Страница 2 из 3
Реально ли, что стол, будучи бузиновым, по стародавним поверьям являющейся вместилищем бесов, сохранил демоническое проклятье и каким-то образом влияет на человеческий разум? Нешуточное ведь дело чувствовать, как пальцам, давно страдающие артритом, возвращается былая гибкость, стоит только сесть за «древний» стол и начать писать… причём писать в «бессознательном» состоянии. Может, стол способен манипулировать чувствами и ощущениями? Может, боль и не исчезает вовсе и стол просто на время анестезирует нервные окончания, чтобы досадное препятствие не мешало записывать историю? Артрит-то возвращается постоянно!..
Но вот зажглась лампочка «ПРИСТЕГНИТЕ РЕМНИ!».
Посадка.
Надежда Олеговна встретила его. Виктор Ильич поискал взглядом Володю.
– Ты одна? – спросил он.
– Да, – ответила она. И Виктор Ильич не стал расспрашивать – почему.
Надежда Олеговна привезла его к себе домой.
– Я напекла драники, – сказала она, приглашая на кухню.
Мужа не было и дома. Виктор Ильич снял обувь, кепи и прошёл на кухню.
– Знаешь я… Боже мой, Витя! – воскликнула Надежда Олеговна, выронила чашку и хлопнула рукой по рту с изумленно отвисшей челюстью. Чашка разбилась, но женщина не заметила. – Что с твоими волосами? Что стряслось?!
– За этим я и приехал, Надя. Очень хочу знать, что стряслось.
Она долго молчала, переваривая то, что рассказал Виктор Ильич. Они сидели в комнате, позабыв про обед, драники и разбитую чашку. Он боялся, что она не поверит, но зря боялся.
– Я всегда подозревала, что с этим столом что-то не то. Всё не то! – прервала молчание Надежда Олеговна и с грустью посмотрела на Виктора Ильича.
– Расскажи, – попросил Виктор Ильич.
– Я мало что знаю… Я, знаешь ли, не задаю лишние вопросы… Сашка брал с собой отца, чтобы привезти стол из Чехословакии…
– Кстати, а где Володя?
– У него снова инфаркт. Две недели уже в больнице, – сказала Надежда Олеговна.
– Почему не сообщила?
– Зачем расстраивать лишний раз? Это свершившийся факт, и ты бы ничем не смог помочь.
– Но ты была одна… с горем.
Она промолчала. Виктор Ильич спросил:
– Как он сейчас?
– Пока в койке.
– Можно к нему?
– Конечно.
Пообедав, они поехали в больницу.
Володя лежал на больничной койке у окна палаты. Надежда Олеговна окликнула его. Он обернулся, и его серое лицо сделалось вовсе пергаментным, едва он заметил за спиной жены полностью седого друга.
– Ты сел за него, – сказал он вместо приветствия.
– Да, – ответил Виктор Ильич и подошёл к другу. – Расскажи всё.
У него была отдельная палата-бокс с туалетом, ванной и телевизором. Виктор Ильич и Надежда Олеговна сели подле кровати Володи.
Виктор Ильич вкратце ввёл его в курс дела.
– Ты читал что-нибудь из Сашкиного? – спросил Володя.
Виктор Ильич покачал головой:
– Ты же знаешь, я больше детективы предпочитаю, чем это. Что он там писал? Ужасы, мистику, да?
– Мистику, да, – кивнул Володя. – Если бы ты читал его романы, то заметил бы разницу в концовках. До покупки стола добро всегда побеждало зло, после покупки – зло торжествует победу, а если и не торжествует, то последнее слово обязательно оставляет за собой.
– Почему?
– Торжество зла по необъяснимой… а может, и вполне объяснимой… причине стало приносить огромные деньги. Если прежде Сашка был рядовым писателем, то с появлением стола стал звездой… ну, ты и сам знаешь. Фанаты готовы до сих пор платить за всё, что ещё не издано.
– И много он успел написать?
– Достаточно, чтобы о нём не забыли ещё лет десять. Что пишешь ты?
– Историю мальчишки, проникшего в подземелье.
– Это новая история. Теперь я понимаю… – он умолк и задумался.
– Что ты понимаешь, дорогой? – спросила мужа Надежда Олеговна.
– Я не сказал тебе, – обратился он к жене. – Не посчитал важным… Мне приснился сон… а потом – инфаркт. – Он посмотрел ей в глаза. – Мне приснился наш сын.
– Что было во сне? – спросил Виктор Ильич.
Муж Надежды Олеговны странным взглядом смерил друга и рассказал сон.
– Ясно, – сказал Виктор Ильич, когда друг кончил говорить. – Что ещё знаешь о столе?
– Столу несколько веков. По преданию, изготовил его некий чёрный маг, злой чародей или колдун – разницы вроде нет… Знаешь сказку «Волшебная дудочка»?
– Нет.
– Я тоже не знал… Мне Сашка рассказал по пути в Чехословакию. В двух словах: один странник срезал на топлом месте травяную дудку, подул в неё, а дудка запела-запричитала, как на этом месте утопила девушку сводная сестра. И все узнали о преступлении.
– И?
– И вот. Чёрный колдун якобы в течение нескольких лет в «день всех тайн», ночью ходил по кладбищам и выкорчёвывал с могил бузину. Когда древесины стало достаточно, он заколдовал её… и сотворил стол. Для чего – не знаю. – Муж Надежды Олеговны умолк, погрузившись в мысли, потом добавил: – Сашке, вишь, помог обрести популярность.
– Он не рассказывал о процессе написания?
