь, убедительнее станется.
– Больно ты весел нынче.
– Так ведь дело стоящее приспело!
Очкасов появился уже совсем по вечеру. Вернулся грязный, в опилках и сообщил, что чуть выше на взгорке амбар заложили. Сам купец Лоскутов Юрий Николаевич землю купил. Сказывают, знаменит на всю округу.
– Чем же знаменит? – Неустроев знал, что многие купцы для куража слухи о себе всякие распускают.
– Будто веревки и канаты делает. Не хуже корабельных получаются, да еще полотно и парусину.
– Все это вчерашний день, – заявил майор.
– Какой же вчерашний, когда заказы идут к нему из Европы?
– Ну ладно, и что?
– С площадки, где амбар заложили, наш виден, как на ладони.
– Днем, а ночью, как быть?
– Кто придет в амбар, впотьмах сидеть не станет, все одно станут освещать, а мы рядом.
– Ладно, готовь чертежи, завтра решим. Только с утра буду на выезде, дождись и ничего не предпринимай. Давно хочу тебе сказать, господин поручик, береги свое везение, удача переменчива. Не всегда будет фарт, что через любовницу Парвуса вышли на Аганину и понеслось. Тут тебе и убийство Гизингера, и боевик Моравецкий, от него к амбару, от амбара к Клеточникову в рядах сыскарей. С неба свалился дворник с мешками-невидимками. Помнишь, как Зевс на людей обиделся и с помощью Гермеса, Афродиты и Гефеста создал женщину-Пандору. Аганина – твое детище, Очкасов. Теперь ищи ее «ящик».
Егорыч в хорошем настроении вышел с тремя бубликами из пекарни и сделал первый шаг. Вдруг в глазах потемнело и тело стало как бы не его. Очнулся на мостовой, вокруг слышны стуки каблуков и среди гула различимы слова «помощь», «больница». Его подняли сильные руки, положили на мягкое сиденье и колеса загрохотали. Показалось, что он падает в пропасть, потом снова поднимается и опять забытье. Пришел в себя на койке в больничной палате. На голове повязка, слева и справа другие больные.
– Кто меня так? – первое, о чем спросил Егорыч у медсестры.
– У карниза отвалился кусок облицовки и упал прямо вам по голове. Врач говорит, что придется полежать несколько дней под нашим наблюдением. Боится, что могут быть осложнения.
– Мне нельзя тут разлеживаться, мне домой надобно, там работа стоит.
– Хотите по дороге помереть, или хуже того стать дурачком?
– Ты мне доктора приведи.
– Будет только завтра утром. Докторам тоже отдых требуется.
– Тогда я уйду так, – дворник свесил ноги с кровати.
– Санитары! – закричала сестра и два здоровенных мужика уложили Егорыча на место.
Один из них сжал плечо дворнику до хруста и прошептал:
– Двинешься с места, добавлю. Хочешь, чтобы нашу сестру уволили? Мы не допустим.
Мануйлов лично следил за порядком в третьем корпусе горбольницы, а Неустроев в это время обследовал каморку дворника. Поначалу показалось все просто, и Неустроев начал терять интерес. Ломакин поковырялся в висящем замке сундука и, когда открыли крышку, выбросили тряпичный хлам, то взору открылся вход в подвал. Сперва площадка, за ней ступени. Неустроев спустился в полной уверенности, что обнаружит четыре мешка, набитых ворованным скарбом. Но он ошибся. Фонарь высветил стены благоустроенной комнаты с хорошей мебелью, библиотекой и гардеробом, полного дорогой одежды на любой сезон. На столе лежал фотоальбом, который окунул Неустроева в жизнь бывшего офицера русской армии капитана Таранова Валериана Вениаминовича. Почему он променял армейскую жизнь на дворовые радости, оставалось загадкой.
– А где же мешки? – над ухом Неустроева висел вахмистр.
– Может из комнаты есть выход дальше в подвал? – предположил Неустроев.
Ломакин в одном месте начал стучать сапогом по половой доске.
– Здесь и люк имеется, Кронид Нифонтович. Посветите мне, а то не с руки.
