«Только ниндзя тут не хватало», – мелькнула мысль.
Два масляных светильника, поставленные по разные стороны прохода, отчетливо освещали двоицу. Старик смотрел на замотанного в черное, а тот творил нечто странное. В руках он сжимал чудной предмет, исходивший приглушенным красным светом. Что это такое? Черный вдруг быстрыми движениями стал нажимать на приспособление сбоку, похожее на веер, и красный свет стал ярче, а из длинного носика повалил дым. Да это же дымарь! Веер сбоку – это маленькие меха, которые он качает! А свет идет от рдеющих углей, от которых и валит дым. Но зачем это?
Чернявый сел на колени в углу, просунул носик в отверстие мышиного прохода и продолжил качать меха. Да там же и так дышать нечем! Что же они…
– А ну, прекратить! Немедленно! – неожиданно для себя крикнул я.
Вопль заметался по теснине прохода, многократно усиливаясь. Старик вздрогнул, вжался в стену и схватился за грудь. А человек в черном резко вскочил, развернулся и со всей силы метнул дымарь. Я увидел, как он летит, кувыркаясь и рассыпая вокруг угли-рубины. Дымарь не долетел, упал на пол и громко загремел, подпрыгивая. А за ним следом бежал неизвестный в черном, сжимая в руке короткий широкий нож. Я отшатнулся и опрометью кинулся прочь, подняв над головой факел.
«Бегом, бегом, бегом, бегом», – подгонял я себя, топая что есть мочи. Шум преследователя приближался, и я поддал ходу, хотя это казалось невозможным. Страх подстегнул, придав силы, и я несся быстрее ветра. Тяжесть факела в руке совсем не ощущалась.
«Главное не споткнуться, – мелькнула мысль. А следом в голове прозвучал голос наставника, требовательный и уверенный: – Когда идешь по подземелью – прежде всего смотри под ноги».
Теперь я бежал, разглядывая впереди себя пол. Повороты, извивы ходов, какие-то отнорки и ниши мелькали друг за другом. Я не крутил головой, смотрел только под ноги и изо всех сил пытался оторваться от преследователя. Погоня не приближалась, но и не отставала. Ход начал раздаваться вширь, когда впереди показалось большое темное пятно. Я развил такую скорость, что времени оценивать и раздумывать не оставалось. Я оттолкнулся изо всех сил и прыгнул.
Огонь факела, скачущий вместе со мной по извивам и поворотам, прыжка не пережил. Я упал, больно ударившись плечом, лязгнулся нижней челюстью о собственное колено, едва не откусив язык. Факел, выбитый из руки, отлетел и погас.
Преследователю пришлось куда хуже. Он рухнул вниз, и я услышал, как тело ударилось о камень. Я подвигал челюстью, потер ушибленное плечо. Стараясь не приближаться к дыре в полу, пошарил по земле перед собой. Пористый камень слегка царапал кожу ладоней. На карачках я опползал все вокруг и наконец нашел факел. Наощупь вытащил из-за пазухи огниво, вспоминая добрым словом наставника. Руки дрожали, и я с трудом запалил трут и поджег факел.
Преследователь в черном свернулся клубком вокруг острого каменного конуса на дне ловушки. Тот встретил его как надо – негодяй не шевелился.
«Гад! Такую смерть моему другу приготовил, паскуда! Еще и дым из дымаря, наверное, непростой», – я представил, как мучался от страха Боря, слыша приготовления и разглядывая показавшийся дым из угла. А дверь в комнате такая, что стучи не стучи – не услышат. А услышат – открывать не заторопятся.
Вообразив, как Боря корчится от удушья, разрывая и царапая шею, я схватил обломок камня и швырнул вниз. Камень отскочил от тела, а преследователь не пошевелился. Добегался, сволочь!
Подняв факел повыше, я сделал пару шагов вперед. Ход оборвался внезапно, и стены убежали в темноту. Я сразу почувствовал, что массив свода больше не давит на меня.
– Бу, – сказал я темноте.
– Бу-у-бу-у-бу… – ответила темнота. Эхо запрыгало игрушечным мячиком, который ребенок кинул в темноту. Передо мной раскинулся огромный подземный зал, а я, маленький мальчик с догорающим факелом, стоял у входа. Я понял, что окончательно и безнадежно заблудился в извилистых лабиринтах подземелий Атриана.
Все время сумасшедшего бегства я бежал под уклон – ноги сами несли меня. Значит, теперь я далеко от поверхности, глубоко под землей. Мысль о том, что многие и многие метры земной толщи отделяют меня от солнечного света, привела в отчаянье. Оно росло и росло, как снежный ком, норовя сорвать в панику.
Усилием воли я потушил факел – зажечь вновь не трудно, а вот поберечь стоит. Сел у стены, прислонил затылок к шершавой стене тоннеля и согнул ноги в коленях, прижав к груди. Тишина и темнота объяли меня, и я медленно и глубоко вздохнул.
«Когда злость и отчаяние расправят крылья… когда дваждырожденный перестает помнить себя от ярости… знай, Оли: это два пламени души спорят, кто ярче», – пришел из темноты голос Туммы.
Я закрыл глаза и воочию увидел перед собой коленопреклоненную фигуру. Он сидел на пятках, положив большие ладони на колени и ровным голосом рассказывал то, что сумел вспомнить. Чуть раскачиваясь, прикрыв глаза, великан неторопливо вел свой рассказ.
«У меня был покой и было время, Оли. Я отыскал слова Туомаллы, которые она оставила внуку. Чужой огонь попадает в тело, – он развел руки и резко соединил их, хлопнув перед собой, – и человек становится дваждырожденным. Огни переплетаются», – он сомкнул ладони, переплетя пальцы.
Я вспомнил свое падение и боль, вспомнил бред и горячку, и кивнул.
«Дваждырожденных мало. Очень мало. О них не ведают. О них остался слух, преданье. Мой народ не верит книгам и не умеет писать. Мы помним. Помним и не теряем запомненное», – он помолчал.
«Когда два огня сплетаются, то если хозяин старый – они погаснут оба. Огня станет слишком много для старого тела, и оно сгорит. Если хозяин тела взрослый – он сойдет с ума. Двойной огонь слишком жаркий – и он опалит его изнутри».
«А если хозяин ребенок?!» – едва не закричал я, но побоялся нарушить транс Туммы.
«Если ребенок уцелеет в двойном огне, то сначала они расходятся, – Тумма расплел пальцы и вновь развел руки в стороны. – Два огня спорят, кто ярче. Когда злость и отчаяние расправят крылья… когда дваждырожденный перестает помнить себя от ярости… знай, Оли: это два пламени души спорят, кто ярче».
«Кто же победит в споре?» – спросил я.
«Родной огонь всегда сильнее. Хозяин останется прежним, – ровным голосом ответил Тумма и вновь соединил ладони, переплетя пальцы. И добавил непонятное: – Но огонь дваждырожденного всегда ярче».
«А где сейчас мои огни?» – упавшим голосом спросил я.
Тумма перестал раскачиваться и поднялся. Легкой походкой приблизился и положил мне руку на макушку.
«Твои огни почти соединились», – и Тумма свел ладони вместе так, что между ними остался лишь маленький зазор.
– Спасибо, Тумма… – прошептал я и открыл глаза.
Тот разговор с Туммой и нынешнее вынужденное бездействие расставили все недостающие точки. Туго свернутый клубок нитей моей прошлой жизни кинули под ноги на тропинку, как в волшебной сказке, чтобы он катился и указывал путь. Клубок покатился, разматываясь, и истончился, а от прежней жизни осталось чуть-чуть. Я уже не помнил имен детей, жены, родителей. Мое минувшее имя прощальным приветом моргнуло из темноты.