– Нет, – он посмотрел на жену, – мы не спрашивали.
Надежда Олеговна кивнула.
– Но в эти дни он был словно одержимый…
– Злым гением, – докончила Надежда Олеговна.
– И вы ничего не делали?
– Например? Запретить писать?!
– М-да… – Виктор Ильич посмотрел на настенные часы. – Мне пора в аэропорт. Нужно успеть до закрытия музея.
– Я довезу, – вызвалась Надежда Олеговна.
– Конечно, довези, – поддержал муж.
– Думаю, вам лучше остаться вдвоём. – Виктор Ильич не любил провожаний. – А мне нужно всё спокойно обдумать.
…Когда самолёт набрал высоту, Виктора Ильича потянуло в сон.
Он зашёл в кабинет-студию. За столом сидел человек. Смотритель не сразу признал знакомца. Что-то неуловимое отличало этого человека от Саши Клинова. Погибший писатель повернулся к посетителю, и Виктор Ильич на долю мгновения увидел землисто-мертвенный профиль, прежде чем знакомое лицо обрело привычный глазу оттенок.
– Ты пишешь мой последний роман, – сказали губы Кошмарного Принца. – Закончи его хорошо. Закончи, и я найду покой. Его легко писать, если не противиться и не любопытствовать понапрасну. Закончи роман. Закончи…
Волосы Кошмарного Принца вспыхнули, и тело в секунду оплавилось свечой.
– Закончи! – прогремел напутственным набатом замогильный голос, разбив остатки хрупкого сна.
Виктор Ильич встрепенулся, напугав рядом сидящую пассажирку.
– Извините, кошмар приснился, – сказал он.
– Ничего страшного. Бывает, – принуждённо улыбнулась пассажирка и отвернулась к иллюминатору.
Самолёт начал снижение.
Идти было легко. По тому, как ступала нога, Юра догадывался, что узкое подземелье плавно уходит вниз. Спина часто кукожилась от мурашек, будто чей-то испытывающий взгляд то и дело скользил по маленькой фигурке ребёнка, но Юра не оборачивался. Если кто-то (хозяин сиплого голоса) и идёт за ним, то, конечно, скрывшись в темноте в недосягаемости чахлого лучика. Воображение громоздило сочленение всех известных мальчику монстров в единое аморфное существо, не имеющее константного облика.
И воображение гнало Юру вперёд.
Он ведь слышал сиплый голос? Он ведь слышал голос, а голос не может существовать без голосовых связок и рта так же, как связки и рот не могут обойтись без туловища!
Чем глубже уводил неведомо кем сооружённый спуск, тем сырее становилась почва под ногами. Была ли подземная тропинка делом рук человеческих – не ясно, но Юра заметил, что она сужается. Если тропинка приведёт в тупик, сможет ли он вернуться назад? Егора не волновало, найдет он выход или нет: шёл-то, практически никуда не сворачивая, зато беспокоило неведомое чудище, преследующее по пятам.
Негаданно стены и потолок узкого лаза перестали давить на мальчика массой недр, они попросту исчезли! Юра, приготовившийся упереться в тупик, обмер. Стены пещеры терялись во тьме. Батарейка игрушечного фонарика садилась и с трудом пробивала мрак до полуметра. Непонятно было: то ли стены расширились на небольшое расстояние, то ли на многие километры. Юра посветил наверх, но лучик не выхватил потолок. С опаской мальчик двинулся вперед… и грохнулся вниз по каменной насыпи, кувыркаясь, на дно пещеры. Нож-фонарик вылетел из руки. Юра во что-то врезался, и падение резко прекратилось. Воздух выбило из лёгких, Юра закашлялся. Сколькими подзатыльниками одарил его отец, когда Юра «считал ворон» и, не глядя под ноги, падал на ровном месте! Видимо не зря подобным методом пытался вдолбить в сына внимательность. Если бы подзатыльники пошли впрок, то сейчас Юра, наверно, не набил бы новых шишек.
А ещё следовало взять второй нормальный фонарь на всякий пожарный случай! К Юре подкрадывался страх. Конечно, не тот панический ужас, когда он решил, что лишился зрения, но всё же…
– Мой фонарик! – Юра захныкал. – Мой фонарик!
Потерять последний лучик света казалось теперь страшнее потери зрения. Неизвестно что скрывающая пещера затаилась и словно изучала нежданного гостя. И он один против…
Против кого?
Против урода с сиплым голосом.
А вдруг у урода есть друзья, такие же, а может, более страшные уроды?
Если бы в темноте можно было разглядеть лицо мальчика, то каждый бы увидел «мутанта» с не замирающими на месте ни на секунду глазами глубоководной рыбы. Юра плакал. И как ему пришло в голову тащиться в подземелья!
Когда слёзы высохли, Юра решил найти нож. Он встал на коленки и полез на насыпь, ощупывая каждый сантиметр породы. Чуть выше что-то блеснуло, Юра вздрогнул. «Чей-то глаз», промелькнуло в сознании, но почему-то не напугало. Юра пригляделся. Ну конечно, фонарик! Мальчик в три прыжка подскочил к находке и сжал в руке. Фонарик еле светился. Юра покрутил головку и свет погас. Нет, нет, нет! Он крутанул ещё, ещё и ещё, но фонарик не реагировал. Юра щёлкнул по нему… и неоновый лучик лазером прорезал пространство. Мальчик нервно засмеялся и в страхе шлепнул себя по губам: нашёл место для веселья!
