Страница 2 из 2
Оля, наверное, знала, что и как говорить своему бывшему:
– Послушай, если ты просишь у нас помощи, то веди себя соответствующим образом. И убери свою «пукалку» – никто из нас её не боится. Только вон девочку напугал. Но ты же не будешь стрелять в свою дочь.
Микола послушно свернул глушитель и сунул пистолет за спину в брюки.
– Так вы мне поможете?
– Разумеется, Коля. Не побежим сдавать тебя в ФСБ. Поживи, сил наберись. Комната есть. А мы все вместе подумаем – куда бы тебя пристроить. Дармоедов здесь нет и не будет.
– Ты была хорошей женой. Ах, если бы не война…
– За тобой, надеюсь, не идут по следу? Поешь, прими душ и ложись спать. А мы посоветуемся, как тебе помочь.
– Машину мне можешь дать?
– Куда ты собрался без документов? Делай, как сказано! А я пока поищу в инете – не тянется ли за тобой след? Что тебе вменяется прокуратурой Российской Федерации? И подумаем – где тебя лучше использовать – на какие дела ты годишься? Кто не работает, тот не ест. Ясно тебе, нацик несчастный?
Беглый Шкуро стукнул кулаком по столу.
– Не смей меня так называть, ты, баба неверная!
Оля сощурила и без того узкие корейские глазки, сказала холодно:
– Не надо кипятиться, беглый нацбатовец. А то и я рассержусь. Ты ведь не хочешь, чтобы я сейчас сердилась, правда? А, герой Украины?
Шкуро стиснул зубы, проглотил насмешку. Сочтемся, подумал он. Потом, когда все будет позади.
– Слушай меня. Прежде всего – успокойся, – примирительно сказала Оля. – Делай, что сказано и предоставь нам возможность о тебе позаботиться. До конца дня мы все решим. Иди, помойся, ложись, отдыхай, по дому не болтайся. А уж тем более из него никуда. Понял?
Микола кивнул и пошел в душ, с досадой думая, что его бывшая та ещё штучка – как он этого раньше не замечал. Вот лиса!
Все проводили его глазами.
Приняв душ, незваный гость улегся в кровать указанной комнаты и закурил, силясь подавить все нарастающее чувство тревоги. Но не очень-то удавалось.
Почему так тревожно на душе, Микола понять не мог. Вероятно, успокоительные речи бывшей жены мало подействовали. И он чуял опасность, как чует её одинокий волк.
Выбора, впрочем, не было – надо ждать вечера: что ему скажут.
А ведь могло быть и по-другому. Если бы он не пошел в «Азов», если бы Рашка не напала на Украину, он жил спокойно с женой-красавицей.
Сейчас ему казалась счастьем его прежняя жизнь в Харькове. Со всей её неустроенностью, с постоянной нуждой в деньгам. Жить там, не думать ни о чем, а главное, ничего не бояться…
Блин! А как же война? Его бы призвали в ВСУ и хлопнули где-нибудь в окопе. В Украине всегда над тобой висит Дамоклов меч. Можно было уехать к жене на родину – в Рашке всяко разно сытней-безопаснее.
Будь они трижды прокляты на майдане печенки пиндоские, совратившие Ридну неньку!
Лежа на кровати, Шкуро испытывал чувство, прежде ему почти незнакомое. Его никогда не интересовало, что ощущают люди, глядя в черный зрачок его автомата. Теперь он знал что – страх! Панический страх. Теперь он сам оказался в положении тех, кого загоняют в угол и безжалостно расстреливают.
Микола закрыл глаза, силясь собраться с мыслями.
Но ещё не все потеряно. Он верил своей бывшей жене. Она поможет ему укрыться, где его никто не найдет. Он ещё никогда так не хотел жить, как сейчас, когда смерть поджидала его за порогом.
