И не важно было тебе, откуда и куда мчит его верный конь.
Их не спасали попавших в твои лапы хитрости и зашитые в шляпы монеты да письма.
Ты обыскивал их, ты искал золото.
Видел я, как сегодня ты,
Выслушав песнь музыканта,
Которого пытливое сердце завело в мой лабиринт,
Которого золотой цветок покорил и заставил петь о сверкающих лепестках,
Которого совесть и честь уберегли от воровства и порока,
Прикончил певца, хозяина таверны и всех гостей,
Прикончил капитана и команду, что в верности твоей не сомневались,
Ведь есть у бродяг морских поверье,
Что дружба, омытая седыми волнами,
Крепче канатов пирса.
Греясь в кресле у очага, дремала единственная дочка старика-хозяина,
Юное создание в кружевном платье и с разноцветными лентами в волосах.
Навсегда пропал с ее прелестного молоденького лица девичий румянец.
Там, где иной бы побоялся занести руку,
Ты занес лезвие.
Темнота не скроет от моего взора ничего.
Кровавые следы, оставляемые на земле твоими сапогами,
Осветят для меня звезды.
Видел я исчезающую палатку странствующего доктора.
Всегда молодого, адски-рыжего и бездушного.
Видел и зелья, которые ты,
Заспиртованных младенцев и змей в бутылях переставляя,
Снимал с полок и в сумку свою укладывал.
Отлучился хозяин-бестия,
Задремал ученик его у входа в шатер, тканью со звездами завешанного,
И никто остановить тебя не смог.
Кабы не рождение у кочевых собратьев хозяина мальчишки,
То горел бы ты, пойманный, в раскаленной добела лаве.
Когда в очередной раз ты притворялся больным у разбитой дороги и просил милостыню,
Что же ты не кланялся кибиткам бродячего цирка?
Цветные флажки, игральные карты и колокольчики на атласных лентах уберегли тебя.
Доктор в расшитом звездами синем плаще
На рождении сына предсказательницы присутствовал,
Пока ты хозяйничал в его палатке.
На руках держал он друга твоему сыну,
Неприятеля твоему сыну,
Врага твоему сыну.
Золотом и серебром щедро одаренный,
Отпаивал лекарь новорожденного травами целебными,
Чтобы одарить его выносливостью и физической силой,
Пока ты для своего сына искал яд.
Не радуют тебя ни звон ребячьего хохота, ни блеск любящих преданных глаз.
Только дребезг и сверкание грошей радуют тебя.
Ты нерожденного ребенка в теле матери убить пытался,
Не нужны тебе были жена и сын,
Ведь золотые горы на троих не делятся.
Ни на миг не слабело в черством сердце намерение
Отравить кровь свою же, но в более юном теле.
Однако слишком жить хотел казненный за одно только желание появиться на свет,
Он, будучи таким же плутом, как отец его, саму Смерть вокруг пальца обвел.
Малец рожден был и улыбнулся тебе, обличая поражение убийцы.
И медлит Дэви Джонс с тем, чтобы наслать кракена на корабль пиратов,
Когда ты находишься у его бездны:
Даже на дне морском стал бы ты со скелетов и сирен снимать жемчуга.
Нет и не было тебе судии,
Не боялся и не стыдился ты,
Когда речь шла хоть о горсти монет,
Ни королей, ни герцогов, ни простолюдинов.
Из-под гильотины ты мог сбежать,
Лишь затронутый волосок оставив на лезвии.
Лгать честнейшим и мудрейшим не страшился ты
На бесконечных судах и допросах.
Так что же робеешь теперь передо мной?
Знаешь, что простой человек, если бы судил тебя,
Был тобой обманут,
Но от меня, говорящего со звездами,
Не скрыть ничего.
Да только нет у меня секиры палача для незваного гостя,
Не стану я тебя, даже если в многократной вине твоей убежден, убивать,
В чем и клянусь.
Молви же слово теперь, когда ты снова смел.
И звезды между тем обволокла молочно-белая дымка рассвета,
Стали они неразличимы на небосводе.
Засыпали созвездия, объятые мягким туманом Млечного пути,
И утихал их серебристый шепот.
Разбойник морской, едва коснулись его опущенных плеч следы зари,
Перед Темным Милордом на колени упал,
Главу склонил, в мантию колдуна впился
Да завыл, горюя и убиваясь по уничтоженной в себе добродетели.
Пират: О, Темный Милорд, о, великий волшебник,
Тот, кого величают властителем небесных светил и людских судеб!
Не держи на бродягу, всеми отверженного и проклятого, зла!
Признаюсь тебе, ведающему земные и иные другие истины:
Я украсть золотой цветок хотел, пока слова твои не услышал!
Сердце разбил мое острый кинжал истины,
А через пробитую им, как разъяренным нарвалом в корме, дыру
Изверглись яд и желчь.
Десять сотен штормов мне, проклятому, на голову!
Открылись теперь мои глаза, вижу теперь я,
Сколько на счету моем краж и убийств!
О, мудрый волшебник, дай бродяге шанс искупить вину,
Пока ненависть к самому себе, бушующими волнами дерущая сердце,
Не наложила на его руки еще одно клеймо убийцы,
Пока она не отправила старого пирата с камнем на шее ко дну океана!