Юра продолжил поход. Сердце билось прямо под нижней челюстью, отдаваясь в ушах ритмичным тамтамом. Подземная галерея покрывала огромное пространство. Ничтожный лучик фонарика безуспешно и в хаотичном порядке пытался резать окутывающую мальчика темень. Попадающиеся под ноги куски породы громыхали в непроницаемом пространстве, создавая впечатление бесконечности пещеры. Он представить не мог, как будет выбираться отсюда, из потаённого лабиринта многочисленных колонн. Но забавнее всего то, что перспектива сгинуть под землей не пугала, мальчик больше боялся возвращения на поверхность, где скоро (может через сутки) его будет искать сбившийся с ног обозленный и яростный отец. Юра не мог представить, что отец поведёт себя иначе, что будет целовать руки сына и, плача, благодарить Бога за спасение чада. Подобная картинка не могла сложиться даже в воспалённом сознании мальчика.
Фонарик выхватывал из темноты узкие и широкие колонны, напоминающие песочные часы, что в медицинском кабинете их школы. И Юра благодарил то ли Бога, то ли себя, то ли фонарик, что тот предупреждал о появлении на пути очередных «часов», иначе бы он обязательно расквасил нос. Назад Юра не оборачивался. Сейчас под землей, где глазам почти не было работы, мозг воспроизводил в памяти все некогда слышанные и виденные по телику страшилки, вплоть до детских сказок. Оказывается, в определенных условиях даже безобидные и глупые сказки обретают право на существование. Юра шёл и силился вспомнить название сказки, где герой должен всегда идти вперёд, не оборачиваясь. Стоило обернуться – и погибель. Юра чувствовал себя тем героем, при этом героем себя не ощущая. Как же называлась та сказка?
Вернувшись в музей, Виктор Ильич, несмотря на усталость, сел за бузиновый стол. Разум воспринял это как необходимость, организм – как голодание. Посему выходило, что смотритель, не сел вновь за стол, а подсел на него, как наркоман. Хотя подобных параллелей Виктор Ильич не проводил. Ещё не проводил.
Он прочитал только что написанное. Подумал над заключительным вопросом и пришёл к выводу, что и вправду не помнит название сказки. Но задерживаться за столом не стал, сбил в стопку исписанные бумаги и вышел из кабинета-студии.
Лёг спать. Мысли продолжали виться в голове вокруг имени Кошмарного Принца, а усидчивый пересчёт нескончаемого числа овец привел лишь к тому, что ему надоело ворочаться в постели. Сон не шёл. Он перевернул подушку, подумал о том, чтобы её обнять, но отказался от этой мысли. Чтобы уснуть, подушка не поможет. Не в этот раз. Мысли переключились на воспоминания о поездке. Но, видимо, он так увяз в размышлениях о происходящем в музее, что, собственно, все воспоминания о Москве оказались связанными лишь с Надей… Надеждой Олеговной… Виктор Ильич представил, как она спит одна в пустой квартире. Может, не спит? Может, стоит позвонить? Не стоит. Плохая, чертовски плохая мысль!
«Ты умудрился отвлечься от мыслей о её сыне, думая о его матери? Отличный манёвр, ничего не скажешь!» – дамбой рухнула на бурлящий поток мыслей мысль последняя. Он словно услышал назидательный голос Володи.
Голова готова была взорваться. Виктор Ильич порывисто встал – надоело себя мучить – и в одних трусах поднялся наверх. В кабинете-студии снял с полки над столом последнюю изданную книгу Александра Клинова, раскрыл и уселся на диванчик. Было бы враньём, если бы он сказал, что никогда не читал мистику. Когда-то читал, даже запомнил. Про женщину, которая родила или должна была родить от дьявола. Вот только ни название, ни автора не вспомнит, тут не поможет даже кофе, убежавший из турки. Прежде чем остановить свой выбор на детективах, он перебрал много жанров, и мистика находилась где-то в самом конце, между любовными романами и мейнстримом. Он и в детективном-то жанре не всех авторов жаловал… Саша не обижался (Виктор Ильич хотел в это верить) и не заставлял читать свои работы (Виктор Ильич не смог бы дать должную оценку и нахваливать бы не смог), чтобы не было повода для пустых обид. Но сейчас прочитать Кошмарного Принца стало необходимостью. В его последних книгах зло торжествует. Но почему? Виктор Ильич хотел найти ответ и увлёкся романом. Удобно устроившись на диванчике, он не заметил, как провалился в долгожданный сон. Сон был навеян прочитанными главами, и концовка оказалась настолько смазанной, насколько не дочитан роман; яркой стала лишь последняя молниеносная сцена: кто-то вошёл в кабинет-студию, быстрой тенью приблизился к диванчику и тронул за плечо уснувшего с книгой смотрителя.
Издав сдавленный крик, Виктор Ильич проснулся. За окном светало. Он потёр плечо, к которому Некто (Кошмарный Принц?) из сна прикоснулся.
Когда из памяти выветрились последние обрывки сна и воспоминания о тени (Кошмарного Принца?), тронувшей за плечо, поблекли, Виктор Ильич спохватился и глянул на будильник «Восток». До открытия музея оставалось чуть меньше получаса. Как хорошо, что его вовремя разбудил (Кошмарный Принц) такой яркий фрагмент сна! Смотритель поторопился привести кабинет в порядок, чтобы успеть встретить охрану одетым.