Теперь я окончательно понял причину резких перепадов настроения, внезапной гневливости и острого страха. Я вспомнил, как в ложе арены бросился с кинжалом на Милиара, и улыбнулся. Я понял, почему так болезненно принял возможное начало войны и решил, что только я один смогу ее остановить. Понимание освободило меня и отчаяние ушло, как не бывало. Предотвратить войну? Тяжелая задача, но не невыполнимая!
И ко всему прочему я стал куда лучше видеть в темноте! Покрутив головой, я уставился в темноту. Определенно! Вот вход в подземный зал, вот скальный выступ… Я повернул голову влево и присмотрелся. Да! Вижу темное пятно ловушки-колодца, в которую угодил преследователь.
«Дваждырожденный видит лучше, слышит дальше и смотрит глубже», – послышался голос Туммы. Теперь я понимаю, о чем ты, мой дорогой лекарь! Понимаю, что осторожные голоса и шаги за стеной мне вовсе не показались. Эти двое – старик и убийца в черном – приходили каждый день, нарочно поджидая Борю. Они разглядывали мальчишек, убеждались, что это не тот, кто им нужен, и уходили…
Стал понятен и взгляд Бареана, и прочие странности юного болара – мальчишка предчувствовал и ожидал чего-то подобного. Но это у него я выясню лично. Все вытрясу, не отвертится! А теперь нужно позаботиться о себе.
Я решительно встал и встряхнулся. Огромным усилием воли отодвинул напуганного ребенка внутри себя в сторону. Словно воочию увидел, как кто-то высокий и смутно знакомый заслонил Оли, спрятав за спину.
Я вышел в подземный зал и глянул наверх. Ночное зрение не позволило разглядеть потолок или охватить взглядом весь зал целиком. Я сумел разглядел, как стены расходятся дальше, теряясь в серой хмари. Новое ночное зрение позволяло видеть на три-четыре шага вперед, словно в сильных сумерках. Дальше все терялось во тьме.
Раздался резкий звук в темноте, и я затаил дыхание. Прислушался и понял, что не показалось. Недалеко раздавалась живая капель. Я двинулся на звук и вскоре нашел сочащуюся по скале влагу, обрывающуюся каплями. Вода, как известно, точит камень. Сила падающих столетиями капель создала в скале углубление – небольшую каменную чашу. Вода понемногу вытекала из природного сосуда и ее впитывал растущий вокруг мох. Я встал на колени и сделал длинный глоток. Заломило зубы – вода оказалась ледяной, и я оторвался от источника. Следует беречь ценный ресурс, так что буду считать это место стратегическим запасом. А для того, чтобы выжить, необходимо тщательно оценить и собрать все остальные ресурсы, которые здесь найдутся.
Итак, что я имею? Источник воды – он дает надежду. Я охлопал себя и выложил носимое рядом с каменной чашей – это место я всегда найду по звукам капели. Вскоре у стены лежали: огрызок факела, краюха хлеба (спасибо, Юрка!), кожаный мешочек с огнивом, тубус с тонкой прочной бечевой, пергаментная тетрадь Эндира. А пергамент, между прочим – это кожа. А кожа съедобна… На моей памяти, в истории человечества книги уничтожали по-разному. В конце концов, книгу можно перестать читать, и тогда она умрет сама. В смутные времена книги сжигали, но вот чтобы питаться книгами… Такого я еще не встречал. Как бы то ни было, дедову книгу я съем в последнюю очередь. Жаль, что в школу не пускают с оружием – кинжал бы сейчас пригодился. Не знаю, зачем мне нож, но вооруженным я чувствовал бы себя намного увереннее.
Нож! У преследователя в руке нож! Я чуть не подпрыгнул. Вот еще один кладезь ресурсов, о котором я не догадался! Я взял огниво, факел и отправился к ловушке. Запалив факел, прислонил над колодцем, придавив увесистым булыжником, чтоб не упал. Убийца лежал в той же позе – он был мертв, это не вызывало сомнений. Я внимательно осмотрел стены колодца и увидел то, что искал – узкую длинную трещину, которая спускалась к самому дну колодца.
«Зачем и кому понадобилась эта нехитрая ловушка? – подумал я, переваливаясь через край. – И почему она такая неглубокая, меньше трех метров?»
Засовывая ноги поглубже в трещину и удерживаясь руками, осторожно спустился и вскоре оказался внизу. Ворочать мертвое тело в такой узости оказалось делом непростым, но я справился. Чужак прекрасно экипировался для хождения по подземельям. Я обнаружил моток веревки, накинутый по примеру шинели-скатки под плащом, и заплечный мешок. Брезгливо разогнув пальцы – покойник не успел окоченеть – забрал нож и покидал находки на плащ. Не побрезговал раздеть мертвеца догола и определить шмотье в общую кучу. Разматывая полосы ткани на голове, я отшатнулся. У покойного отсутствовал кончик носа. Ноздри глядели наружу, делая незнакомца похожим на поросенка с пятачком. Пожалуй, будь у меня такой нос, я тоже прятал бы рожу под тряпками. На шее висел амулет – его я тоже сдернул и бросил в кучу. Потом крепко увязал плащ в плотный тюк и привязал веревку к тюку. Второй конец бечевы обвязал вокруг талии. Вскарабкался наверх, потушил почти догоревший факел и с трудом вытащил тюк наружу.
«Неудивительно, что гад не смог догнать меня, – думал я, волоча тюк к источнику. И моток веревки на теле, и перевязь с ножом, и заплечный мешок, – все было ладно подогнано к фигуре убийцы и не стесняло движений. Но стоило побросать амуницию навалом и увязать в тюк, как приличный вес сразу стал ощущаться.
Я добрался до источника и скинул барахло. Отдышался, позволил себе сделать длинный глоток воды и сжевать половину хлебной горбушки. Спасибо, спасибо, Юрка! Спасибо твоей запасливой привычке ныкать хлеб после обеда!
Едва я обнаружил в заплечном мешке пару коротких факелов и бронзовый светильник, как сразу запалил свой огрызок. Положив факел на скальный обломок повыше, продолжил потрошить вещи преследователя. Перевязь для широкого ножа и кинжала. Сам нож и кинжал. Мех с вином. Мех побольше с земляным маслом. Мешочек с чищеными орехами и финиками. Моток веревки. Маленький жесткий тубус с огнивом. Короткие кожаные сапоги с твердой подошвой. Короткие штаны. Широкое полотнище темной ткани, в которую преследователь оборачивался, словно мумия. Еще одно полотнище, поменьше – на голову. Темный плотный плащ.
Меня заинтересовал амулет, сделанный из толстой серебряной проволоки. Откусив финик, я жевал и разглядывал находку. Очень странный рисунок: большой круг, внизу круг поменьше. Из круга поменьше выходят пять лепестков.
«Что это означает? Как будто ромашку пополам разрезали…», – подумал я, откладывая странный амулет к прочим находкам.
Потом оглядел гору добра перед собой. Теперь можно и оценить приобретенные ресурсы. Во-первых, от жажды я не умру. Во-вторых, мое новое зрение позволяет не палить огонь попусту. А вот с едой хуже: половина краюхи, орехи с финиками и куча кожаных предметов на крайний случай. Представив, как отрезаю тонкие полоски от кожаных подштанников и кладу в рот, я передернул плечами. Всё? Все ресурсы исследованы? В каменную чашу звонко шлепнулась капля, подсказывая верный ответ. Нет! Пространство-то вокруг не изучено! Какие загадки прячутся в темноте?