Позавтракав, запалив огонь в камине, обитатели дома сели в креслах посовещаться. Разговор не казался коротким. Вызвал много вопросов к Оле.
Например. Можно ли привлечь Шкуро на свою сторону?
Бывшего нацика? Однозначно нет.
Так он же беглец, дезертир – своих бывших товарищей и командиров боится больше ФСБ.
Надо дать ему возможность искупить свою вину.
При условии, конечно, что он искренне раскаялся.
Он дезертир. У него не хватит на это смелости.
– Мы ломаем головы, а не плохо бы самого послушать – что он думает о своем будущем.
В конце концов, уснув и неплохо выспавшись, оставив пистолет под матрасом, Микола Шкуро, придав лицу беззаботное выражение, спустился по лестнице в студию. Все сидели возле камина. И одно из кресел было свободно. Хотя, возможно, в нем сидела Кристина, теперь ютившаяся на коленях нового папы.
Сердце дезертира учащенно забилось. Придержав дыхание, он опустился в пустое кресло.
Все молчали, и у Миколы было время рассмотреть мужчину, у которого на коленях сидела его дочь. А ведь хорошие глаза у мужика, подумал Шкуро. – умные и не злые. В них мелькает желание помочь Николаю. Даже как будто добрая, сочувственная улыбка на губах.
Оля строго сказала:
– Ты уедешь в Ирландию и примешь её гражданство. О Миколе Шкуро забудь навсегда – опорочил ты это имя.
Дезертир нервно вздохнул. Он старался скрыть свою радость от услышанного – все ещё не верил, что все так легко разрешилось.
– Хорошо. Я готов.
– Ты будешь жить в селении, заниматься любимым делом – строить дома и производственные помещения. У тебя будет собственное жилье, достаток – можешь семью завести и выписать маму из прифронтовой Одессы. Если этого мало и задумаешься о своем будущем – вот тебе программа реабилитации. С нацизмом навсегда покончено. Но не с нациками. Мы будем тебе помогать, если ты уговоришь «азовцев» и прочих нацбатовцев поднять в Украине бунт против существующей власти. Следует устранить Залужного, арестовать Зеленского, правительство и Верховную Раду. Спонсором бунта пригласите отца-основателя Игоря Коломойского. Пусть олигархи образуют военную хунту – нацбаты вновь станут их оружием – объявят, что власть в стране переходит к ней. Её декретами на государственном уровне отменяется русофобия, заключается мир с Россией и начинается национализация распроданных иностранцам прежней властью земель и предприятий. Все нормально пройдет – через год выборы нового президента, Верховной Рады и изменение Конституции Украины. К черту Евросоюз и НАТО – курс на союзное государство вместе с Россией и Белоруссией. Если ты все это осмыслишь и примешь, у тебя будет шанс сделать политическую карьеру в обновленной стране. Ведь ты об этом мне говорил, уходя из дома, о карьере…
– Я хотел уйти от политики, – Шкуро закрыл глаза, желая успокоиться.
– Ничего страшного. Будь строителем. Живи по достатку и без волнений.
– Спасибо, – сказал Микола и потерянно улыбнулся. – Я буду на тебя молиться.
В этой улыбке было что-то себя – зачеркивающее.
Кончился человек – подумала Ольга.
– Надеюсь, нацики не сделали из тебя оборотня, и ты сейчас говоришь искренне.
На следующий день Саня отвез Миколу Шкуро в казахскую Алмату. Купил авиабилет в Ирландию по своим документам. За небольшую взятку служащий аэропорта провел беглого нацика в зону ожидания, миную КПП. В Дублине дезертира встретил Конрад Бакли.
Наблюдения за митрополитом Киевским показали, что «патриарх всея Руси Украины» очень любит лошадей. В своей усадьбе имеет конюшню и несколько породистых рысаков. Здесь он частенько проводил часы перед сном.
Главный конюх Гектор Спивак выговаривал заглянувшему хозяину:
– По нынешним неспокойным временам, ваше святейшество, лично я просто продал бы всех лошадей. Мне кажется, так будет лучше и для них.
Жеребец Альпак дернулся, когда хозяин положил ему на холку ладонь.
– Все хорошо, – сказал митрополит и погладил рысака.
Культ лошадей на Украине с древнейших времен – обереги на крышах вырезались в виде коньков. Византийцы не понимали такой любви. Можно любить какую-то лошадь, но не весь же табун.
Альпак снова дернул головой, будто пытаясь избавиться от руки человека. Митрополиту казалось – в последнее время жеребец ненавидит его. В чем дело?
– Что с ним творится? – спросил конюха.
– А что с ним может твориться? Может, кобылу надо?
– А ты не можешь найти? Сам становись раком.
Довольный шуткой митрополит усмехнулся кривой улыбкой.
Гектор своё канючил:
– Они стоят миллионы. А попадут под бомбу – все прахом в одно мгновение. Все теперь стало с ног на голову. Вот и Альпак чует опасность.
– Бог не даст, – губы раскольника в глубоких трещинах застыли в усмешке.
Спивак глубоко вздохнул.
– Когда воют сирены воздушной тревоги, мне почему-то кажется, что я не в усадьбе святейшего, а в логове дьявола.
– За богохульство выпороть бы тебя не мешало.
Митрополит поднял руку. Конюх съежился, Альпак шарахнулся в сторону.
– Тьфу, на вас! – в сердцах плюнул митрополит. – Сами боятся, меня напугали.
Этот рысак, всегда ровно и чисто работавший на дорожке, вне неё был злым, мелочно мстительным, обидчивым и желчным существом. Он постоянно норовил укусить конюха, незаметно сделать ему больно, в самый неожиданный момент прижать к стенке денника. Однажды он сломал два ребра нерасторопному скотнику, который всегда терпеливо и заботливо ухаживал за ним. Но стоило после этого конюху на него закричать (о том, чтобы ударить призовую лошадь, не могло быть и речи), Альпак сник и стал послушнее.
Чуть позже:
– Сам-то давно в седле сидел? А покажи.
– Сейчас Альпака в стойло отведу и Берту оседлаю.
Митрополит усмехнулся:
– А на этом боишься?
– Почему боюсь? Берегу.
Конюх ушел, отводя жеребца, а потом вернулся с вороной рысачкой под седлом – сам ухмылялся. Митрополит хмуро оглядел кобылу, кивнул. Гектор взял поводья, легко вскочил в седло. Берта, почувствовав руку, вздрогнула, загрызла удила.
– Ха… – конюх приник к лошадиной шее.
Берта закружилась, взметая копытами песок, быстро перебирая ногами.
– Ха! – Спивак натянул поводья.
Берта остановилась и замерла на месте, как вкопанная. Ноздри её трепетали.
– Сядете на лошадь, ваше святейшество? Эта спокойнее.
Митрополит отмахнулся.
– Езжай, прокатись. Я на лавочке посижу. Люблю лошадей, запах конюшни… Не те уже годы, чтобы верхом скакать – можно что-нибудь растрясти.
Глава отколовшейся церкви сел на лавочку у стены конюшни, не замечая, как летит время. Он сидел и думал о том, что день прошел. Целый день. Ещё один день. Кажется, все вошло в колею. Те, кому надо, сидят за решеткой. Всех несогласных вон попросили…
Много лет назад, будучи студентом Киевской духовной семинарии, он пристрастился к игре на конных скачках. Хорошо помнит ощущение первого крупного выигрыша. Бесстрастные пальцы кассирши легко отсчитали толстую пачку денег. Выигрыш был большим. Он ставил на незнакомую темную лошадь, и она пришла первой к финишу. Чисто случайно он стал обладателем большой суммы денег.