…Виктора Ильича знали в городке многие, в том числе и продавцы книжных магазинов. Ехать в соседний город и терять полтора часа в один конец очень не хотелось. Но и придумать ничего лучшего Виктор Ильич не мог. Попросить какого-нибудь пацаненка или девчушку купить ему книгу казалось глупой затеей. Дети сейчас задают много вопросов, логичных вопросов, и что он, нормальный дееспособный мужик, ответит, когда спросят, почему сам не зайдёшь и не купишь? А дочитать начатый роман требовалось сейчас. Просто вынь да положь!
Смотритель купил билет на автобус.
Весь обратный путь он зачитывался книгой. Явившись в музей, рассеянно поприветствовал тех, кого не видел сегодня и ушёл на балкон. Виктор Ильич задался целью дочитать роман до закрытия.
Книга шокировала захватывающей небрежностью повествования, отсутствием лояльности к героям и характеристикой зла. Тут не было компромиссов и надежды на благополучный исход. Казалось, книга должна, обязана сочиться кровью и смердеть тленом. Зло танцевало джигу на изодранном лоскуте стяга добра. С омерзением Виктор Ильич отшвырнул книгу Кошмарного Принца в дальний угол балкона. О, теперь он знал почему – Кошмарный Принц! Знал не понаслышке. И не в силах поверить, что такие книги писал Сашка Клинов, добрый молодчик, всегда радовавшийся приходу в гости близкого друга. И не в силах поверить, что такие книги нравятся миллионам читателей как в России, так и за рубежом. И не в силах поверить, что такие книги допустили в массовый тираж.
Виктор Ильич был потрясён до глубины души.
Он посмотрел на небо; к заходу солнца дневной ультрамарин подернулся серой дымкой.
«И много он успел написать? Достаточно, чтобы о нём не забыли ещё лет десять».
– Насколько же ужасны оставшиеся неизданными рукописи? – спросил себя Виктор Ильич.
– Насколько же ужасно должна закончиться история, которую пишу я? – задал он новый вопрос.
«До покупки стола добро всегда побеждало зло».
– Я прочитал последнюю книгу. Теперь должен прочитать первую, – решил смотритель и покинул балкон.
Он понятия не имел, что даст выявленная разница между финалами первой и последней книг, но понять хоть что-то вероятность была. Неужели Саша настолько тяготел к славе, что культивировал могущество зла, забыв всю прелесть свершения добрых дел? Виктору Ильичу не верилось, что Кошмарный Принц имел сношения с сатанистами или подобными сектами: сама мысль – несуразица. Клинов всегда находился на виду у общественности, и вести двойную жизнь он не мог… А может, всё-таки мог?
Александр Клинов хоть и был популярным писателем, но всё-таки пупом земли его не назовёшь. Какова вероятность, что второй его жизнью был «древний» стол? Что творилось с парнем, когда он строчил по бумаге ручкой «Waterman»? Сопровождала ли писателя «отключка» (как сейчас смотрителя) или он внимал кому-то (потусторонним голосам?), пребывая в здравом уме и твёрдой памяти? Был же момент у Виктора Ильича, когда он царапал на листе «верни щепу» при этом всё осознавая, но не контролируя своё тело…
Чересчур много вопросов для одного вечера!
Виктор Ильич немного боялся закрытия музея, боялся снова быть наедине с бузиновым столом, с возможностью сесть за бузиновый стол. Боялся, но в то же время очень хотел. Так, наверно, в пору мужского созревания он чувствовал себя, оставаясь один дома наедине с пожелтевшим чёрно-белым фотоснимком полуобнаженной женщины, спрятанной отцом в книгу Степана Злобина «Остров Буян». Он знал, заниматься рукоблудием – грех, но партия уверяла, что Бога нет, и «грех» заменён словом «плохо». А делать плохо можно, если осторожно, главное, чтобы никто не догадался. И вступавшие в схватку противоречия меркли перед желанием заняться этим, с уверением, что этот раз – точно последний! Виктора Ильича передёрнуло от воспоминания юной слабости и параллелью, проведённой к ситуации сегодняшней.
– Я делаю это, чтобы разобраться, – абы как заверил себя смотритель.
И пошёл к кабинету-студии.
«Ступала ли сюда нога человека?» – думал Юра.
Он много о чём думал, лишь бы не об окружающей темноте. Нет, темноты он не боялся и всегда смеялся над бледнеющими друзьями, когда в поисках приключений они залазили на чердаки и в подвалы. Просто-напросто темнота здесь давила своим постоянством и нескончаемостью, всё равно, что водить в жмурках, а он ненавидел жмурки. Чем дальше мальчик углублялся в пещеру, которой, видимо, не было конца и края, тем более сырым и спёртым становился воздух. Юра потерял счёт времени и изрядно замаялся. Он гнал от себя ставшую часто возникать мысль, что он потерялся. Не просто заблудился, а потерялся. Перед глазами то и дело возникало изображение плаката с его фотографией и надписью: «ПРОПАЛ МАЛЬЧИК!» Папа говорил, что детей с таких плакатов очень редко находят. Он всегда старался говорить правду. Суровую правду. Даже если она пугала или шокировала. «Сын, жизнь никогда ничего не приукрашивает, – говорил папа. – Она просто ставит тебя перед фактом и ей плевать, готов ли ты этот факт принять. Может произойти всё, что угодно и в любой момент. И обычно человек не бывает готов к этому. Как наши коммунальщики к зиме, ха-ха! Они почему-то уверены, что зима не наступит. Так и люди – всегда уверены, что неприятности их не коснутся. Поэтому тебе, сын, лучше знать правду и быть всегда готовым к дерьму, которое готово вывалиться на тебя именно тогда, когда ты меньше всего его ждёшь». Этот постулат выдавался отцом при каждом удобном случае, в его представлении так и нужно делать из сопливого мальчишки настоящего мужчину. Юра же думал, что папа гонит пургу.