Мудрый Милорд, я украсть хотел твой цветок, а ныне раскаиваюсь
И прошу подарить мне его.
Много дадут в ювелирной лавке за золотые лепестки,
И на полученные со сделки деньги я
В родном холодном краю
Отстрою деревню, где каждый бездомный,
Такой, как я,
Получит кров и пищу.
Будь сто тысяч раз проклят черный флаг, под которым ходил я в море!
На твоих глазах, Темный Милорд,
Умер сегодня ночью преступник и родился с восходом герой.
Не коснусь и кончиком пальца более эфеса сабли,
Я теперь не пират.
Я отныне встаю на новый путь,
Но не говорю с кометами и созвездиями, как ты, мудрец,
И путеводной звезды мне нет.
Подари мне свой золотой цветок,
Пускай его сияние осветит мне дорогу.
Милорд: Ты мастак говорить красиво: много лет подряд за нос водил царей и герцогов,
Пока те спиливали рога оленей на охотах,
Ты приставлял им их собственные,
Много лет подряд грамоте и слогу обучали тебя письма от королевских любовниц.
Но если и поступки твои той же красоты полны,
То бери мой цветок.
Одно тебе условие:
Приведи ко мне деву,
Которую я бы женою свою сделать мог.
Пусть ее волосы будут красными,
Как кровь, как заря, как искреннее и наполненное жизнью сердце в человеческой груди.
Крайний срок тебе – затмение,
Ночь Черно-Белой Луны.
Если успеешь – заберешь у меня розу из золота.
Если промедлишь, я отпущу тебя, гость,
Ведь клялся не лишать тебя жизни,
Но отпущу ни с чем,
Пусть я, зная, сколько жизней решил ты у смерти выкупить его ценой,
Охотно отдал бы его.
Согласен ли ты?
Даешь ли мне слово, что не обманешь и не погубишь никого более на своем пути,
Что приведешь ко мне деву с алыми волосами,
А цветком, который за нее получишь,
Спасешь больше жизней, чем загубил за годы мародерства?
Пират: Даю слово! Клянусь!
Всеми морями мира клянусь тебе, мудрый колдун!
Увидишь ты в ночь Черно-Белой Луны
Женщину с кроваво-красными волосами на этом же самом месте,
А иначе – провалиться мне сей же миг под землю!
Отпустил Темный Милорд раскаявшегося пирата.
Расступились по волшебству багряные кусты,
Пропуская незваного гостя к знакомой ему тропе в город.
Зашуршали вздрагивавшие под ногами морского бандита травинки,
Исчез он в зарослях сухого шиповника,
Где на красных иглах покачивались черные вороновы перышки,
Пообещав привести чародею невесту.
Провожал бродягу недоверчивым взором волшебник,
Задаром приготовляясь отдать в случае неудачи цветок
Несчастному, осознавшему свою глубокую вину
И решившему флаг пиратский изорвать на бинты да на покрывала.
Несколько суток спустя,
Когда на небе проглядывать стала сквозь облака Черно-Белая Луна,
Но Солнце еще не успело упасть в привычном ритуале за горизонт,
Разбиться и рассыпаться по небу тысячами звезд,
Замерцал в лабиринте ржавый фонарик пирата с одной догорающей свечой.
Отразился слабый огонек в окнах дома, увитого розами,
Помноженные витражами и крошечными зеркальцами в оконных ставенках и рамах светлячки
Разбежались по кабинету колдуна,
Падая каплями света на его книги, стеклянные шкафы и вырезанный в каменном столе вечный календарь.
Не спал дни и ночи волшебник, ожидавший вестей от пирата,
Отправившегося на поиски невесты с огненными волосами,
И сразу узрел он ненароком поданный ему знак.
Сбежал вниз по лестнице,
Заставив пробудиться и раскинуть крылья спавшего на жерди черного ворона,
Отворил двери,
Вышел в цветочный лабиринт чародей.
Перед ним стоял вор рундуков с жемчугом, коралловыми бусами и ромом,
Перед ним стоял морской разбойник в одеждах из грубой парусины.
На руках держал пират деву, облаченную в черный плащ с капюшоном,
Цвет которого смягчала темно-лиловая дымка глубокого вечера.
С кончиков пальцев тоненькой руки,
Безжизненно нависшей над высокими кустами и едва ли не задевавшей нежной кожей иглы роз,
Сыпались мерцающие пылинки.
Это был снотворный порошок,
Давным-давно похищенный пиратом у доктора из исчезающей синей палатки со звездами.
Отравленная порошком девушка,
Почувствовав аромат дурмана от принятого напитка,
Прикоснулась к своим губам за миг до того,
Как обуял ее сон,
И искры колдовской отравы остались у нее на перстах.
Поспешил колдун к пирату, поднял с грязных, изборожденных раскаленным клеймом рук
Невесомую, как лепесток розы, девушку.
И пробудилась тогда невеста его,
Слабо оттолкнула колдуна неокрепшей рукой,
Которой качнула в воздухе, пытаясь развеять нависшую перед очами дымку дремы,
Сонно шаг от похитителя, отпустившего ее в избытке чувств, сделала,
Будто паря и вовсе не касаясь ступнями земли,
Да снова упала в траву.
Шипы роз пронзили и изорвали темный капюшон,
И из-под черной ткани неуемным потоком
Хлынули горевшие пламенем длинные локоны.