ГЛАВА 4
Гимтар
Горец двинулся на имперца, протягивая руки к поясу. Здоровяк-порубежник качнулся влево и стряхнул захват. Затем сблизился, поднырнул под горца, просунул руку меж ног противника и поднял в воздух. А потом без затей швырнул на землю, как куль с мукой. Гимтар поморщился и покачал головой. Тяжелая голова мигом отозвалась звоном, в ушах зашумело. Как будто его самого бросили оземь.
Толпа, собравшаяся вокруг, недовольно зароптала. Порубежника недовольство толпы лишь раззадорило. Похваляясь легкой победой, он гоголем прошелся по наскоро изготовленной для состязаний поляне. Встав у каната, которым пайгалы по своему обычаю ограничили бойцовскую площадку, краснолицый здоровяк упер руки в бока. Куражился, сволочь. Ждал следующего противника.
В соперниках недостатка не наблюдалось. Из толпы выскочил злой пастух, задетый за живое похвальбой чужака. Вырастают же такие на высокогорье – ему только с Джогу-Вара бодаться, такому здоровенному! Пожалуй, он может и лошадь на загривок положить, а затем в гору подняться. Толпа засвистела, заулюлюкала над порубежником. Впрочем, тот не испугался. Только осклабился недобро.
И вновь легкая победа клятого имперца. Довольный Фракс Хмутр засмеялся, подливая медовухи. Опытный борец ловкой подсечкой сбил пастуха наземь и тут же рухнул сверху. Поймал руку горца в захват и вывернул. Горец не сдержался, вскрикнув от резкой боли.
Гимтар опять поморщился – голова начала побаливать. Не трещала, не разламывалась, как у Фракса с Алиасом поутру, но давала знать легкой болью при неосторожных движениях. Словно укоряла, что он уже не молод, чтобы эдак нагружать себя.
Вчерашний день и впрямь выдался длинным и дерганым. Еще затемно пришлось ехать в походный лагерь имперцев, в предгорья перед входом в долину. Потом с раннего утра пересчитывать воинов пограничной стражи, трясти бумагами и ругаться с Голосом Империи. Танас покосился на кислую рожу Алиаса и хмыкнул в бороду. Когда он взялся считать обозников, то Алиас встал насмерть, отказываясь принимать к расчету. Они, мол, не порубежники, и про них уговора не было.
Тогда Гимтар со значением посмотрел на командующего. «С доблестным военным танас дана Рокона завсегда договорится. Как нужно». Фракс не первый год на службе – мигом сообразил, о чем речь. Выставил Алиаса из походного лагеря и удалил с переговоров. Гимтар предложил командующему каждую десятую монету с носа, а сошлись на каждой восьмой. Тогда и посчитали всех так, как нужно: вместе с обозниками и рабами. Ободрали Империю вместе, так сказать.
Неудивительно, что на вечерний пир в Старую виллу Фракс Хмутр со свитой явился в приподнятом настроении: воевать еще не пришлось, а он уже в прибытке. Алиас тенью следовал за командующим. Было видно, что эти двое не сошлись. Вот только ничего Голос Империи поделать не мог, недовольно зыркая и молча сопровождая командующего.
На пиру Гимтар изображал хлебосольного горца, много шутил и поднимал здравицы. За императора, за гостей, за наместника. Тут уже пили все, даже Алиасу оказалось некуда деваться. А Гимтар сидел и думал о сундуке с серебром, полученный за проход по долине от имперцев. Головорезы Тарха по приказу танаса припрятали его в подвале. Улыбаясь и балагуря, Гимтар прикидывал, как ловчее перевезти сундук в Декурион, в хранилище, в казну.
Но это было вчера; сегодня новый день и новые заботы. Гимтар взмахом руки поприветствовал очередного бойца. Из толпы вышел верткий живчик. Пайгал-канатоходец из тех, которые привезли письмо. Вчера они развлекали народ на ярмарке, играя на канате. Против здоровенного – поперек себя шире – имперца горец смотрелся котенком рядом с горным львом. Пайгал крутился вокруг здоровяка, изматывая резкими наскоками. Пытался сдернуть с места, сбить равновесие. Но противник был для него слишком тяжел. Он стоял на месте, как скала, медленно разворачиваясь навстречу юркому канатоходцу. Вот пайгал вновь напрыгнул, но порубежник сумел уцепиться, прихватив противника за рукав. Коротко рыкнув, имперец подтащил горца вплотную. Не выпуская запястье, борец положил мозолистую ладонь на затылок пайгала, придавливая к земле.
Фракс радостно вскрикнул и тут же болезненно застонал, потерев голову. Взял чашу с медовухой, и одним махом ополовинил. Не одному танасу тяжело после вчерашнего…
«Неужели и этот проиграет? Третью схватку подряд? Стыдобища!» – с досадой подумал Гимтар. Танас не был знатоком в борьбе, но даже он понял, что положение у пайгала незавидное. Вот и толпа вокруг напряженно молчала. Только имперцы зубоскалили, предвкушая скорый финал. Опытный борец-порубежник вновь задумал что-то особо подлое и обидное для горцев. Оживленный Фракс повернулся к Алиасу и коротко что-то сказал. Тот кивнул.
Пайгал вдруг резко присел на одно колено, по-хитрому скрутился и перебросил противника через левое плечо. Имперец со всего маха рухнул на землю, подняв облако пыли. Канатоходец, удерживая руку противника, ловко перекатился и оказался верхом на нем, заломив руку за спину. Теперь уже порубежник замычал от боли.
Гимтар ликовал в душе, но старался выглядеть невозмутимым. Хмутр ударил раскрытой ладонью по красивому ковру, на котором они сидели. А что тут началось на ярмарке! Про торговлю давным-давно позабыли, глазея на невиданное для этих мест зрелище. Горцы кричали, свистели, швыряли вверх и оземь шапки, обнимались… Даже извечные противники-северяне, замирившиеся на время осенней ярмарки, одобрительно загудели. Только поклонники Великого Неба с толстым глупым старостой стояли наособицу и чертили на груди круги.
Фракс Хмутр коротко кивнул Гимтару, признавая победу горцев. Танас кивнул в ответ, и в голове тут же зашумело.
«А может, башка трещит вовсе не из-за вчерашнего вина?» – подумал Гимтар. В конце концов, он не безусый юнец и приготовился к пиру загодя. Вино в его кувшине изрядно разбавили водой, в отличие от кувшинов имперцев. Для них Гимтар не пожалел лучшего вина из запасов Рокона. Может, все дело в странном письме от пройдохи Остаха, которое привезли пайгалы?
Письмо было необычным с самого начала. Собственно, странную абракадабру из бестолково расставленных букв и письмом-то не назвать. Понятным оставалась надпись сверху: «приложи решетку». Наспех сделанная, кривая решетка с выломанными кинжалом узенькими окошками-дырочками прилагалась. Танас положил ее поверх письма, и наконец увидел связный текст. Он немало провозился, прежде чем перенес послание на чистый лист полностью.
«Что у тебя там происходит, Остах?» – подумал Гимтар, разгибаясь и поднимаясь из-за стола, прочитав написанное. Послание вышло длинным, дерганым и бесценным. Остах нагородил в письме столько, что танас не сразу разобрался, куда бежать. Даже то, что Фракс без ума от борьбы и умудрился устроить поединок Оли со своим сыном, изложено одной строкой, впопыхах. Тогда-то Гимтар и задумал устроить на ярмарке эти клятые борцовские схватки между горцами и имперцами. А когда он невзначай обронил это предложение на пиру, хмельной Фракс тут же клюнул.