«Будь мама с нами, она бы тебе прочистила мозги!» – усмехнулся Юра и машинально – чтобы висел удобнее – тряханул рюкзак.
От дёрганий фонарик пару раз мигнул и потух. Юра застыл в ужасе.
– Вот… дерьмо! – Похоже оно на него всё-таки вывалилось.
Мальчик принялся щёлкать по фонарику, отвертывать и завертывать головку в надежде, что контакт между пружинкой и четырьмя кнопочными батарейками возобновится хотя бы в ничтожной доле. Но тщетность манипуляций приводила лишь к панике. Тот хилый неоновый лучик уводил от мыслей об одиночестве, теперь же чувство потерянности накрывало лавиной, кромешная тьма ощущалась каждым миллиметром кожи, приводя к дезориентации. Юра закружился вокруг своей оси, неизвестно что пытаясь увидеть. Может быть, проблеск света конца пещеры? Нет, на это он мало рассчитывал. В детском сознании услужливо всплыл фрагмент из мультфильма «Ну, погоди!», где Волк с Зайцем оказались в трюме парохода и мигали круглыми глазами в полной темноте. Юра хотел разглядеть глаза чудищ, окруживших его. Вглядывался до слезливой рези в глазах, но ничего не видел. И от этого становилось только страшнее.
Вдруг Юра понял, что, кружась, сбился с пути. Он понятия не имел, куда могло привезти выбранное направление и почему оно вдруг стало так важно, но его потеря добавила масла в огонь: Юра начал паниковать. Горе-путешественник осторожно попятился, размахивая руками. Запнулся. Присел. Ладошка оцарапалась острым краем известкового булыжника, пальцы сомкнулись на нём, мальчик вооружился камнем, забыв про нож в форме пистолета. От прежнего направления Юра тильдой крался вправо. Чутьё или взвинченные нервы правили бал? Однако мальчик не терял уверенность – и уверенность росла с каждой тягучей минутой – что в темноте он не один. Хозяин сиплого голоса неслышно, но присутствовал здесь. Возможно, рядом и явно не пытаясь составить ребёнку компанию одиноких сердец. По правде говоря, подобного компаньона Юре не нужно! И кто сказал, что у хозяина сиплого голоса есть сердце? Кто он вообще такой?
Последний вопрос – риторический: знакомство с подземельным выродком в планы юного путешественника не входило.
Мальчик продолжал пятиться вправо. Глаза вроде должны уже привыкнуть к темноте, но тьма оставалась непроницаемой, как ватное одеяло. Юра сильно потёр глаза. Резко открыл… и блеклая пелена, рассеиваясь, обрела в детском воображении фигуру гоблина, того подземного урода с сиплым голосом. Мальчик заорал и швырнул вперёд известковый булыжник. Детское воображение уловило приглушенное «ой!» И этого хватило перепуганному насмерть ребёнку. Юра вскочил на ноги и, махая перед собой руками, вопя, как потерпевший, побежал незнамо куда.
Однако бежать долго не пришлось. Удачно миновав колонны, Юра с разбегу ухнулся в расселину.
Виктор Ильич вдруг интуитивно понял, что история, излагаемая на бумаге, подошла к критической точке развития. Что-то должно случиться. Бедный мальчуган вновь срывается в пропасть и летит в тартарары. Останется ли ребёнок жив и невредим или поломается, как кукла, и в мучениях помрёт? Если погибнет, история потеряет всякий смысл. Это ежу понятно. Значит, вся эта писанина только начало. Часы «Восток» оттикали половину третьего ночи. Виктор Ильич тяжело вздохнул, и хотел отложить «Waterman»… но стальная ручка не захотела выпадать из скрючившихся (но без болезненных симптомов) пальцев.
«Пресвятая Богородица, пальцы меня не слушаются! У меня что – иммунитет выработался и пресловутое «чудесное исцеление» больше не…», – не успел додумать смотритель, как пальцы, обретя гибкость, сжали ручку и каллиграфическим почерком со слишком уж правильными округлостями букв вывели на листе предложение.
Чудин белоглазый не ожидал выходки от мальца,
Последняя запятая получилась жирной и совсем не каллиграфичной. Она не заканчивала предложение, но и текст из-под пера смотрителя, пребывающего в здравом уме, а не в «отключке», завершился каракулями.
Виктор Ильич не испытал той чудовищной пульсирующей боли, как тогда, выводя «ВЕРНИ» на листке. Присутствовало лишь сугубо неприятное ирреальное ощущение марионетки.
Каким образом всё-таки писал романы Александр Клинов? Есть ли что-то схожее с состоянием Виктора Ильича, или смотритель на самом деле всего лишь марионетка?
Задавая вопросы, Виктор Ильич вспомнил об одном деловом письме, адресованном ему Кошмарным Принцем незадолго до гибели. Он намеревался отдать письмо матери писателя (но так и не решился расстаться) и потому захватил его из дома в музей, когда переезжал сюда на временное место жительства. Если он найдёт письмо, то запросто сможет…
Занятый мыслями, Виктор Ильич отъехал на офисном кресле от стола и в секунду, когда взгляд должен переместиться на дверь, боковым зрением усёк движение на столе. Он медленно поднял голову, чуя неладное, и увидел то, чего никак не ждал. Не доверяя зрению, Виктор Ильич подкатил к столу. И долго смотрел на явление, боясь что-либо сделать.
