Когда они смещались или расступались, можно было узреть звезды,
Укрывшиеся небесным пухом и мирно под ним дремавшие.
Некоторые из них пробуждались, испуганные,
И с эклиптики падали к местности, над которой светились.
Оставляя на велюровом небе вышитый серебром хвост,
Скатывались по тучам к бесконечному густому лесу и, шурша листвой,
Исчезали в нем.
Светлячки и мотыльки,
Забивавшиеся в сшитые из листьев и паутины коконы,
Освещавшие и нагревавшие собой или наполнявшие своим пухом убежища,
Могли видеть свет.
Меж темных листков и жарких бутонов лабиринта, меж высоких травинок,
Закрывавших собой прочные стволы, мощные корни и протоптанные смельчаками пути,
Согревавших кости тех,
Кого пьянящий, дурманящий запах роз обрек на блуждание среди алых лепестков и погибель,
Меж шипов, наколовших алые пятна останков и составляющих бутона,
Пробивались остроконечные лучи и линии золотого света с прочной завесой блеска в них,
Будто в самое сердце лабиринта упала с небосвода одна из горящих звезд.
Взволнованно кружившие в воздухе искорки, подобно маленьким светящимся хирономидам,
Оседали на темно-зеленых листьях, покрывали их светящимися крапинами,
Напитанными теплом огня или Солнца оранжевыми отметинами.
В освещенных извилистых коридорах лабиринта мерцали тени,
Но они не принадлежали тихой и прохладной ночной дымке, разреженной светом.
Это была тень живого существа.
Здесь и там слышались острожные рысьи шажки и поскрипывание ржавого фонаря на изогнутой ручке.
Здесь и там лучи на доли секунд затмевала крупная масса, шуршавшая грубыми тканями,
Соприкасавшимися с гладкими листьями и цеплявшимися за острые длинные шипы розовых лоз.
Здесь и там алчно и возбужденно сверкали и исчезали во тьме два человеческих ока.
Пират со старым фонарем в руке пронырливым умом и цепким взором морского волка искал маленькое упавшее на землю Солнце,
Осыпавшее лабиринт лучами.
Разлившееся по саду жидкое золото завлекало его.
В грозу и шторм, когда морские разбойники пережидали непогоду в таверне,
Нагретой шумными голосами и большим очагом над ковром, где тревожно дремали крупные мангусты и кошки, болевшие от дождя,
Компанию пиратам составлял странствующий музыкант.
У огня на полу, согреваемый мехом и дыханием спавших зверей, он играл на гуслях и пел за гроши,
А грома раскаты и крупные капли, разбивавшиеся о глиняную крышу и закрытые ставни, ему подпевали.
Пел он про лабиринт из тысячи розовых кустов,
Который увидал однажды глубоко в лесу,
Про сокровище, что охраняют острые шипы и змеящиеся средь камней и осколков ореховой скорлупы цепкие лозы.
Жаром очага, усталостью и сытной похлебкой разморенные,
Ромом и крепкими запахами старого порта опьяненные
Пираты спали за грубыми столами и прямо на полу.
Один лишь из них, все еще крепко державший в руке кружку, слушал музыканта.
Да хозяин таверны, что любым гостям, щедро платящим и безродным, рад был,
Напевал тихо отдельные приятные слуху звучания, протирая бутылки и разбитые миски.
Затихли последние ноты песни, и сильное, волнующее желание охватило пирата:
Всюду мерещились ему сокровища, усыпанные кровавыми каплями лепестков,
Всюду слышался ему звон золотых монет,
Отображения которых роняла на столы заглядывавшая в слуховое окно Луна.
Он дождался, когда скроются небесные огни за тучами, и все отойдут ко сну.
Все кинжалы и сабли еще до заката разбойники сложили кольцом на полу пустой каморки и заперли ее до утра,
Поклявшись не отпирать ее до рассвета и избежать стычек на противной морским бродягам сухой земле.
Взял потому пират ржавый кухонный нож с уродливо изогнувшимся лезвием
И умертвил хозяина, певца, а затем и всех гостей в страхе,
Что и они могли сквозь хмельное забытье услыхать слова песни.