«Помощник мне нужен, помощник», – с очевидностью понял Гимтар, вспоминая недавнюю растерянность от прочтенного письма. После того как он остался без Эндира, воз дел, который тащил танас, становился все тяжелее. А когда уехал пройдоха Остах, стал и вовсе неподъемным. Танас надеялся переложить часть ноши на дана, но сейчас Рокон занят нуждами войны, а не мира… Еще и письмо это, будь оно неладно, насыпало столько… Но надо не забыть отписаться. Заодно и решеткой этой шифровальной научиться пользоваться.
«Надо, надо звать Вутца… Эту зиму пусть отсидится у себя наверху, присмотрит за Ули, – а после призову старика к себе», – решил танас. С мелкими текущими делами он бы и дальше справился, но теперь… Если и вправду в Лоне Матери сокрыта соль – это ее дар своим детям, в том нет сомнений. Великий дар! Гимтар боялся загадывать наперед, что изменится, если это правда. Многое встанет с ног на голову. Но это благие, добрые вести! После недолгих размышлений Гимтар решил отправить на разведку в Лоно Матери охранника Хродвига, изнывающего без дела на Вилле. Того самого, что привез дурачка из Ойдетты и весточку об Ули. Второй – так звали охранника – давно уехал бы в Декурион, но танас не отпускал. Словно чуял, что пригодится.
Гимтар не любил привлекать в важные дела чужих людей. Но это другой случай. Здесь нужен именно человек Хранителей, а не дана. Потом меньше вопросов от Суда Хранителей – имя Хродвига послужит щитом. Второй не захотел брать себе помощников. Отказался наотрез. Гимтар согласился – дело тайное, пусть едет один.
Нелюдимый Второй понравился Гимтару. Чернобородый понимал, что такое служба и долг. И что означает соль для Дорчариан, мигом сообразил. Сказал только – «Адин паеду. Малыться Матеры буду. Все сдэлаю», – поклонился до земли и уехал.
Хорошие люди у Хродвига, правильные…
Невольно вспомнив о Хродвиге, Гимтар отогнал тяжелые мысли о Городе мертвых и мальчишке. Он и так плохо спал из-за этого последнее время. Что уж тут ломать голову – как Ули появится в Пайгале, ему сразу отправят весточку.
– Отличная схватка! – проревел во всю глотку Хмутр. Он бросил монету пайгалу, которую тот ловко поймал. Свита застучала кубками, поддерживая командующего. – Красивый бой! И много у вас еще таких умельцев?
– Да чего уж там, найдутся! – крикнул кто-то бойкий из толпы.
– Только чегось по вашему-то бороться? Айда по-нашему?
– На поясах, на поясах! – зашумели зеваки.
– По-нашему! По-нашему!
Первые две схватки горцы вчистую проиграли из-за того, что привыкли бороться на поясах, схватив друг друга за кушаки и норовя вытолкнуть за пределы круга. Вот и тянули руки к противнику, попадаясь на незнакомые ухватки.
Алиас перегнулся через плечо и растолковывал командующему, о чем идет речь. Тот слушал с интересом, что-то уточняя. Гибкая юная горянка с толстенной черной косой и смешливыми глазами сменила кувшин с медовухой перед дорогими гостями. Хмутр просветлел. Смену угощений свита встретила одобрительным гулом.
– Завтра! Завтра будем бороться по вашим правилам! – хлопнул ладонью Фракс, обрывая Алиаса. – А сегодня по нашим!
От такой отличной новости головная боль у танаса мигом прошла. Гимтар откинулся на подушки, зажмурился и подставил лицо ласковым осенним солнечным лучам.
«Хорошо-то как! – подумал Гимтар. – Решено: пошлю с балаганом канатоходцев весточку Вутцу. Пусть по весне ко мне перебирается! Хватит ему на верхотуре, в Пайгале, сиднем сидеть!»
Шумела ярмарка: блеяли глупые овцы, побрехивали собаки, где-то орал осел, щебетали несносные воробьи. Хмутр громогласно обещал вознаграждение завтрашнему победителю. Мрачный Алиас с неодобрением косился на командующего, размахивающего кубком.
Танас посмотрел на хмельного Хмутра. Такой командующий – грубоватый и вспыльчивый, прямолинейный, любящий деньги – Гимтару подходил. Если имперцы, как сказано в письме, все же решатся напасть – то пусть во главе войска придет Фракс Хмутр. Против военного играть всегда проще, чем против политика. А Хмутр – военный до мозга костей: фигура, а не игрок. Прислушайся командующий к советам Голоса Империи, неплохо разбирающегося в местных раскладах, все бы вышло иначе. Но честолюбивому вояке чиновник Фугг пришелся не ко двору. Сам Алиас видел, что танас мутит воду, вот только поделать ничего не мог. Командующий от него отмахивался как от мухи. Поэтому Голос Империи второй день ходил мрачный, как туча.
Подумав о туче, Гимтар развернулся и посмотрел в сторону Колодца, где по-прежнему клубилась темная хмарь. Мысль о том, что где-то там Тарх тащит из-под носа имперцев все, до чего может дотянуться, окончательно вернула танасу доброе расположение духа.
«Фракс Хмутр – доблестный вояка. У такого все просто: пришел, увидел – и сразу в драку. А до драки-то еще дойти нужно!»
Гимтар вновь зажмурился на солнце, как кот.
«Завтра будем бороться на поясах. Отлично! Еще один теплый день я у тебя украл, имперец. Еще один солнечный денек! Я украл у тебя вчера, сегодня и завтра. Когда зима в горах будет наступать на пятки, вспомнишь ли ты эти веселые ярмарочные дни? Рассердишься, что упустил важное время?»
Гимтар увидел, как невдалеке, рядом с грудой крашеных войлочных циновок, выставленных на продажу, двое молодых гверхов стригут овцу. Та стояла покорно. Когда у горцев мало времени, то они стригут овцу с обоих боков сразу, в четыре руки. Вот так и он с Тархом: один отстригал у Империи время, другой отхватывал добро.
Гимтар поднялся с мягкого ворсистого ковра. Фракс со свитой громко переговаривались, выясняя, кого выставить против ухватистого пайгала. Тот сидел в своем углу и ждал. Гимтар приблизился. Бойцу помогал сын Вутца, здоровяк Морх, который и привез письмо от Остаха из Атриана. Морха понемногу стоило вводить в курс дел, и танас успел уже накоротке поговорить с пайгалом.
– Как ты? – хлопнув борца по спине, спросил Гимтар. – Еще двоих сможешь одолеть?
– Сможет, сможет, – проворчал Морх, разминая товарищу загривок и плечи.
– Сделай красиво, – шепнул Гимтар. – Даже проиграешь – неважно. Главное, пусть имперцы обо всем на свете забудут, кроме своей клиббовой борьбы.
Пайгалы посмотрели на него, переглянулись и улыбнулись.
– Это мы умеем, – кивнул пайгал. – Все сделаем, танас.
Гимтар пошел дальше. Невдалеке стояли просторные возы квельгов, которые расторговались медовыми сотами, полными пахучего густого меда; рядом нашлось место для корзин, доверху наполненных сушеными ягодами; бочонков с моченым яблоком, квашеной капустой. Если бы не представление, имперские купцы давно смели бы все товары. Чуть поодаль он увидел крепкие телеги гверхов. На временных рамах висели знаменитые ковры из крашеного войлока, циновки, попоны, занавеси, шляпы, поддоспешники и даже сапоги – и все из валяной шерсти. Через дорогу виднелись распряженные неказистые арбы с большими – в человеческий рост – колесами. Там торговали тонко выделанной кожей, бурками, безрукавками. Рядом высились горы строевого леса. Поблизости разливали свежее пиво. Это добро в Империю не доедет – здесь выпьют.