Если глаза его не обманывали, это были сожжённые и исчезнувшие листы, повествующие о Чудине белоглазом, они лежали по правую руку от центра стола. Бумага корява, края обгорелые, текст во многих местах подпорчен, но в целом порядок. И это листы, исписанные им, Виктором Ильичем. Вот уж истина: рукописи не горят! Но по канонам готики… или мистики не должны ли листы быть в первозданном виде? Он, не отдавая себе отчёта, потёр опалённое место на руке, продолжая тупо взирать на проклятые три листка, которые, пусть и сожжённые при необычных обстоятельствах, но были сожжены. В голове Виктора Ильича «чудесное» появление ассоциировалось с воскрешением кремированного человека. Он боялся прикоснуться к корявой бумаге. Просто боялся. Даже пошевелиться.
Неуверенный в своих действиях, смотритель протянул-таки руку к листам. Так или иначе, их нужно было убирать со стола. Но он не мог пересилить себя, прикоснуться к ним. Ситуация патовая.
– Давай по порядку, – одними губами прошептал Виктор Ильич и медленно убрал от листов занесённую руку. Снова откатился, следя за столом. Встал и бесшумно покинул кабинет-студию. Где-то в подсознании зиждилась надежда, что, вернувшись, он не обнаружит погорелую бумагу, что это – галлюцинация. Ведь он, в конце концов, не прикасался, не осязал листы-подкидыши, так почему им не быть плодом воспаленной фантазии!
Спустившись в квартирку, Виктор Ильич перерыл корреспонденцию, счета, документы. Добрался до старых газет с занимательными статьями, которые, как и письмо, притащил в музей, чтобы почитать на досуге, но до них и тут не добрался, и только в подшивке журнала «Офицеры» за прошлый год отыскал искомое. Он открыл конверт и выудил сложенный втрое лист бумаги. Подошёл к свету, вгляделся в убористые слова. Конечно же, он помнил почерк Кошмарного Принца: его трудно изменить… Но легко подделать. Виктор Ильич нервозно отмахнулся. Уж в чём в чём, а в подлинности данного письма нет сомнения. «А мог ли он заставить кого-то написать письмо под диктовку?» – снова подкинуло подсознание.
– Да я же помню его почерк со школы! Что за бред в башку лезет! – психанул смотритель и с остервенением отшвырнул письмо. Почерк письма не имел даже отдаленного сходства с каллиграфически правильными округлостями букв, которым «писал» Виктор Ильич. И сомнение в подлинности почерка в письме против желания и здравого смысла закралось в смятенную последними происшествиями душу смотрителя.
Он позвонил Надежде Олеговне.
– Алло? – услышал Виктор Ильич заспанный и родной голос. Сердце сжалось: он её разбудил. Олух!
– Это я, – сказал он и представил, как она вскакивает на кровати.
– Витя? Что стряслось?!
– Стряслось. Извини, не дождался утра. Я олух!
– Хватит молоть чушь, Виктор! Говори.
– Скажи, где находятся рукописи твоего сына… те, что он писал авторучкой? Мне важно их увидеть.
– Их нет…
– Как нет?
– Так! У него был пунктик: перенеся текст в компьютер, он устраивал из рукописи костёр… и радовался этому, как ребёнок.
– Господи…
– Объясни мне, что всё-таки происходит?.. Ты продолжаешь писать новый роман?
– Я не могу по телефону… Неужели у тебя ничего нет?!
– Нет. Хотя постой… у меня где-то есть рассказ… ксерокопированный. Володя однажды втихаря снял копию на память.
– Скинь мне на почту! – воскликнул Виктор Ильич.
– Я тебе его привезу.
– В смысле, ты мне его привезёшь? – не понял Виктор Ильич.
– Первым же рейсом.
– Надя…
– Не спорь, Витя! Я имею право знать, что там у тебя происходит… Как-никак Саша мой сын!
Да, и сын оставил родителям чёртову уйму денег, которую они не тратили попусту. Организовали фонд помощи детям с сердечно-сосудистыми заболеваниями; помогли в реставрации храма в одном из захолустных сёл (порыв как будто бы понятен, но почему выбор пал именно на эту церквушку, Виктор Ильич не выяснял, не лез в душу); ежегодно проводили литературные конкурсы для молодых авторов; построили музей имени своего сына… Похоже, он здорово Клиновых напугал своим прилётом, раз она теперь решила сама всё бросить и прилететь. А ведь Надя не очень жаловала самолёты. Виктор Ильич не хотел спорить. Мог бы, но не хотел.
– Хорошо. Только не забудь рассказ.
Виктор Ильич захотел выпить «валокордина», но, вспомнив о фармакологических свойствах (в частности: о гипнотическом эффекте), передумал. Лучше трезво оценивать ситуацию, чем под лёгким кайфом и с убийственно заторможенным спокойствием. И слово «убийственным» – не фабула, а самая что ни на есть возможная развязка всей этой треклятой истории. Кто знает, на что ещё способен бузиновый стол, при условии, что дело в нём. А вот сто граммов водки пошли бы впрок… Где только взять среди ночи?
Смотритель вернулся в кабинет-студию.
Три обгоревших листка по-прежнему лежали по правую сторону от центра стола. Если это действительно галлюцинация, то неправдоподобно затянувшаяся. Оторопь сковала ноги, и приблизиться к столу мужчина, успевший юнцом нюхнуть пороха войны, не в силах был себя заставить. Не знал, что делать. Ночное время сжимало свою пружину, поджидая момент максимального напряжения, чтобы разжать её и выстрелить в небо солнечным диском, дать миру очередной день. Всё естество Виктора Ильича противилось желанию сесть за стол, за поганое бузиновое проклятье. А стол манил… манил, отзываясь в самой-самой глубине души тонким звуком забытой кувиклы. И звук тот отчего-то не прибавлял спокойствия: немузыкальный он был, ничего общего с русской флейтой.