Часть её он отправил родителям, на остальные продолжил игру. Лошадей выбирал по цвету – всегда ставил на самую темную. Знал наизусть все конюшни. Дни, когда на ипподроме проводились скачки, были шумные, выматывающие…
Это был Киев, столица, но никаких развлекательных или увеселительных заведений он не помнил – только ипподром. Даже имена сокурсников и наставников-преподавателей так не врезались в память, как клички чемпионов скачек.
Почему он вспомнил об игре – из-за денег или лошадей?
Мысль с трудом пробивалась сквозь навалившуюся сонливость.
Митрополит прилег. В таком положении мысль поменялась.
Он подумал о том, о чем часто думал с усмешкой – о своей профессии. Странная, не производящая ничего, даже радости. Только лошади – услада души. Всю жизнь он ломает голову – для чего лошади дан природой быстрый бег?
Теперь он патриарх православной церкви всея Руси Украины – надо бы о другом думать. Митрополит старался отогнать неожиданно появившуюся теплоту какого-то странного тщеславия – то, чего он раньше стеснялся. Сам Зеленский целует ему руку. И это, оказывается, так приятно. Горькое и сладостное открытие – да-да, он такой, пусть считают, что это плохо, но он счастлив этим и другого ему не надо. Тщеславие его накрыло. Глупо, по-детски…
Но разве вся его жизнь не ребячество? Эти скачки, игра…
Что заставляет его, девяностолетнего старика, вспоминать сейчас сладостное ощущение мчатся верхом на лошади?
Где-то в конюшне работало радио.
До слуха митрополита донеслось:
– Сегодня в Киеве террористы российского ФСБ совершили несколько покушений на ряд служащих государственного аппарата.
Блаженная улыбка главного раскольника Православия пропала.
Что творится? Что творится? Куда Бог смотрит?
Митрополит закрыл глаза, и оказалось, что навсегда.
Вернувшийся с проездки Гектор Спивак не застал хозяина в конюшне. Расседлал Берту, обтер лоснящиеся бока и спину, отвел в стойло.
Беспокойное ржание Альпака заставило конюха заглянуть в его клетку.
– Что, приятель, беспокоит?
И тут он увидел лежащего на полу митрополита. Лобная часть его головы была напрочь разбита и вмята – кровь и мозги закрыли лицо.
Должно быть, Альпак лягнул старика. Вот напасть-то! И зачем этот старый хер залез к нему в стойло? Копыта обнюхивал или что углядел?
Достав мобильник, Спивак позвонил в службу собственной безопасности Киевской епархии.
Позже народ, ненавидевший главного раскольника Православия, говорили о нем – то не конская нога покарала отступника, а Божья рука.
Не о себе, не для себя, для нас –
и все дела приобретут другое звучание.
/В. Сидоров/
Вечером у камина.
– О чем вы разговаривали с дезертиром, весь день катаясь вместе? – спросила у мужа Оля.
– Он каялся в содеянном и живописал «азовские страсти».
– Расскажи.
– Ну, не при ребенке же! – возмутилась Нина Николаевна.
Оля:
– Доченька, научи бабушку играть на волынке. Она очень хочет, но стесняется.
– Правда? – обрадовалась мелкая. – Сейчас принесу.
Понеслась наверх. Нина Николаевна следом поплелась, с укоризной взглянув на племянницу. Уселись музицировать в её комнате.
Что рассказывал Микола Шкуро? Жуть сплошная!
В Мариупольском порту людей набивали пачками в сетки, применяемые при погрузке-разгрузке на суда мелкого груза, и опускали краном в воду. Как они орали! Ведь поднимали уже утопленников. Или привязывали человека к кровати, обливали керосином и поджигали. Толпу загоняли в сарай и сжигали заживо. А такое – голого подвешивали, растягивали ноги и били палкой в промежность. Чтобы с трупами не возиться, заталкивали людей в яму друг на дружку – набьют плотно, а потом стреляют.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