Уже много лет ярмарка проходила на поле близ Архоги. Его даже и озимой рожью не засевали, лишь пшеницей по весне. Как раз ко времени ярмарки и успевали убрать.
– Ничего! Пайгал-то вишь какой оказался! Насовал этому бахвалу!
– А завтра на поясах будем, по-нашему! Глядишь, и я выйду.
– Ты? Ты пиво пей да помалкивай в сторонке, не позорься…
Вокруг стоял гомон. Пользуясь перерывом между схватками, люди судачили о том о сем. В основном обсуждали недавние поединки. Танаса многие узнавали, кланялись. Гимтар кивал в ответ. Головорезы, дружки Тарха, которых приставил Рокон после нападения гворча на виллу, отгоняли назойливых челобитчиков.
– Точно тебе говорю! Вон видишь, стоят? Чтоб мне провалиться, правду говорю – мертвяков своих на деревьях развешивают!
– Чудно-то как. Совсем дикие, наверно? Небось, и по человечески-то говорить не умеют?
– Чего это? Очень даже умеют. Вчерась пива надулись. Так один такого наговорил…
– Что наговорил-то? Да оставь ты свою кружку, говори уж!
– Про Суд Хранителя говорил, да про ведьму, которая не ведьмой оказалась!
Гимтар остановился и навострил уши.
– А! Ты про этого дурака? Он своими побасенками уже третий день народ веселит!
– Это тот, что Старого Хозяина поминал? Как он их обсыкивал?
– Ага, ссал сверху на головы!
– Вот полоумный, кто ж о таком рассказывать будет?!
Раздался дружный хохот.
– Да это же тот дурень, что как напьется – орет: «Мальчишка всех нас спас!»
– Никакой он не дурень! Мы дурни. Я вот подумал – какой же это мальчишка может вместе с Упрямым Хродвигом ездить?
– Кто? Кто?
– Да иди ж ты!
– Быть не может!
– Да точно говорю! Только данова кровь Хозяина гор превозмочь могла. Видно ли – чтоб Джогу-Вара простого мальчишку слушал?
– Да это ж наш Ултер!
– Левый? Левый?
– То-то я смотрю – младшенького-то дана Рокона, храни его Матерь от невзгод, на Летней вилле не видать.
Танас потихоньку отошел в сторону. Мужики ведь, а как распустят языки – хуже самой последней деревенской сплетницы становятся… Танас прошел дальше. Здесь дорога сужалась перед въездом в Архогу. С одной стороны высились груды уложенных просушенных бревен, а с другой размещался просторный загон, забитый блеющими овцами. Гимтар покрутил головой, почесал макушку. Дернул за бороду и подозвал охрану.
– Ну-ка, ребятки, идите сюда…
Как выяснилось позже, Гимтар смог украсть у пограничной стражи больше, чем три дня. Если сотни дисциплинированных воинов-порубежников кое-как продрались через муравейник осенней ярмарки, то обоз с провизией и длиннющий караван рабов безнадежно увязли в нем и застряли. Телеги сцепились намертво, перегородив дорогу. К несчастью, вдруг раскатились плохо уложенные бревна, раздавившие пару повозок обоза. Добавили переполоха и разбежавшиеся напуганные глупые овцы… Вслед за овцами чуть не сбежали рабы, которых гнали в шахты и в Колодец. Пограничная стража, охраняющая невольничий караван, не имела той сноровки, что была у дорожников, и не умела держать рабов в кулаке. Как поговаривали, некоторые рабы все-таки сбежали.
В тот вечер на Вилле танас выставил перепачканной еловой смолой охране пару бочонков крепкого пива. Домочадцы шептались и недоумевали – с чего бы это расщедрился суровый Гимтар? Стареет, что ли? Или по мальчишкам скучает по-прежнему?
Клоп
Клоп с размаху приложился деревянной лопатой по крупу упрямой лошади. Та всхрапнула, покосилась бешено, переступила ногами… Но Клоп уже знал ее подлый норов, и треснул еще раз. Та мигом успокоилась и сдвинулась в сторону.
«Это я раньше вас, сволочей, побаивался, – подумал Клоп, сгребая ненавистные конские яблоки в кучу. – А теперь нет. Главное – лопату держи крепче и спиной не поворачивайся. Когда сзади стоишь».
Лошадь у коновязи фыркнула недовольно, и Клоп откинул собранную кучу навоза в проход. Пройдя мимо кобылы, Клоп потрепал ее по гриве и пошел к следующей. Та уже выучила, чего он хочет, и посторонилась. Клоп вновь заскреб лопатой.
«У меня злата-серебра полмешка припрятано, а я тут дерьмо за лошадьми выгребаю, – в сотый раз подумал Клоп. – Сначала гребу – а затем ем».
Сколько бы он ни ворчал про себя, но ясно понимал – лошади его спасли. Лошади – и два дурня при табуне, с которыми он делит драную палатку. Мотр-лошадник и Маурх-дубина. Беглец благополучно преодолел путь от моста у деревни молчальников до развилки: дорога была простой, не заблудишься. Золото в мешке становилось все тяжелей, а провизия – все легче. Потом еда и вовсе кончилась, а Клоп несколько дней торчал рядом с огромным походным лагерем. Беглец валялся среди камней, высматривал сам не зная чего, и ломал голову. Нужно было как-то миновать горских воинов и обслугу, имперских строителей и выйти на Долинный тракт. Если бы Клопу это удалось, то он прокрался бы по дороге ночами, обходя стороной попадающиеся навстречу села. А потом вышел бы из долины, дошел до первого города и зажил как господин. Вот только не вышло: лагерь, приткнувшийся у моста через неширокую, но свирепую речку, обойти не получалось.
Он уже совсем отчаялся, когда приметил парочку недотеп, изо-дня в день выгоняющих пастись табун. Свежая трава вокруг лагеря давно кончилась, а отгонять лошадей далеко от стоянки пастухи боялись. Вот и паслись худющие животины на одном и том же исхоженном чахлом лужке. Плешивый Мотр ходил меж лошадей, оглаживая худые бока, едва не плача в бороду. Маурх-дубина глядел на приятеля и тяжко вздыхал.
Клоп смотрел на них из-за камней день, другой. Брюхо липло к хребту, в глазах мутилось – и беглец решился. Вытащил три серебрухи и зажал в кулаке. Спрятал котомку с добром под приметным валуном, надежно присыпал каменным крошевом, утоптал. Выкатился по склону горе-пастухам навстречу и пал в ноги. Замычал тоскливо, тыча пальцем в рот, другой рукой протягивая монеты. Плешивый как увидел серебро – аж затрясся весь. Смахнул монеты с ладони, за шкирку поднял и потащил к лошади.
С коровами-то, было дело, Клоп много знался: и дерьмо прибирал, и доил, и кормил. Вот и не почуял сперва подвоха. Потянулся потрепать животину по гриве – а та как куснет за плечо! Еле-еле успел выдраться! Лошадник заржал, паскудник, и хлопнул Клопа по спине.
– Работать будешь? За лошадками смотреть? – весело спросил плешивый, любуясь монетами на ладони.
Клоп радостно закивал, а второй – немолодой уже мужик – ткнул маленьким твердым кулачком под дых. Клоп рухнул на землю – удар был слабым, но и он сколько дней не жравши!? В четыре руки его быстро обыскали. Ничего не найдя, усадили на задницу. Плешивый схватил одну из лошадок, выглядевшую не такой заморенной, и пустился вниз.
– Ты откуда взялся? – принялся расспрашивать оставшийся табунщик.