Стол манил и отталкивал. Виктор Ильич впервые подумал о себе, как о наркомане. Он не просто знал, он был уверен, что погибнет, но не мог себя остановить. Ведь он не настолько глуп, чтобы отрицать сверхъестественное, творящееся со столом… и вокруг него… Кого? Стола? Или смотрителя? Виктор Ильич повязан со столом крепкими узлами. К сожалению, уже повязан. Он это чувствовал. Чувствовал ли подобное Саша? Он сел за этот стол, чтобы разгадать загадку, но не приблизился к ней до сих пор. Зато наваливались новые вопросы, и Виктор Ильич уже сомневался в готовности искать ответы на них. Всё как-то слишком… необычно. Смотритель попытался найти другое слово, но более подходящего не нашёл. Если бы он не поставил себе цель разобраться в самоубийстве Александра Клинова (таком очевидном для всех) и здесь бы сейчас работал другой смотритель, совершенно посторонний человек, произошло бы с ним то, что произошло с Виктором – храни Бог его душу! – Ильичом или стол продолжал бы стоять сиротой казанской ещё долгие годы, пока какая-нибудь бестолочь не села за него? Даже если бы за стол сел (чисто гипотетически) другой человек и взял бы в руку «Waterman», стало бы происходить хоть что-то? Случилась бы с ним «отключка»? А если бы случилась «отключка», продолжил бы он эксперимент? Скорее всего, этот человек свалил бы, не сдав дежурство.
Желание свалить сейчас преобладало и у Виктора Ильича. Потому и ноги сковало.
«А если всё-таки сбежать? Бежать без оглядки. И забыть про это всё!» – Виктор Ильич готов был поддаться шалой мысли. Но ведь кто-то… та же Надежда… найдёт недописанную рукопись нового романа и захочет дописать! Вполне вероятно, так и будет. Что же, что же придумать?.. Сжечь! Сжечь несчастные исписанные страницы, как сжигал их Саша Клинов… Стоп! Сжигал-то он готовые рукописи.
«А не готовые… Не горят?»
Хуже. Они, как Феникс – возрождаются из пепла! И где уверенность, что стол (для простоты возьмём за аксиому, что во всём виноват стол) даст сжечь рукопись? Может ли быть такое: стол скрутит его артритом, превратив в немощного калеку, и подожжёт вместо рукописи?
Виктор Ильич посмотрел на ноги, надеясь силой взгляда (если уж сила воли отказывает) сдвинуть себя с места, и увидел предмет, который отвечал на его вопрос. Здесь, за этим столом, может случиться всё, что угодно! Под ногами валялся перочинный ножичек. Не лежал, а именно валялся: такое складывалось впечатление. Его сюда не положили, не подкинули, он валялся здесь, будто после предолгого странствия в чужих мирах, облепленный невидимой пылью и грязью. И он сложен! Ножичек сам не сложился бы. Виктору Ильичу этого ли ни знать! Нужно приложить усилие, чтобы сложить ножичек.
И кто-то усилие приложил.
Что бы ни значило появление перочинного ножичка, Виктора Ильича бузиновый стол окончательно оттолкнул.
Смотритель был уверен, что вышел из кабинета-студии…
потому и ойкнул, напугав несмышлёныша. Но до чего ж удивительно, что малец увидел его! Небось, за последние лет двести внешний облик-то изрядно поистрепался. Да об этом ль толки вести. Малец-от ухнулся в щель! Надобно подсобить. Как в воду глядел Иоанн: не по умыслу и несмышлёныш, один-единственный и одинёшенек путь шествует правильно, хоть и не по потайному пути, а околицей: много тут ходов накопано. Сколько ждать пришлось! И тот аль малец? Эх, не о том думается! Подсобить пора.
А расселина за шестьсот лет практически не изменилась. Всё те же семь саженей в глубину по накатной, меньше фута в ширину, а в длину «улыбка» расселины доходила до аршина.
Душа мальчика едва не отделилась от тела, когда почва внезапно пропала под ногами. Дыханье спёрло, как при резком падении на «американских горках». Он попой приземлился на насыпь, и покатился в бездну. Куда дальше-то падать? К чёрту на сковородку что ли?
Юра продолжал кувыркаться. У него вроде бы получалось притормаживать, но что-то будто подталкивало вперёд, не давая остановиться. В какой-то момент вернулся голос, и Юра заорал.
Где-то на границе сознания появилась зависть к Алисе, весьма в комфортном полёте приземлившейся в страну Чудес. Попадёт ли он в страну Чудес? Может, это будет страна Дураков? Это наказание ему за то, что он такой неслух! А вдруг он будет падать бесконечно? Или через всю Землю и вылетит, как пробка на другом конце планеты! А если на другом конце планеты будет океан?
Чудин видел, как шоршуны – ох уж эти коварные твари! – не давали остановиться мальцу. Вот что значит замешкаться. Он спешил следом за кувыркающимся ребёнком, браня себя и с трудом удерживаясь на ходу. Годы в подземелье отнюдь не молодили бородатого свистуна. Чудину грезилась свобода от чар царя-колдуна, вспомнились заколдованные слова Иоанна: «Лишь тот, кто найдёт путь во тьме лабиринта, снимет с сундука мою смертельную закрепь и познает Силу. Ты покажешь ему путь назад. И только тогда сам обретёшь свободу и покой». Так наказал ему, Чудину белоглазому, Грозный царь. Яснее ясного вспомнились сейчас предсмертные слова, и пуще припустил неказистый карлик на выручку несчастному мальцу, когда тот внезапно заорал. Но не поспевал. Малец мог в любой миг свернуть шею. Что же делать? И тут Чудин жахнул себя по лбу от своей глупости. Свистеть, свистеть надо!