Оказалось, что под полом комнаты еще ниже оборудовано другое помещение. Точнее колодец без воды с выложенными каменными стенами. Посередине стоял печатный станок, а на столе по ящичкам разложены литеры, набирай текст и печатай.
Все оставили в первозданном виде, огляделись и поехали в контору. Там начали обсуждать результаты негласного обыска и к теме допустили Очкасова. Когда тот понял в чем дело, чуть не заплакал.
– Значит меня, как полудурка, заставили лазить по оврагам, а сами делали настоящую работу? Всякой Пандорой мозги законопатили.
– Сергей, не кипятись. Ты первым заподозрил дворника. Помнишь, как ты меня убеждал, что дворник вовсе не дворник, а нечто большее. Я тебя услышал.
– Амбар чертов сегодня ночью подожгу! – завопил поручик.
– И помешаешь полной отгадке ситуации.
– Хочешь сказать, что Моравецкий и дворник связаны между собой?
– Знаешь, что я обнаружил в нижней комнате? Связку ключей на толстой блестящей проволоке. Один ключ большой и старинный, а два других современные малых размеров.
– Вы их оставили на месте? – спросил Очкасов.
– А что? Надо было забрать с собой?
– Ни в коем случае! – наконец улыбнулся поручик.
Глава девятая
– Предлагаю, господин майор, воспользоваться нахождением дворника в больнице и арестовать его прямо в палате, – начал день таким предложением Очкасов, – положим, я надеваю белый халат, маску и колпак. В таком виде он меня точно не узнает, захожу в палату и…
– Разве я тебе не говорил? – перебил его Неустроев, – дворник, он же Таранов, закончил Московское пехотное юнкерское училище.
– Откуда известно? – удивился Сергей.
– Учился я с ним на одном курсе. Думаю, более тебе ничего доказывать не нужно. Таран может оказаться нашим разведчиком.
– Это меняет дело, – молвил Очкасов, – как же нам внести ясность?
– Запросить военное ведомство. Пойду на прием к нашему непосредственному начальнику полковнику Рыкунову. Он лицо официальное, носит военную форму и занимает половину этажа в штабе армии. Надеюсь, убедить его обойтись без письменного запроса, иначе потеряем месяц и более. Рыкунов, мужик понятливый, может согласится позвонить в военное ведомство. Тогда ответ получим быстро.
– А мне что делать?
– Езжай к Мануйлову, справляйся о новостях у наблюдателей за адресом Аганиной. Заодно попроси его позвонить в больницу, у него главврач в зкакомцах состоит. Пусть поинтересуется временем выписки Таранова.
Мануйлов до главврача не дозвонился из-за неполадок со связью. Подоспел посыльный от наблюдателей и сообщил, что дворник час назад вернулся домой.
– Получается выписали нашего страдальца? Стало быть сегодня, край завтра, к нему пойдут ходоки. Брать их под наблюдение или не брать? – Андрей Каримович вопросительно посмотрел на Очкасова.
Тот со знанием дела, никак не смущаясь, ответил:
– Если ходоков окажется много, то за всеми работать смысла нет. Рассчитайте силы для наблюдения за двумя. Кого, пусть сами наблюдатели определят. Работайте осторожно и при первой угрозе расшифровки бросайте их.
Неустроев объявился во второй половине дня. Тяжело опустился на стул и уставился в угол.
– Не удалось? – всполошился Очкасов.
– Наполовину. Запрос полковник сделал по телефону, но ответ, сказали, пришлют с нарочным.
– Что значит? – не удержался Сергей.
– Значит не все просто в биографии Таранова. Ладно, другие дела тоже не ждут. Слышал, Таранова из больницы выписали. Давно ты, Сергей, своего Огуречника не видел.
– Так дела, вы же знаете.
– Про своих людей забывать никак нельзя. Они тебя быстрее забудут. Бери фотографию Моравецкого и иди к Огуречнику с инструктажем. И за жизнь поговори.
– Понял! Исполняю!
Вернулся Очкасов под самый вечер. Неустроев поднял голову и недовольно глянул на подопечного.