Клоп только знай мычал жалостливо, кивал в сторону гор и пожимал плечами. Дознатчику это быстро надоело, и он махнул на недомерка рукой. И сам принялся жалиться на жизнь, рассказывая, в какую переделку он, Маурх, с другом-лошадником Мотром попал в этих клятых горах. Тогда-то Клоп и узнал, что встреченные оборванцы – его старые знакомцы. Почти. Как оказалось, приятели недавно прислуживали тем дорожникам, чьи тела Клоп с остальными восставшими побросали в Колодец. Хозяев, получается, прибили, а слуги с лошадьми остались.
Клоп вспомнил побег из Старого поста с пьяным в дым Книжником. Вспомнил, как их чуть не прирезал встреченный Пиво с дружками. Все вспомнил. И встреченный по дороге вниз разоренный лагерь дорожников, и то, как соватажники с горящими глазами метались по стоянке, горланя во всю глотку и вспарывая тюки в поисках добра и браги с вином. И себя, радостного, вспомнил; как он упер оттуда мешок овса.
Не иначе, сам Пагот-насмешник поставил этих двух на его пути. Клоп покосился на разговорившегося Маурха. Если табунщики узнают, что это он виноват в бедах их любимых лошадок, то забьют на месте. За тот украденный мешок овса еще и покуражатся напоследок. Поэтому главное – чтобы никто не признал в нем беглого колодезного раба. А кто его может признать? Из тех, кто отправился за горским золотом, в живых осталось только двое: он и Книжник. Но Арратоя увезли в другую сторону, а в горах зима настает быстро…
Размышления прервало появление плешивого Мотра. Он вел в поводу конягу, навьюченную мешками. Лошадник снял один из них и стал сыпать зерно на землю. Лошади, словно курицы, бросились на звук сыплющегося зерна и обступили счастливого Мотра. Клоп понял, что одну монету из трех плешивый спустил. Не на себя – на лошадок. Покосившись на Клопа, плешивый достал из-за пазухи горбушку хлеба и крупную луковицу и швырнул приблудышу. Клоп поймал скудную снедь, прижал к груди и отправился к реке.
Пожалуй, с этими двумя каши не сваришь. Не из чего будет ее варить, кашу-то. Все зерно на кляч спустят. Из болтовни Маурха беглец понял, что их подкармливают дорожные строители, которые сидят здесь сиднем уже невесть сколько. И дорогу до Колодца не строят, и уйти не могут: не велено. Покосившись на впалые щеки табунщиков, Клоп понял, что подачки у строителей скудные. Маурх сетовал, что и самих дорожных рабочих кормят жители ближайшего села по указу местного рекса. А строители делятся с лошадниками не по доброте душевной. Просто седмицу назад пала кобыла, которую тут же пустили в общий котел. Теперь все ждали, когда сдохнет следующая.
Клоп понял, что кормить его никто не будет. Трясти мошной не хотелось – показывать монеты нельзя. Клоп зачерпнул студеной воды из речки и вдоволь напился. Только затем откусил кусок хлеба. Беглец сидел на камушке, хрустел луковицей, чавкал хлебом и думал, что сделать такого, чтобы эта еда не стала последней? И придумал. Даром что ли столько коровников сменил в свое время?
Когда в лагере появились подводы с провизией, Клоп схватил за руку краснощекого старосту и жалобно замычал, тыча пальцем в сторону. Тот вырвал рукав и замахнулся, но Клоп замычал еще громче и бухнулся в ноги. Уговорил кое-как. Привел краснорожего к коновязи, подвел к кучам дерьма, успевшим скопиться за минувшие седмицы. Староста почесал макушку, а Клоп замычал и схватился за деревянную лопату, показывая, как он укладывает навоз на телегу. Затем замахал рукой в сторону общинных полей за рекой. А потом вновь замычал жалостливо и начал тыкать грязным пальцем в открытый рот.
Так у него появилась работа и еда. Деревенские выдали Клопу плохонькую телегу, а Мотр дал лошадь. Плешивый в шутку прозвал его дерьмовозом. Дурацкая шутка как слетела с поганого языка – так и покатилась по лагерю. Теперь иначе, как дерьмовозом его никто не звал. Целая седмица понадобилась для того, чтобы вычистить стойбище мотровских кляч.
Восседая на скрипящей телеге, Клоп проезжал сквозь лагерь. Рабочие-бездельники весело кричали ему вслед про дерьмовоза, но Клоп не оборачивался. Раньше он многое бы им рассказал. И про их маму, и про папу, и про беременных ослиц. А теперь что? Языка-то нет. Это с лошадками он кое-как общался: свистел, шипел, – чтоб не свихнуться от собственной немоты.
Когда Клоп впервые пересек лагерь и выехал на Долинный тракт, то едва не сглупил. Остановив клячу у неприметного съезда на дорогу к полям, Клоп смотрел на лежащую внизу долину. Тракт манил и звал. Забрать мошну – и дать деру. Беглец спрыгнул с облучка и притопнул по брусчатке, словно проверяя – готова ли дорога к походу. Дорога была готова, – вот только он покачнулся и его повело в сторону. Для дальнего пути он еще слишком слаб. Мясом деревенские не баловали, но яйцами, брынзой, молоком и пресными лепешками справляли исправно. Хватало подкрепиться вечером всем троим. Вскоре по разговорам Клоп узнал, что в долине шарятся имперские войска и рекс горцев. Тогда желание лезть в долину разом пропало. Здесь он прятался за вонючей телегой и широкой деревянной лопатой. А если его повстречают в долине – за что он будет прятаться – за мешок золота? Ну-ну.
За седмицу, харчуясь каждый день и махая лопатой, беглец окреп. Но и дерьмо кончилось. А нет дерьма – нет еды. Деревенские не дураки, кормить просто так не станут. Клоп почесал макушку и пошел на поклон к горским воинам. Те не сразу поняли, что нужно бессловесному недомерку. А как поняли – обрадовались. Самим воинам махать лопатой не с руки: обслуги мало, и она сбивалась с ног. А деревенских позвать они не догадались. За работу вояки давали немного муки. Стало повеселей – теперь платили и горцы-селяне, и горцы-воины.
Клоп посматривал на здоровенный закопченный шатер – ставку местного рекса. Беглец знал, что правитель уехал вниз, встречать войско имперцев. Как говорили, войско отправил лично император, чтобы примерно покарать взбесившихся рабов.
Клоп набрал лопату конских яблок и перекинул в телегу. И замер, пронзенный внезапной догадкой. Он вдруг ясно вспомнил тесную комнатку Арратоя в Старом посту и открытую Рабскую книгу. Увидев мертвого Егера на полу, Клоп мигом протрезвел. Сразу понял, что Череп не станет разбираться, кто прав, кто виноват, а удавит Клопа в назидание остальным. Так что Арратой с баснями о горском золоте подвернулся как нельзя кстати. Когда они подошли к окну, чтобы спуститься по оставленной веревке, проклятый Книжник решил передать послание лично императору. Пьяно хихикая, он накарябал неровную строку в Рабской Книге, бубня под нос про ослиную драную задницу. Клоп писать не умел. Подскочив к книге, он без затей с размаха шлепнул окровавленной пятерней по развороту, оставив отпечаток на странице…
Недомерок опустился на землю и прислонился к тележному колесу. Ноги вдруг ослабли и в голове зашумело. Он вспомнил здоровяка Плака, властного Черепа и других колодезных рабов. Представил, как им рубят руки и ноги и обливают маслом. Подносят шипящий, плюющийся огнем факел… Клоп рассмотрел в солнечном свете свою заскорузлую испачканную ладонь. Неужели их всех казнят за то, что он тогда залепил вот этой ладонью пощечину самому императору?..