И засвистел что было мочи.
Враз шмыгнули в стороны подлые пещерные душонки.
Юра покувыркался ещё метров десять и застыл на более-менее пологом выступе. Сознание – вновь – он потерял незадолго до свиста.
Чудин белоглазый слыл сильным чародеем, а любой толковый чародей знает толк во врачевании и не утратит знание, сколько бы времени не минуло. Он долго колдовал над почти бездыханным телом ребёнка, устал как никогда, но чудо совершил. Малец сделал шумный вздох и ожил. Чудин расстегнул ремешок часов ребёнка (вдруг странный браслет замигает снова?) и, выбросив тот подальше, ретировался на недосягаемое для детских рук расстояние. Он наблюдал, затаившись. Теперь всё зависело от мальца, если он действительно тот, кто способен пройти лабиринт, то это выяснится именно сейчас.
Увидит ли малец мерцание?
Его потряс сильнейший шок. Отбросив «Waterman» как нечто мерзкое, он приложил скрюченную кисть к груди: боли в суставах нет, но чувство, что каждое движение пальцев отзовётся нещадным скрипом, присутствовало. Сердце колотилось надрывно и грозило надорваться окончательно. Может оно и к лучшему. Может, инфаркт – самый благоприятный исход? Нет! Скоро прилетит Надя. Боже мой, сколько времени?!
Секундная стрелка будильника «Восток» не двигалась, механизм не тикал. Он забыл завести часы. Возможно ли, что он пропустил открытие музея? И кроме того…
«Что я делаю за столом, если был уверен, что вышел из чертова кабинета!?» – об этом он подумал сразу, как очнулся, но мысль пронеслась как-то вскользь и выкристаллизовалась вот только. Однако вместо того, чтобы вскочить как ошпаренный, смотритель заставил себя размять пальцы и, поняв, что с ними не всё так печально, спокойно (и уже привычно) сбил исписанные листы в стопку. Привёл стол в должный порядок так, словно писатель вот-вот сейчас придёт и начнёт писать новый роман или рассказ. Без суеты и лишних движений встал и задвинул кресло. На полу по-прежнему валялся перочинный ножик. Брать в руки предмет, кажущийся отныне чужеродным, всё равно, что приласкать жабу. Виктор Ильич вынул из заднего кармана брюк носовой платок и с осторожной брезгливостью, как окаменелые экскременты стегозавра (именно такое сравнение пришло ему на ум), поднял ножик и на вытянутой руке унёс из кабинета-студии.
Должен ли был его испугать тот факт, что он обнаружил себя за столом, стискивающим ручку? В этом цель? Или его должно было напугать отсутствие всякого воспоминания о том, каким образом он остался за столом, и откуда взялась ложная память, уверяющая, что он вышел из кабинета-студии?
Но Виктор Ильич устал бояться.
В музее давно заметили, что что-то с их смотрителем не так, а сегодняшняя изнуренность привела к давно назревающим вопросам о здоровье и самочувствии. Виктору Ильичу настоятельно посоветовали отдохнуть, взять отпуск. Почему-то советчики своей чрезмерной заботой разозлили Виктора Ильича, и он нагрубил учтивой женщине, с которой был в очень вежливых отношениях, а потом, бессвязно буркнув извинения, удалился к себе в квартирку с горящим желанием отправить всех их в бессрочный отпуск, закрыв музей ко всем чертям.
Он мучился ожиданием появления Надежды Олеговны. Время… верно подмечено, что оно – вор, крадущий жизнь.
Она прибыла в десять. Они обнялись. Надежда Олеговна, мягко высвободившись из объятий, внимательно вгляделась в лицо друга. Запавшие глаза, взирающие устало, но в то же время тревожно, глубокие складки обвисших и несколько дней небритых щёк, кислое подобие улыбки. И всё это венчает копна поседевших волос.
– Плохо выглядишь, – констатировала Надежда Олеговна.
– Спасибо. Не хуже Володи, – ещё кислее улыбнулся Виктор Ильич. Взял женщину за руку. – Пойдём.
Но увлечь её за собой не удалось. Надежду Олеговну перехватила главбух. Следом выстроилась очередь из нескольких человек, кому появление хозяйки музея вдруг оказалось жизненно важным. Надежда Олеговна потратила безумную – по меркам Виктора Ильича – уйму времени на импровизированную летучку. Он терпеливо ждал. Наконец Надежда Олеговна взяла друга под руку. И они спустились в его квартирку.
Она попросила рассказать всё. Виктор Ильич начал со сна, приснившегося в самолёте. Сон был точной копией сна её мужа, с той лишь разницей, что во сне смотрителя Кошмарный Принц разговаривал с ним, прежде чем оплавиться, как свеча. Потом Надежда Олеговна прочла историю, написанную рукой друга чужим почерком. Последние листы Виктор Ильич попросил прочитать вслух.
Мужчина и женщина долго сидели друг напротив друга, не проронив ни слова и не шевелясь. Через какое-то время Виктор Ильич разлепил ссохшиеся губы:
– Почему вы с Володей уверены, что всё началось со стола, что всему виной этот проклятый стол?