Взяв фонарь, пират в лес направился. Он зажег огонь, когда был уже далеко от города,
И свечение могли принять лишь за игры светляков или коварных болотных огней.
В небе затихли громы и померкли молнии.
Никто не мог увидать фигуру в камзоле из парусины и высоких сапогах,
Рыскавшую в кромешной тени густых дубовых ветвей и хищническим взглядом озиравшуюся,
Как только ее собственные шаги, коловшие под ногами щепки и опавшие ветки,
Становились похожи на шепот крадущихся искателей богатств.
Таких же, как алчный пират, в руках у которого горел украденный из таверны фонарь.
Отыскал морской волк,
Осыпавший ругательствами преследовавших и будто остерегавших его мудрых филинов,
Покосившийся старый дом, обросший вьющимися лозами роз,
Грозно глядевшую на сад высокую башню, в оконных стеклах которой отражался охраняемый взором неподвижного гиганта золотой огонь лабиринта,
И стал всматриваться в прорезавшие плотные заросли золотые лучи,
Узнать желая, где берет яркий свет начало свое.
К сердцу лабиринта путь отыскав, пират узрел не упавшую звезду,
А увитый лианами с особенно крупными ароматными бутонами купол,
Едва не ослепивший его.
Под плотным стеклом в золотой дымке словно собраны были все похищенные ночной мглой у дня вспышки Солнца и насыщенные краски,
Напитывающие вату облаков на закате.
В мерцающем златом тумане,
Когда завесы его, пронзенные лучами, смещались,
Зрим был цветок розы, выкованный из чистого золота.
Лепестки его были тонкими, как у живого цветка,
А на цветоложе умелая рука ювелира вывела аккуратные символы и узоры.
Розовый цветок горел, светился и зазывал, суля богатство нашедшему.
Лишь купол из стекла, не имеющий замков, засовов или цепей,
Охраняемый от похитителя одним только цветочным лабиринтом,
Находился между пиратом и сокровищем, которое он пожелал обрести.
Скрюченные пальцы в мозолях от влажных корабельных тросов и рукояти верного клинка,
Грязные пальцы в шрамах и мелких впадинах от укусов глубоководных рыб и попавших в сети воинственных сирен
Потянулись к куполу.
Руки, на которых раскаленные печати для клеймления выжгли черные метки и Веселого Роджера,
Дотронулись до купола и приподняли его,
Разливая перламутровое мерцание по пьедесталу и саду.
В тот же миг зловещий ветер вихрем закружил и взвыл над головой похитителя,
Срывать и ломать стал розовые кусты, шипы и иглы вонзать в жадные лапы пирата.
Вихрь поднял с травы и камней потерянные перья ворона, блестевшие черным звездным авантюрином,
Заставил их заплясать над землей в безудержном ритуальном танце,
Слиться в одну исполинскую массу.
Из облака черных вороньих перьев, трепетавших и источавших густой дым, пахнувший жаром и углями,
Тянувшийся к небу и заволакивавший его еще более темными грозовыми тучами,
Вышел к пирату, обращая к себе бордовые главы и иглистые персты цветов,
Хозяин сада.
Темный Милорд мрачно смотрел на пирата, робевшего пред подчинившейся великому магу непогодой,
Пред написанным колдовством грозовым небом,
Пред неподвластной простому человеку природой,
Переменчивость и вспыльчивость которой сулили мореплавателям беды.
Густой кровью лились ткани одеяния колдуна,
В ней на плечах его увяз возникший из перьев ворон,
Державший в кривом клюве кость для помешивания зелий,
На одном конце которой серебрилось неоконченное колдовское пойло.
Оглядел чародей похитителя, подошел к нему ближе, посохом колдовским сотрясая землю.
Милорд: Что же ты смел был, кровью дорогу выстилая в сад мой,
А теперь робеешь?
Где же, морской волк, храбрость твои и задор,
Полнящие сердце с каждым приемом хмеля?
Испугался ли ты могучего чародея, стоящего перед тобой,
Или отражения в стекле зверя, которого ты взрастил в себе самом?
Незримые и неощутимые узы сковали пирата.