– Ты чего расселся? – послышалось издалека. – Дерьма тебе на лопате поднести? – раздался дружный хохот.
Клоп вскочил и запрыгнул на облучок.
По утрам хорошенько подмораживало. В поилках приходилось ломать тоненький ледок. В драной палатке становилось холодно. Беглец с неудовольствием отметил, что уже вторую монету Мотр спустил на овес для своих кляч. Втроем они наскоро перекусили вчерашними лепешками, которые пек Маурх, и разошлись.
Загрузив очередную телегу в воинском лагере, Клоп отправился вниз, к полям. Дураки-лошадники совсем не думали о завтрашнем дне и о том, что скоро настанет зима. Как и строители, они ждали появления имперских вояк. Мол, те мигом возьмут их под свое теплое крылышко и поставят на довольствие. Клоп хмыкнул от такой наивности. Как же, как же, еще и жалование за все месяцы выплатят, ага. В голове забрезжила неясная догадка, как можно выкрутиться. Раздумывая над ней, Клоп разбросал привезенный навоз по полю и двинулся в обратный путь.
Выбравшись на прямой отрезок проселочной дороги перед выездом на Долинный тракт, Клоп вдруг увидел марширующих имперских воинов. Вначале он здорово струхнул, и хотел завернуть назад. Но вспомнил о телеге, о лопате, подцепил вонючую рогожу, накинув на колени, и тряхнул вожжами.
Первыми пролетели горцы на конях, спешащие в лагерь. Клоп посмотрел им вслед. Горцы держались на конях уверенно, сжимая длинные копья. Сразу видать: не дураки подраться. Вот только по сравнению с имперскими воинами они казались мальчишками-бахвалами с игрушечным оружием в руках.
Тертые, бывалые вояки шли и шли по широкой дороге. Шаг не печатали, щек не надували. Но по тому, как они посматривали по сторонам, по их пустым взглядам Клоп сразу понял: против таких не выстоять. Чего бы там Коска ни придумал, сколько бы он новых рабов из шахт ни выцарапал – против этих не устоять. Такие придут, задавят и пойдут дальше, куда укажет командир.
Клоп передернул плечами и встал на обочине, укрывшись за телегой. Воины были не дорожниками, любой раб мигом признает Дорожную стражу. Эти иные… Защита дорожников: нагрудники, наручи, поножи – вся изготовлена из прочной кожи. А перед ним шагали люди из железа. Вместо сплошных нагрудников они носили доспехи из множества блестящих пластин. Таких Клопу раньше видеть не доводилось. А вместо уродливых тесаков Дорожной стражи у этих на поясе висели мечи. Левой рукой воины придерживали большие круглые щиты, а в правой держали длинные копья, на которые опирались при ходьбе, как на посохи. Длинные хищные наконечники блестели поверх строя, пуская блики. Видать, имперцы решили покрасоваться перед горским войском.
Наконец походная колонна закончилась и вновь показались конные. Судя по богатым одеждам, ярким попонам и громким уверенным голосам, приближались военачальники. От господ вчерашний раб не ждал ничего хорошего, поэтому накинул рогожу на плечи и сгорбился. Толпа богатеев с шумом и шутками прогарцевала мимо. Клоп приметил среди них молодого горского воина с широкими плечами. Ни вооружение, ни доспехи не отличали его от остальных горцев, но недомерок посмотрел на удивительного тонконогого жеребца и пригляделся к седоку. Тот неторопливо переговаривался со здоровенным – поперек себя шире – воином, блещущим позолотой. Все прочие имперцы заглядывали ему в рот. Клоп понял, что перед ним проехали местный рекс и командующий имперским войском.
Рекс не выглядел жадной сволочью, и Клоп подумал, что задумка может выгореть. Недомерок распрямился и скинул рогожку.
– Ты кто такой? – раздалось вдруг.
Клоп присел от испуга. Он повернул голову и увидел седого старика на коне. Под распахнутой буркой на груди виднелась кольчуга, а внимательные глаза пристально смотрели на беглеца. По бокам и за спиной старика высились на конях другие горские воины. Клоп окинул их тревожным взглядом и понял, что перед ним сущие головорезы. Один из них смотрел на Клопа и поигрывал длинным кинжалом.
– Что ты тут делаешь? – вновь спросил старик на имперском.
Клоп изрядно струхнул – от старика так и веяло властью и угрозой. Клоп вскочил и громко замычал. Он ткнул пальцем в сторону лагеря, на поле за своей спиной… Схватил измазанную в дерьме лопату и начал махать перед собой. Мелкий кусок конского яблока отлетел и шлепнулся на дорогу.
– Так ты из дорожных рабочих… – протянул старик, взглянув на навоз.
Недомерок радостно закивал. Опасный старик тронул коня и развернулся. Клопа оставили в покое. Подождав, пока старик с провожатыми удалился, он выбрался на тракт. Лошаденка неторопливо перебирала ногами, а Клоп внимательно смотрел вперед, на походную колонну. Когда горцы въехали в лагерь, а имперцы продолжили путь в горы, навстречу дымной туче, Клоп обрадовался. И злорадно подумал о том, что был прав: дурни-строители и лошадники оказались никому не нужны. Теперь Клоп уверился, что у него все получится, и он сможет уговорить Мотра.
Самым сложным оказалось объяснить лошадникам, чего Клоп хочет от них. Недомерок тыкал пальцем то в табун, то в сторону большого шатра. Плюнув с досады, он нарисовал в пыли шатер, домик и лошадей. Потом нарисовал стрелочки. Он видел карту в руках Книжника и понимал, как это делается; однако, если бы не отчаяние, никогда не занялся бы этим колдовством. Картинки на песке помогли, и дурни уразумели замыслы Клопа. Раззявы почесали затылки, переглянулись и ломанулись в сторону ставки рекса горцев.
Вскоре они вернулись обратно. Вернулись другими людьми: серьезными, подтянутыми. Мотр бережно достал из-за пазухи записку и показал Клопу. «Записка для Этона – управляющего в Старом имении!» – подняв палец, благоговейно пояснил плешивый. Им приказали гнать табун туда, вниз. В глазах лошадника безъязыкий беглец впервые увидел уважение. Еще бы – благодаря плану недомерка у них появилась работа, хозяин, крыша над головой и еда. Все это дал им седой старик с внимательным взглядом. Услышав про него, Клоп обрадовался, что не пошел к шатру. Подарить табун лошадей местному рексу Мотр и Маурх смогли и сами.
Ночью Клоп вытащил мошну из-под валуна и упрятал в седельные сумы. Потом подкараулил злословца из дорожных, что громче всех орал вслед про дерьмовоза. Тот выполз по малой нужде, и Клоп огрел его по затылку навозной лопатой. Он бил и бил, пока лопата не сломалась, а поганец перестал скулить и затих. Недомерок оттащил тело и спустил в реку, швырнув следом обломки лопаты. Присел на прибрежный камень, ополоснул разгоряченное лицо и посмотрел на круглую луну, висящую над острыми пиками.
Теперь он был готов идти навстречу горячему очагу и крыше над головой. А затем, весной… Весной он подумает и решит, как быть дальше – ведь выход из долины будет совсем рядом, только руку протяни.