– Огурцы солили или мешки пересчитывали?
– Не поверите, Кронид Нифонтович, с Огуречником пообщался достойно. Он поведал мне про зазнобу старшего брата, про то, как родители не довольны его выбором.
– А дальше ты задремал и очнулся уже под вечер, – Неустроев оставался недовольным.
– Не поверите…
– Ты уже говорил. Слушаю про то, во что трудно поверить.
– Двигаюсь в сторону нашей Великолукской улицы и вдруг из парадной дома выходит девочка и просит у меня две копейки на хлебушек. Мне стало жаль ребенка, и я решил спросить о ее родителях. Кабы она не глянула за мою спину глазами полными страха, я бы точно удар пропустил. Резко развернулся и вижу, летит мне на голову дубина. Моментально ушел в сторону, и она просвистела мимо, только задев плечо. Гляжу, а дубину в руках держит мужик вполне себе здоровый, в глазах ненависть. Достал его ногой в живот, а он будто не почувствовал. Снова на меня стал замахиваться. Пришлось нырнуть под его руку и запрыгнуть ему на спину. Ударил руками по ушам и ребром ладони врезал по сонной артерии. Он брык и упал. Глядь, а девка сбежала. Пошевелил его дубиной, он в полном отрубе. Начал его обыскивать, и вот смотрите, что обнаружил, – Очкасов начал выкладывать на стол золотые изделия: цепочки, броши, кулоны, подвески…
Удивлению Неустроева не было конца.
– Насколько разбираюсь, весь металл – настоящее золото, а каменья, вообще самоцветы.
– Зачем девке понадобились две копейки? Короче, я связал мужика и потащил в участок. Он стал приходить в себя и совсем не сопротивлялся. Я шел и глядел по сторонам, надеялся, где-нибудь девка покажется.
– И что в участке?
– Там я представляться не стал, предъявил свою паспортную книжку и подписал неразборчиво протокол. Но что интересно, мужик не артачился, признал, что напал на меня с дубиной и ни слова про девку, золото и камни. Я тоже ничего не стал говорить. Расписался и пошел к дверям на выход. А бандит говорит дознавателю – срочно доложи обо мне Епанче.
– Кому-кому?
– Е-пан-ча. Я четко слышал. Именно так он сказал. Вышел я из околотка, отошел на расстояние и притулился на скамейке за деревом. Сидел больше часа, чуйка не давала мне уйти. Народ туда-сюда снует, на меня внимание никто не обращает. Вдруг гляжу, как ни в чем не бывало вышел мой обидчик, сунул руки в карманы и пошел, посвистывая, прочь.
– Ты специально задачки мне изобретаешь? На сегодня достаточно, пошли по домам. Устал я от работы, а от тебя, Очкасов, еще больше.
Но утром задачку задал Мануйлов. Накануне вечером, еще по светлому времени, к вернувшемуся из больницы дворнику пожаловали два типа. И тот, и другой в котелке, дорогом пальто и в комбинированных лакированных штиблетах. Подошли к дверям дворницкой и встали в ожидании. Сложилось мнение, что посетители просто проверялись. В дворницкой пробыли больше часа, стали расходиться. У Мануйлова были подготовлены две группы для наружного наблюдения.
– Скажу тебе так, Кронид Нифонтович, в моей практике такого еще ни разу не было, – Мануйлов сделал глоток из чашки и продолжил, – дошли эти два стручка до трактира, там неподалеку, вывезли два велосипеда и разъехались в разные стороны. Что прикажешь делать? Пешком за ними бежать? Так у меня люди, не кони. Экипаж запускать, а он быстрее скачет. Потом они в любую калитку проедут, и по любому конец моей конспирации.
– Коли все враги на велосипеды сядут, тебя службы лишат, – засмеялся Неустроев.
– Ты не смейся, лучше скажи, что делать в таких случаях.
– Проблема. Андрей Каримович, ты на мой смех внимания не обращай. Не исключаю, что сам к дворнику скоро в гости пожалую.
– Один? – почти воскликнул Очкасов.
– Поглядим, – ответил Неустроев и снова обратился к Мануйлову, – спроси у своих ребят, девочка почти ребенок, никому глаза не мозолила. Может своим поведением внимание обращала.
– За детьми еще не приходилось работать.
– Задачку мне задал наш молодой поручик, – Неустроев кивнул в сторону Очкасова.
Вытаскивать на экстренную встречу Караулова майор не стал. Лишнее подтверждение о наличии в полиции предателя ничего не меняет.
Через день Неустроева вызвали в штаб к полковнику Рыкунову. В этот раз с начальником он так и не виделся, расписался в канцелярии за пакет, доставленный из столицы фельдъегерем, и поспешил в контору.
В ответе на запрос полковника Рыкунова сообщалось, что поручик Таранов Валериан Вениаминович 1881 года рождения, выпускник Московского пехотного юнкерского училища принимал участие в Мукденском сражении. На линию фронта прибыл в составе семнадцатого армейского корпуса Волкова 19 февраля 1905 года. Двадцать шестого февраля в составе группы из трех человек отправился проводить разведку. Из поиска никто не вернулся. В списках пленных, предъявленных японской стороной, Таранов не значился. В феврале 1907 года на пропавшего выставили листок по розыску. При получении сведений о поручике просили их информировать. Число, подпись.
– Значит так, молодое дарование, все дела в сторону, готовим акцию по дворнику Таранову.
– Будем арестовывать? – поручик вытянулся в струнку.
– Как у тебя все просто. А те двое в котелках и на велосипедах, а ключи от амбара Гизингера, а Моравецкий со своими амбициями?
– Допросим и все выясним, – Очкасов был резок.
– И концы обрубим. Начнем мы с тобой с беседы на нейтральной основе.
– Значит идем к нему в гости?
– Иду я один, но твоя миссия не менее важная.
Весь день Неустроев и Очкасов разрабатывали план по организации беседы. В конце обсуждения Неустроев выложил на стол два ключа:
– Этот от входной двери в дворницкую, этот от сундука.
– Когда сподобились? – удивился Очкасов.
– Пока Таранов лежал на больничной койке, вещи его хранились на складе. Ломакин снял слепки и будьте любезны! В нашем случае через полчаса, как я зайду к Таранову и запру дверь ключом Таранова и потом положу его к себе в карман, а ты своим ключом откроешь входную дверь и молча войдешь в помещение. Еще раз запомни, через полчаса. Так же молча подходишь к сундуку, снимаешь висящий замок и лезешь вниз. Там в благоустроенной комнате увидишь на столе ящичек, в нем лежит связка из трех ключей на толстой блестящей проволоке. Вылезаешь в дворницкую и демонстрируешь связку. Дальше ждешь моей команды. А их может быть две: либо ты остаешься, либо ты уходишь.
На Мануйлова возложили контроль за внешним периметром. Другими словами, при появлении ходоков, приближающихся к дворницкой, их надлежало задержать под любым предлогом. Очкасов занял позицию в пролетке за углом. Неустроев пришел к дому пешком. Таранов мел мостовую, упирался несильно и большей частью стоял, держа метлу в руках, и гонял свой взгляд по окнам вверенного дома.
– Любезный, где бы нам переговорить? – начал Неустроев и снял свой головной убор-котелок, – похоже, Валериан, ты меня тоже узнал.
– Ошибаетесь, господин, впервые вас вижу.
– Тем более веди меня в свои хоромы.
– Какие там хоромы? Каморка, – забухтел Таранов, поворачивая ключ в двери дворницкой.
Неустроев пропустил хозяина вперед и закрыл за собой дверь. Демонстративно крутнул в замке ключ и положил его в свой карман. Валериан сел на кушетку, Кронид на табуретку.
– Значится поручик Таранов кончился? Представься, как тебя нынче называть, – продолжал разговор майор.
– Отродясь Николаем Егорычем кличут.
– Ну и ладно. Так вот, Николай Егорыч, никогда не поверю, что тебе такая жизнь в норе сажень на сажень по душе.
– Ты, господин хороший, верно что-то попутал. Я при доме дворником служу. Видел какой двор огромный? Парадных четыре штуки. А на мне еще и прилегающая территория, как его, никак не запомню – тыр-тыр-ар.
– Тротуар, – ухмыльнулся Неустроев.
– Во-во, ты шел своей дорогой и невзначай меня увидел, подумал, что я твой знакомец. Бывает. Еще и не такое случается… давеча один наш жилец поведал…
– Кончай дурака валять! Вижу, Таран, что ты узнал своего однокашника. Сколько же мы не виделись? Поди лет десять или более?
– Говорю же, ошибся ты, прохожий. Вот пристал, прямо хоть в свисток свисти, городового зови.
– Так выйди и посвисти, только ведь не выйдешь, забоишься.
– Чего мне бояться? Ты небось за собой целую свору полицейских приволок, да еще сам вооружен до зубов.
– Ты чего, Таран, совсем с ума съехал? На улице меня дожидается только помощник, молодой парень. Оружие при себе не ношу, – Неустроев встал, снял пальто, расстегнул пиджак и развел полы, – вот, гляди. Чего я с оружием по улице ходить стану?
Майор знал, что на кушетке под подушкой лежит браунинг с семью девятимиллиметровыми патронами в магазине, знал, что один патрон уже в стволе, затвор взведен, но поставлен на предохранитель. Ломакин дал гарантию, что после его обработки ни один патрон не выстрелит.
– Раз ты без оружия, то я вооружен, – Таран выхватил из-под подушки пистолет, снял с предохранителя и нажал на спусковой крючок. Раздался щелчок.
– Ты, Валериан, перезаряди, может осечка вышла, – спокойным голосом посоветовал Неустроев.
Таран отбросил пистолет в сторону, упер локти в стол и подбородок положил на сжатые кулаки. В замке входной двери зашуршали ключом, вошел поручик.
– Вот, Валериан, знакомься, мой помощник. Давай, Сергей, делай свою работу.
Очкасов медленно, будто издеваясь, открыл висячий замок, медленно положил его на стол, снял запорную скобу и поднял крышку.
– Куда барахло девать, Кронид Нифонтович? – спросил Очкасов.
– Кидай прямо на пол, – прозвучал ответ.
Очкасов достал фонарик и полез вниз.
– Скажи, Валериан, кто тебя завербовал? Никогда не поверю, что японцы. Они в долгую не играют.
– Откуда ты взялся? Я жил тихо, никого не трогал, случилась трагедия, оказался в плену, но убежал обратно в Россию, забыл прошлое и нашел силы начать сначала, не спился, не опустился, живу на оклад дворника и тем счастлив.
– Но внизу у тебя уютная комната с богатой мебелью.
– Все, что осталось от семейных реликвий. Там только память о моих родителях.
– Хочешь, чтобы я тебя пожалел?
– Не нужна мне твоя жалость, прошу об одном, оставь меня в покое. Я ничего плохого никому не сделал.
– Только меня считай застрелил, и помощнику моему досталось бы.
Из сундука показался Очкасов. Также медленно запрокинул одну ногу, поставил ее на пол, потом вторую и наконец вылез сам. Подошел к столу и положил связку ключей на толстой блестящей проволоке.
– Вот они, нашлись! – Неустроев взял кольцо в руки, – какой старинный ключ. От чего он, Валериан, какую дверь открывает?
– Надобно бы у матушки спросить, но она ушла в мир иной восемь годов тому. А батюшка почил еще раньше.
– Ты хоть память о своих родителях не предавай, не надо! Свою страну ты уже предал. Говори, от какой двери эти ключи.
– Хватит надо мной издеваться! Я все сказал.
– Поручик, – обратился Неустроев к Очкасову, – поезжай в полицию. Там следственная группа в готовности. Начинайте обыск в амбаре Гизингера.
– Слушаюсь, господин майор, – Очкасов встал, схватил связку и направился к двери.
– Стоять! – заорал Таранов.
– Подожди, поручик, – молвил Неустроев, понимая, что первый этап преодолен. Выждал немного и продолжил:
– Пока мы находимся в дворницкой, возможны разные варианты, но стоит провести обыск в амбаре… Нет, сначала обыск в твоих подвалах, включая типографию в самом низу, потом в амбаре. Из вариантов останется только один – следствие, суд, приговор. Отдаешь отчет, что грозит за предательство?
– Отдаю.
– Давай с самого начала, с того момента, как попал в плен под Мукденом 26 февраля 1905 года.
Таранов долго не мог начать. Понимал, без признания немедленно начнутся следственные действия и тогда точно – конец.
– Мы угодили в засаду. То ли японцы хорошо охраняли свои позиции, то ли мы по неопытности прокололись, но скрутили быстро и без шума. Сначала хотели допросить и расстрелять, когда после пыток я выдал все, что знал, дорога назад была закрыта.
– Что ты особенного мог знать, только прибывший в зону действия поручик? Давай без лукавства, Валериан. Скажи прямо – струсил.
– Да, так и есть. Легко говорить, когда там не был.
– Значит тебя не расстреляли и что случилось дальше?
– Дальше барак…
– Сколько в бараке находилось пленных?
– Я и еще пятеро. Все офицеры с разных участков фронта. Линия тянулась на сто пятьдесят километров, и кто откуда сказать трудно.
– Знакомство все одно состоялось.
– Состоялось. Поручик, капитан, два майора, подполковник и я. Виктор, Сергей, Николай, Андрей и Матвей Савельевич. По крайней мере, каждый так представлялся. Вслух никто не говорил, но каждый понимал, что встал на путь предательства.
– Поясни.
– Кормили хорошо, на работы не гоняли, обращались по званию и только вызывали на допросы каждый день. По одному люди исчезали, но новых не добавляли. Со мной трижды беседовали два японца, оба говорили по-русски, плохо, но понятно.
– Тебе предлагали сотрудничество?
– Японцы ни разу не заикнулись. Все про семью, про жизнь до приезда на фронт. По десять раз одно и то же. Подполковник Матвей Савельевич немного понимал по-японски. Сообщил, что нас готовят для медицинских опытов по испытанию вакцины. Через месяц меня и еще одного перевели в другой лагерь или в поселок, каждый день стали делать уколы. Наш дом стоял на отшибе. Наружу не выводили. Иногда в окно задувал ветер, и мы улавливали запах моря. Решили бежать. Из окна увидели, что дверь закрывается на задвижку, начали изобретать приспособление, чтобы ее отодвинуть. Внутри стены были в виде мазанки. Стали размачивать и отбивать саман, вытаскивать рейки и скреплять их нарезанными лоскутами от постельного белья. Получилось трехколенное удилище, даже не удилище, а не поймешь чего. Но благодаря ему, ночью задвижку отодвинули, вылезли наружу и огляделись. Две вышки слева и справа с прожекторами. Царапали брюхо, но ползли упорно на шум моря. Миновали вышки и выползли к берегу. Тут снова повезло – между камней нашли лодку и в ней лежали два весла. Устремились мы в открытое море, знали, что шныряют японцы, но надеялись на чудо, терять было нечего, тем более по телу пошли волдыри очень болезненные. Чудо подоспело в виде катера с немцами. Спасло то, что я хорошо знаю немецкий и все им объяснил. Оказались, моряки-разведчики из крепости Циндао, немецкая колония в Китае. Снова начались допросы, но ясно было одно, что немцы с японцами не ладят. Те их стремятся вытеснить из крепости. И у нас появилась надежда, что нас не выдадут. Но именно в Циндао началось то, что тебя так интересует. Там нас завербовали, точнее закрепили в сотрудничестве.
– Интересно, до чего додумались немцы?
– Уверяю тебя, Кронид, закрепили так, что мне от них никуда не деться. Прошу тебя не настаивай, позволь избежать воспоминания моих кроваво-циничных действий, основанных на трусости. Хочешь знать суть моего задания? Поведаю все, потому как опять деваться мне некуда. Просто хочется жить.
– Мы договорились. Все зависит от тебя, возможны варианты.