Он не мог вымолвить ни единого слова,
Сделать ни единого шага,
И подошедший к нему колдун крепко ухватил его за просаленный ворот рубахи.
Милорд: Вор и убийца, разбойник и обманщик.
Мало тебе было крови невинных на своих ладонях,
Потому ты пришел украсть то,
Что хранит кровь святейшей из живых созданий этой земли?
То, что не дает увядать воспоминаниям о ней,
Под светом Солнца, усиленным куполом,
В тепле благоухания и огня, данных напившимися ее кровью розами,
Сохраняя ее черты и силуэт?
То, что и само сердце мое, окостеневшее и израненное, держит живым?
Разом осмелился ты троих убить:
Ее, чей внутренний свет сохраняет купол,
Покой которого ты решился нарушить,
Меня, преклоняющегося перед духом ушедшего времени,
И себя самого,
Ведь можно ли совершить что-то более низменное,
Чем отнять у живого создания жизнь из-за денег,
Чем золотой диск Солнца, величественный и греющий, променять на позолоченные круглые гроши, холодные и мелкие?
Строят астрономы и астрологи высокие башни, чтобы ближе быть к светилам,
Чтобы, устремив зоркий глаз подзорной трубы к небосводу,
Искры и точки на нем считать,
Образующие фигуры, линии и туманности.
Для простого человека звезды немы, но жестом указать могут путь,
А предсказатель не столько видит кометы и созвездия,
Сколько слышит их.
Падают звезды к ногам астролога,
И кристальный звон тысяч осколков льется по облачным желобам,
Рисуя на синем куполе за ними хвосты и перетекающие, тающие линии,
Множится и эхом разносится по башне,
Полной пыльных томов, карт созвездий и магических свитков.
Дрожат звездные осколки в небе, звенят, поют, нашептывают.
Видны с вершины купола все поступки, шаги и дела людей,
А потому астрологи, говорящие со звездами, знают каждого человека еще до встречи с ним.
Видел я, как ты под черным, словно чума, флагом
Бороздил волны, которым пожрать тебя тошно было.
Когда флот королевства Карнандес
Осторожный король приказал затопить в реке,
Зовущей в его земли враждебных соседей,
Чтобы создать плотину и стену,
Запрещающую вторжение,
Суетливо бежали от баркасов и бригов полные матросов и инженеров плоты.
Где-то блестели и скрывались за натруженными серыми спинами фиолетовые и темно-синие,
Выкрашенные дорогими красками
Плащи герцогов и советников,
Наблюдавших за свершавшимся в монокуляры.
Тебя завлекли золоченые знамена и гербы.
Ни единым лицом не обнаруженный в бурлящих волнах и всеобщем волнении,
Ты подобрался к галеону королевской семьи,
Который последним,
Как особый знак противнику,
Должен был уйти под воду.
Ты связал короля, королеву, двенадцать принцев и принцессу,
Снял с них злато, платину и серебро
Бросил несчастных по разным каютам,
Чтобы последние мучительные мгновения провели они порознь,
Без важных признаний и слов,
А после тараном пробоину сделал и бежал,
Как катятся вниз по сходням тонущих судов крысы.
Придворные и инженеры были слишком далеко,
Чтобы помочь.
Завидев плот, на котором к противоположному берегу спешил ты,
Никто и не подозревал, что не монарха и семью его несут волны к земле.
А галеон «Королева Аннетта»,
На прощание взмахнув знаменами и гобеленами,
Скрылся под водой.
И мурены теперь выстригают клыками дыры в витражных иллюминаторах,
И морские звезды пожирают деревяные мачты, выкрашенные кошенилью в бордовый.
Лежит галеон на самом дне устья реки.
Паруса его раздувают холодные течения, а не ветер странствий.
Так и пало Карнандес,
Королевство без короля,
Без короны,
Без наследников,
В пучину смятения, распрей, раздоров,
Бесконечных герцогских войн за престол.
Так и закончились светлые дни королевства Карнандес.
Буря настигла галеон, когда объявился морской разбойник.
Заклейменный и отпетый, но всегда избегавший казни.
Видел я, как ты, в придорожных кустах скрываясь,
Застигал всадников и грабил их,
Морду хищную скрыв под пиратской банданой.