ГЛАВА 5
Олтер
Сидя на одном месте, загадки не решить. Стараясь не пролить ни капли, я заправил бронзовый светильник земляным маслом и запалил. Осторожно ступая, двинулся вдоль стены в глубь зала. Верная капель, раздававшаяся позади, подбадривала: ступай, друг, не заблудишься! Первой находкой стал бронзовый светильник в нише стены. Я хотел прихватить его с собой, но после недолгого раздумья оставил: ниша находилась вблизи импровизированного лагеря и найти ее вновь не составляло труда. Пройдя десяток шагов, я встретил еще одну такую же лампу. А затем еще и еще. Потом повстречалась странная конструкция. Две грубо кованные плоские полосы железа с загнутыми вверх носами, соединенные поперечинами. Словно гигантские санки без сиденья. Я вспомнил следы, которые изредка встречались в подземных ходах, и понял, что на этих салазках древние рабочие вытаскивали наверх вырубленные блоки. Обойдя приспособление, я в очередной раз содрогнулся, представив, каким чудовищным трудом возведено Старой Империей ее величие.
Следующей находкой оказались каменные трехэтажные нары. Теперь железные полосы служили основой для тюфяков, но матрасы истлели настолько, что лишь угадывались по останкам застрявшего тряпья. И этих нар было не просто много. Они шли и шли вдоль стены друг за другом, словно в бесконечной казарме. Сколько же человек одновременно могло здесь спать? Вскоре мне надоело идти вдоль кроватей – они все не кончались, и я повернул в глубь зала. И тут же наткнулся на столы со скамьями, столь же одинаковые и бесконечные, как и нары. Нехватки в строительном материале неведомые рабочие не испытывали – все было вытесано из пористого туфа. Увидев разрыв-проход между столами, я прошел дальше, и увидел еще один ряд столов со скамьями. А за ним еще. И еще. Неужели я и в самом деле нахожусь в какой-то гигантской казарме с огромной столовой? Кто эти люди, что жили здесь когда-то? Как они здесь очутились и от кого скрывались?
Наконец подземная столовая оказалась позади, и я увидел невысокие стены, образующие прямоугольник, накрытый каменными плитами. Как будто неведомые строители подняли высокий ленточный фундамент, положили полы и ушли. Но что-то мне подсказывало, что это не брошенный недострой, а законченное сооружение. Я двинулся вдоль бортика и вскоре нашел то, что искал: небольшое окошко, накрытое железной дверцей. Откинув ее в сторону, я вздрогнул от испуга, когда неожиданный визг ржавых петель хлестнул по ушам.
Склонившись над открытым окном в темень, я тут же отставил лампу с огнем подальше, почувствовав знакомый запах. Так же пахло, когда я заправлял светильник. Земляное масло! Передо мной резервуар с нефтью! Не знаю, пуст он или полон… Я отошел чуть в сторону и поднял лампу над головой. Есть! Недалеко от дверцы стоял прислоненный к бортику черпак на длиннющей ручке. Я поставил светильник на землю и с трудом схватил неудобную для моих детских ладоней рукоять. Кое-как просунув черпак внутрь, стал потихоньку опускать. И вскоре почувствовал, как он погрузился. Тогда я вытащил его, перебирая руками, и убедился, что не ошибся. Это и вправду густая вязкая нефть! А резервуар почти полон! Поставив черпак на место, я аккуратно, стараясь не вляпаться в нефтяные потеки, закрыл крышку. Любая жидкость, как известно, испаряется – может быть, нефть сохранилась после стольких лет именно из-за плотно закрытой крышки? Неведомый мастер добросовестно выполнил работу, крышка не проржавела, не рухнула внутрь – и резервуар продолжает служить людям. Я отошел подальше и под завязку заправил светильник. Старая нефть горела без видимых отличий от той, которую я принес с собой.
Огромный таинственный зал хранил еще много тайн, но я почувствовал, что изрядно устал. Утренняя тренировка с Пелепом и Фиддалом, насыщенный учебный день, дикая погоня, возня с трупом в колодце-ловушке вымотали меня. Еще и захватывающая экскурсия под занавес. Я почувствовал, как огонь взрослого тускнеет, а огонь ребенка – набирает привычную яркость. Оли в конце долгого дня хотелось одного – спать. Я добрел до источника, глотнул воды, соорудил из тряпья преследователя лежанку на камнях. Мелькнула мысль отойти к каменным нарам, но она тут же погасла, потому что я провалился в крепкий глубокий сон. Бронзовая лампа стояла за камнем, освещая робким светом детскую фигурку, свернувшуюся калачиком посреди огромного подземного зала, в который несколько столетий не ступала нога человека.
Бареан
Бареан был уверен, что ничего не кончилось. Знал, что когда-нибудь это вновь произойдет. Он помнил тот вечер, узкий переулок, весь покрытый камнем, словно рыба – чешуей: каменная брусчатка, тяжелая каменная ограда, облицованные камнем стены домов. Даже темные тучи над головой – и те казались огромными валунами. Хитро их зажали: деваться некуда. Тот, кто готовил засаду, хорошо знал свое дело. Только не учел одного: болары безропотно, как овцы, не умирают. «Боларус инморта канвас»! И старики, что его окружали – не простые пестуны, дядьки-няньки. Они – лучшие. Они сумели выбраться с островов и спасти наследника, когда все началось. А старый воин – крепкий воин.
Схватка вышла короткой, но беспощадной. Тот, кто грамотно приготовил место для засады – просчитался в главном: старики оказались в кольчугах и при оружии. Наследника они мигом прижали к ограде, окружив плотной стеной спин. Завертелась схватка, Старый Стеан вдруг упал на колено, но успел чиркнуть юркнувшего мимо врага по бедру. Тот свалился под ноги Бареану, зажимая рану рукой. В другой руке он держал широкий нож, весь в крови Старого Стеана. Враг посмотрел на Бареана, и в его взгляде царевич увидел пустоту и решительность: тот собирался с силами, чтобы встать и закончить дело. Тогда Бареан подошел, увернулся от вялого выпада, пнул противника в рану, а когда он раскрылся, вогнал кинжал в глаз. И отскочил обратно к стене.
Тогда они отбились. Старики шипели и плевались, перевязывая друг друга, посадив Старого Стеана у ограды.
– Ты все помнишь? – просипел Старый Стеан.
Бареан кивнул. Он помнил: он – истинный. Он должен вернуться и отомстить.
– Хорошая драка, – часто дыша, сказал Старый Стеан. – Болары как овцы не умирают.
«Боларус инморта канвас», – вновь кивнул мальчик.
Старый Стеан подтянул руку с мечом к груди.
«Дианадохус калас, бол Барриван», – прочитал по губам Бареан.
– Пошли отсюда, чего пялиться, – произнес Грубый Деан, оттаскивая мальчика за плечо.
– А как же он? – Бареан показал на Старого Стеана.
– Он не обидится, – ухмыльнулся Грубый Деан. – Старый пес рад, что не помер в нужнике, тужась на очке с утра. Смотри, как лыбится.
Старый Стеан застыл у ограды с улыбкой на лице…
После того покушения Бареан понял, что враги не остановятся, пока не убьют его. И старики тоже это поняли. Они думали весь день и весь вечер, затем сходили к наместнику и отдали почти все золото, что осталось. Так Бареана зачислили в школу. Тогда казалось, что здесь, под защитой Внутренней стражи и наместника, безопасней.
Когда толстый Булгуня рассказал про глаза в стене, Бареан сразу понял, что это пришли за ним. Он все сделал, чтобы не идти сюда, но проклятый комендант все равно его отправил! Бареан не стал унижаться и молить, а гордо в молчании пошел в подвал. За стеной и вправду кто-то был, юный болар сразу почувствовал недобрый взгляд.
Вдруг из маленькой мышиной норки в углу выкатился коричневый огрызок яблока. А потом пошел еле видимый дымок. Бареан оказался прав, это пришли за ним. Он – болар! Он не будет биться как баран в тяжелую дверь, бегать и плакать!
Бареан сел на край сиденья, выпрямил спину, поднял голову и посмотрел перед собой. Прикрыл глаза и прошептал:
