АО АСЭ
Инжиниринг. История в историях
Книга посвящена созданию отечественными специалистами атомных станций в России и за рубежом. (Расширенное издание).
Автор-составитель Сергей Журавлев
Корпоративный редактор Валерия Константинова
© АО АСЭ
ВСТУПЛЕНИЕ
«Люди атомной эры»
История покорения атома – это летопись научных открытий и выдающихся технических достижений. Однако главные ее страницы повествуют о человеческих судьбах, ярких личностях, год за годом создававших основы новейшей ядерной энергетики. Самоотверженный труд и талант проектировщиков, инженеров, строителей, управленцев обеспечили появление в России и за ее пределами уникальных энергетических объектов. В этом поистине уникальном издании мы собрали воспоминания, ставшие подлинными свидетельствами великой эпохи.
Идея книги родилась в конце 2000-х годов, ее высказал наш коллега Александр Захаров, работавший в то время начальником Технического управления ЗАО АСЭ.
Российская атомная промышленность ведет отсчет своей истории с 20 августа 1945 года – со дня образования Штаба атомной промышленности, Первого главного управления при Совете народных комиссаров СССР, впоследствии преобразованного в Министерство среднего машиностроения СССР, прославленный Минсредмаш. В глобальных масштабах отрасль сравнительно молода: 78 лет – период, сопоставимый с человеческой жизнью. Это означает, что и по сей день на предприятиях, занимающихся проектированием и строительством АЭС, работают специалисты, по биографиям которых можно изучать историю развития атомной энергетики. Было бы непростительной ошибкой не сохранить воспоминания этих людей – профессионалов своего дела и прекрасных собеседников – и не поделиться этим наследием с читателями.
Разговаривая с нашими коллегами, мы не просто узнавали занимательные факты о, казалось бы, известных событиях – мы мысленно переносились на десятилетия назад, ощущая дух того времени. Надеемся, что и вы, дорогие читатели, сможете совершить это потрясающее путешествие во времени, оценить масштаб и значимость работы российских специалистов атомной отрасли, создававших и продолжающих создавать сложнейшие инженерные объекты.
Эта книга – часть эстафеты памяти будущим поколениям, средоточие жизненного опыта и своего рода напутствие: как идти к цели, как подняться после поражения, найти в себе силы начать все заново, всегда быть на шаг впереди и, наконец, побеждать.
Наша книга адресована тем, кому интересно, как возникают новые идеи, как они воплощаются, становясь мощными атомными станциями, дающими энергию миллионам людей и десяткам предприятий, вдыхающими новую силу в жизнь стран и регионов.
Нина Деменцова, начальник Управления коммуникаций АО АСЭ
НА РУБЕЖЕ ЭПОХ
В 1940-е годы главной задачей советских атомщиков было создание ядерного щита страны
Позже ученым, занимавшимся этими проектами, общественные деятели и журналисты задавали вопрос: «Не мучились ли вы сомнениями, изготавливая самое смертоносное оружие на Земле?»
Лучше всего позиция физиков-ядерщиков по этой мировоззренческой проблеме отражена в фильме «Девять дней одного года», снятом режиссером Михаилом Роммом в 1962 году. Главный герой, ученый Дмитрий Гусев (Алексей Баталов), беседуя с отцом об атомной бомбе, говорит: «Если бы мы ее не сделали, не было бы у нас с тобой этого разговора, бать. И половины человечества».
Однако шло время, менялись приоритеты. О возможности вращать лопасти турбин и производить электричество той самой силой, которая испепелила Хиросиму и Нагасаки, Курчатов доложил Сталину еще в 1946 году. Годом ранее академик Петр Капица, лично знавший Эйнштейна и слушавший его пророчества о ядерном будущем человечества, аналогичную записку посылает в Совнарком СССР. Но только 1 января 1951 года в городе Обнинске Калужской области началось строительство первого дома для «мирного атома». 27 июня 1954 года в 17:30 энергия первой на Земле АЭС стала поступать в потребительскую электросеть Мосэнерго. Реактор мощностью 5 МВт работал на обогащенном уране с графитом в качестве замедлителя, для охлаждения использовалась вода с обычным изотопным составом.
Обнинская АЭС прекратила свою работу в 2002 году, став одновременно и первой в России остановленной атомной электростанцией. Ее зданию присвоен статус объекта культурного наследия народов России, сегодня оно является научно-исследовательским и мемориальным комплексом. Обнинск был успешным почином, и на этом советские ученые не собирались останавливаться. Меньше чем через пять лет после пуска первой станции, в 1958 году, заработала первая очередь Сибирской АЭС. Мощность ее составляла уже 100 МВт, позже она была доведена до 600 МВт. В 1964 году первый ток потребителям дал генератор первого блока Белоярской промышленной АЭС с водографитовыми канальными реакторами АМБ-100. (В начале 80-х Белоярская АЭС получила мировую известность в связи с многолетней успешной эксплуатацией быстрых реакторов. В настоящее время БАЭС – флагман стратегического направления развития атомной отрасли по переходу к замкнутому ядерно-топливному циклу.)
В том же 1964 году заработал первый блок станции в Нововоронеже с реактором ВВЭР-210 (водо-водяным энергетическим реактором корпусного типа под давлением).
А потом был Ленинград, Смоленск, Армения – город Мецамор, Ростов… Направление развивалось так бурно, успехи были столь очевидны, что выход на зарубежные рынки в какой-то момент стал логичным и ожидаемым событием. И уже с начала 1960-х годов советские специалисты работали над проектами строительства АЭС в других странах. В октябре 1966 года в восточногерманском городе Райнсберг была введена в эксплуатацию первая такая станция, проработавшая вплоть до закрытия в начале 1990-х.
В 1970–1980-е годы велось строительство АЭС в Болгарии, Финлян дии, Чехословакии, Венгрии, Польше. Ни одна страна мира не имела такого объема международного сотрудничества в сфере атомной энергетики. Даже Куба, легендарный Остров свободы, помнит речь русских атомщиков! Увы, не все проекты были доведены до конца, часть введенных в эксплуатацию станций в 1990-е годы была полностью остановлена.
Однако в славной летописи советского (а теперь уже российского) атомпрома и без того немало значимых объектов, сооруженных за пределами страны и по сей день дающих энергию: финская станция «Ловииса», венгерская «Пакш», пятый и шестой блоки болгарской АЭС «Козлодуй», чешские «Темелин» и «Дукованы», словацкая «Моховце». И новый век: иранская «Бушер», индийская «Куданкулам», Тяньваньская АЭС в Китае, Белорусская АЭС.
Для молодого поколения атомщиков это в большей степени география отрасли. Для ветеранов, многие из которых до сих пор не покидают свой трудовой пост, эти названия сродни именам любимых детей. Они имеют особый вес, плотность, цвет, запах, объем. Сладость побед, горечь неудач и потерь заключены в них.
Люди, посвятившие всю свою жизнь мирному атому, который порой вставал на дыбы и нес гибель своим создателям, вспоминают о прошлом то с улыбкой, то со слезами. Бывало всякое, но они не жалеют, что выбрали именно этот путь, полный напряжения и открытий, бессонных ночей и победных дней, провалов и триумфов. «Это судьба», – говорят они и добавляют, что, предоставь им кто сказочную возможность все начать сначала, они бы ничего не стали менять и сделали тот же выбор.
Виктор Козлов «Возрождение ядерного экспорта России – это подвиг тысяч людей»
Виктор Васильевич Козлов. С 1990 по 2004 год – генеральный директор ОАО «Атомэнергоэкспорт», генеральный директор ЗАО «Атомстройэкспорт», с 2005 года – профессор РЭУ имени Г.В. Плеханова
Родился я в Москве в 1944 году. Родители развелись, когда мне было три года, и меня воспитывали мама и бабушка. Жили мы в подмосковном городе Бабушкине. Сейчас это район Москвы. Помню свою школу – типично подмосковную, небольшую, двухэтажную. Именно послевоенное детство сформировало мой взгляд на мир. Конечно, не все решает возраст, принадлежность к тому или иному поколению, и все-таки государственные деятели, с которыми я потом много спорил о «нефтяной игле», о необходимости любой, даже самой большой ценой возрождать и развивать российский экспорт АЭС, не застали послевоенного времени… Думаю, это символично.
«Фильм, фильм, фильм!»
Мама была умной, образованной женщиной, окончила МАИ, защитила кандидатскую. В общем, была энергичным и целеустремленным человеком, и я маме благодарен за то, как она воспитала меня. Ведь я собирался поступать во ВГИК на искусствоведение, но она сказала: «Ты, Витя, не морочь голову ни себе, ни мне! Получи нормальную профессию инженера, а дальше делай, что хочешь». И я поступил в Московский институт химического машиностроения, о чем, надо сказать, совсем не жалею. Мама была права: надо делом заниматься. И вот это, я считаю, и означает «заниматься делом», причем серьезным. И, наверное, какой-то небольшой вклад в то, что Россия сегодня – лидер атомного энергетического экспорта, я сделал, пусть маленький кирпичик, но положил.
Первый учитель
Моим первым учителем на долгом жизненном пути был Абрам Осипович (в миру – Александр Осипович) Залбштейн – первый заместитель начальника Производственного управления Минтяжмаша, где я проработал четыре года. Как многие талантливые руководители того времени, Александр Осипович был психолог от Бога. Собирает, скажем, оперативное совещание с отраслевыми руководителями, выводит на ковер директора, который «согрешил на копейку», и как давай его отчитывать! Небу жарко становилось, и «согрешившие на рубль» не чаяли, как быстрей добраться до рабочего места и беззаветным трудом искупить грехи. Однажды его направили на Ворошиловградский (теперь г. Луганск) машиностроительный завод. Предприятие крупное, значительное, и у него были проблемы с планом. Залбштейн взял меня с собой. Приезжаем и сразу же – на завод. И вот в течение нескольких часов Александр Осипович беседует с рабочими и руководителями цехов. Заходим в рабочую столовую… После обеда спрашивает у директора – а не найдется ли у него термоса? «Термоса? Зачем?» – «А я налью членам коллегии из этого термоса по глотку твоего вонючего чая, – говорит Залбштейн, – и им все станет ясно. Разве можно кормить людей, как скот, и ожидать, чтобы они хорошо работали?» После этого визита руководство поменяли, а заводу была оказана материально-техническая помощь. А через какое-то время и завод перестал числиться среди отстающих. Несмотря на тридцатилетнюю разницу в возрасте, у нас были дружеские отношения. Он мне говорил: «Виктор, я верю в тебя. Ты добьешься многого в этой жизни, по крайней мере, у тебя будет собственный автомобиль»… (В то время для большинства автомобиль был несбыточной мечтой.) Ушел Залбштейн, как многие, кто горел на работе, безвременно. От сердечного приступа в своем кабинете, едва перешагнув шестидесятилетний рубеж.
По закону песков
В то время у граждан СССР была мечта увидеть мир. И она была… неосуществимой. Для большинства. Конечно, это сыграло определенную роль в моем переходе в «Атомэнергоэкспорт». Владимир Константинович Монахов, первый руководитель этой внешнеторговой организации, стал моим вторым учителем в этой жизни. Мудрый, дальновидный и по-хорошему осторожный человек. Владимир Петрович Невский, его друг и партнер по Министерству энергетики СССР, был его полной противоположностью: энергичный, решительный, напористый. Такое сочетание было особенно ценно в том сложнейшем деле, которому они посвятили жизнь, – строительстве атомных объектов за рубежом. Как говорят в детективах и боевиках, «идеальные напарники».
Первым моим серьезным испытанием на международном поприще стала Ливия, страна загадочная, богатая и очень своеобразная. Чего стоит бедуинский шатер, в котором Муаммар Каддафи селился у дворцов и правительственных зданий европейских столиц и коптил под тентом свой мангал. И вот Россия обязалась построить в Ливии Ядерный научно-исследовательский центр. Меня и, в будущем моего близкого друга и соратника, Игоря Приходько направили с проектом контракта на первые консультации. Руководство считало так: контракт отличный, ничего в нем менять не придется, поэтому послали нас, молодых. Лет по тридцать нам было.
Но все сразу пошло не так, как мы рассчитывали. Подрядчик, например, назывался Второй стороной. Эта сторона заранее назначалась виновной за все мыслимые и немыслимые упущения и задержки – независимо от того, есть в этом толика вины Первой стороны или нет.
На заключительную стадию переговоров приехал председатель «Атомэнергоэкспорта» Владимир Монахов, обвинил нас в некомпетентности. Ливийских же партнеров пожурил и, в частности, заявил, что ему претит сам дух переговоров. На что председатель ливийской правительственной комиссии сказал: «Уважаемый господин Монахов, вы как умный человек правильно поняли суть наших взаимоотношений. Мы – хозяева, так как платим деньги, а вы должны хорошо работать». На вечернем совещании Монахов взял свои адресованные нам слова назад и благословил на дальнейшую шлифовку контракта.
Через несколько лет Центр заработал, а «Атомэнергоэкспорт» получил свои 150 миллионов долларов прибыли. По тем временам – сумасшедшие деньги.
Центр несколько лет успешно функционировал, но, к сожалению, ливийское руководство видело в нем что-то вроде волшебной палочки для освоения ядерных технологий. Позже внешние силы разрушили и Центр, и страну, а бедного Муаммара Каддафи под прицелом телекамер растерзали военные.
После Ливии я был назначен заместителем начальника коммерческого отдела «Атомэнергоэкспорта».
Страна тысячи озер
Финляндия очень много дала. Я работал там с 1979 по 1983 год, и с 1981 года – руководителем нашего представительства. У меня за спиной был административный опыт, а там – рыночная система отношений. Плюс к этому финны – самые строгие в мире заказчики.
Олицетворением финского характера для нас стал господин Палмгрен, один из двух заместителей руководителя проекта «Ловииса-1» господина Нумминенома. Он был профессионал высокого уровня, в то же время удивлял своей эмоциональностью. В начале 1980 года я приехал к нему на первую встречу. В конце года тоже встретились, это было 27 декабря. Советские десантники в те дни штурмовали дворец Амина в Кабуле. Стоило мне появиться в кабинете Палмгрена, как он огорошил меня речью, что, дескать, если завтра СССР вторгнется и в Финляндию, он пойдет добровольцем в снайперы и будет уничтожать захватчиков.
Когда он руководил эксплуатацией первого блока «Ловиисы», то создал там «музей» дефектного российского оборудования. По разным причинам, в том числе субъективным, наше неосновное оборудование не всегда проходило в Финляндии входной контроль. Бывало, и ломалось что-то в процессе эксплуатации. Позже, давая интервью, он сказал, что в результате всех споров и проблем АЭС «Ловииса» была построена с учетом самых передовых достижений в области безопасности. «Если бы я не верил в полнейшую безопасность станции, то не занимался бы ею!» – сказал он тогда.
И это правда! «Ловииса», построенная по усовершенствованному советскому проекту, до сих пор одна из самых безопасных в мире и лучших по своим эксплуатационным и технико-экономическим показателям. Надо сказать, что и наша ядерная энергетика шагнула вперед после этого проекта. Маленькая Финляндия тоже много дала нашей атомной отрасли. Финский характер! Учась у нас, они и нам дали многое.
Война и мир
Когда я был заместителем председателя «Атомэнергоэкспорта», мне не раз приходилось гасить кадровые конфликты. В 1987 году «мобилизовали» в Афганистан, где работало 5000 наших гражданских специалистов. Строили, консультировали, участвовали в работе 25 министерств. Их создали, кстати, по рекомендации СССР. До сих пор афганцы с благодарностью вспоминают вклад, который наши специалисты внесли в развитие страны. Даже талибы их не трогали. Видели: гражданские спецы строят, тянут ЛЭП, по сути дела, помогают стране. Так что вражды к ним не было. Но поступали просьбы… Скажем, сооружают наши линию электропередач, душманы направляют переговорщика из местных жителей и просят протянуть за соседнюю сопку электрический кабель. «Наш курбаши, – говорят, – уж больно любит смотреть видеофильмы». В благодарность обещали покровительство и защиту. Но такая идиллия, повторяю, была только в районах, где работали гражданские. Вокруг же шла война, одна из самых затяжных, жестоких и трагических войн второй половины ХХ века. За несколько месяцев до вывода войск нам поставили задачу – сократить количество наших спецов с 5000 до 500. А ведь никто не хотел уезжать! После множества перипетий задача была выполнена, сокращение провели, но события развивались непредсказуемо. В итоге Афганистан покинули и армия, и гражданские. В 1990 году я был награжден медалью Афганистана «10 лет Саурской революции». В наградном листе стоит подпись президента Наджибуллы. А через год захватившие власть группировки со средневековой жестокостью убили его и повесили вниз головой на центральной площади Кабула.
Хозрасчет
После аварий на АЭС «Три-Майл-Айленд» и в Чернобыле в странах Северной Америки и Западной Европы не было заложено ни одной новой станции. Общественное мнение задавило. Да и страховые взносы выросли так, что атомная энергия стала золотой.
Меня назначили председателем «Атомэнергоэкспорта» в августе 1990 года. Это была бюджетная организация, а где-то в октябре 1990 года мы получили сообщение, что с 1 января 1991 года все организации по внешним экономическим связям переходят на полный хозрасчет. То есть вы остаетесь госпредприятием, Госкомитет по внешним экономическим связям назначает руководство организации, но прекращается финансирование. Спасение отдыхающих – дело рук самих отдыхающих! У нас было 140 человек, и 1 января ровно половина уволилась.
Люди уходили в новосозданные кооперативы. Решили: раз государство прекратило финансировать, раз атомной энергетики в ближайшем обозримом будущем не будет ни за рубежом, ни в России, значит, наступит коллапс. Приходили ко мне 25 человек, костяк организации, и мы вместе думали, как быть дальше. Люди по трое собираются в сарае с дырявой крышей, пишут устав, регистрируются и начинают работать. А у нас – связи за рубежом, счета в банках, надо только найти предмет деятельности, который позволит выжить.
В то время многие делали большие деньги на том, что завозили компьютеры, бытовую технику, одежду и продавали на нашем рынке. Мы решили перенять этот опыт. На доверительной основе, под определенные кредиты получали за рубежом товары. За полгода мы встали на ноги, и эти 70 человек, которые остались с «Атомэнергоэкспортом», не пожалели, что не ушли. Еще чуть поработали – стали средства накапливаться. И тогда решили часть денег тратить на работу с возможными потенциальными заказчиками АЭС, прежде всего с китайцами. Приглашали в Москву, возили по объектам, читали им лекции, рассказывали о перспективных зарубежных проектах, том же финском. Эта работа продолжалась до 1997 года. «Атомэнергоэкспорт» на свои «челночные» доходы организовывал и финансировал эту деятельность. Правда, в 1992 году Борис Ельцин первый раз поехал в Китай, и нас попросили подготовить проект межправительственного соглашения. Так государство подставило свое плечо, однако только плечо. Готовы, мол, поддержать, поучаствовать, но денег нет. Продолжайте крутиться, ребята.
В 1992 году прошли переговоры с Пакистаном. Договорились принципиально о сооружении двух блоков по 440 МВт. Причем Пакистан был готов платить наличными. Одна была неувязка: эта страна, обладая ядерным оружием, не была членом договора о его нераспространении. По возвращении в Москву у меня состоялась беседа с замдиректора Департамента по международному научному и техническому сотрудничеству МИД РФ Кисляком. Разговор был приватный, и он мне сказал тогда замечательную фразу: «Все работники МИДа, придя на работу, первым делом сверяют часы с Вашингтоном».
Пришлось отказаться от сотрудничества с Пакистаном. Мы отказались, а Китай (тогда он не был членом группы ядерных поставщиков, ГЯП) взялся. Построил там четыре энергоблока по собственному проекту. Кисляк, кстати, позже стал послом в США.
Рояль в кустах
Итак, 1992 год. Ельцин собирается с визитом в Китай. Товарооборот между нашими странами тогда был мизерный. У всех ведомств в пожарном порядке запросили предложения по направлениям сотрудничества. А какие направления, если кругом – водка и скороварки с мясорубками? Этого добра у Китая и так выше крыши. И тут оказывается, что «Атомэнергоэкспорт» уже ведет переговоры с китайцами и даже имеет определенные наработки. Поручили подготовить соглашение, ну и пошло-поехало. Противодействие было с двух сторон. С одной палки в колеса вставляли «наследники СССР». Учили – нет, требовали – не договариваться с китайцами, а давить на них авторитетом. С другой младореформаторы поднасели. Эти агитировали отказаться от ядерной «авантюры» и продавать лес.
Как бы то ни было, после нескольких месяцев трудных переговоров с китайской стороной, за неделю до визита Ельцина в Пекин, соглашение было подготовлено. В ходе пребывания Бориса Николаевича в Поднебесной, 18 декабря 1992 года, оно было подписано. Как сейчас говорят, это соглашение «сделало» визит: больше ничего значимого тогда не подписали.
Китайцы выбрали проект АЭС, который мы делали для Финляндии, – он учитывал самые современные на тот момент требования безопасности. А в 1995 году начались визиты в Россию руководителей Госплана КНР, Министерства энергетики КНР, Китайской корпорации атомной промышленности и других ведомств. Приезжали на заводы – изготовители оборудования АЭС, в проектные институты, КБ. Организовывали все эти мероприятия «Атомэнергоэкспорт» и «Зарубежатомэнергострой». Государство по-прежнему не несло никаких финансовых расходов. Вплоть до подписания генерального контракта все делалось на энтузиазме плюс финансирование за счет «Атомэнергоэкспорта». Про Фармана Салманова, знаю, фильм сняли, как он полуподпольно, на свой страх и риск, нефть искал в Сибири. Наверное, и про нас когда-нибудь кино снимут.
«Если черный кот дорогу перейдет»
Китайцы уважали нас как страну – носителя (наряду с США) ядерных технологий. Ценили и наш научно-производственный потенциал в области атомной энергетики. Однако бывало и так, что наше сотрудничество висело на волоске… Когда один из заместителей председателя правительства КНР приехал на Ижорские заводы под Санкт-Петербургом, то вокруг старейшего предприятия России он увидел… как это у Визбора: «А налево – все собачья мура, а направо – все тундра да тундра». Цеха едва отапливались, а стаи тощих кошек выходили на человеческий голос с поднятыми хвостами и орали, просили есть. Но китайцы слишком уж хотели научиться у нас всему и потом сооружать новейшие АЭС собственными силами. Поэтому, несмотря на противоречивые впечатления от нашей промышленности, Китай решил рискнуть и продолжить сотрудничество с Россией.
Надо сказать, что не только кошки перебегали тогда нам дорогу. «Партии» Касьянова и Немцова также едва не «закопали» китайский проект. И тут огромную роль сыграли сторонники ядерного экспорта: Михаил Ефимович Фрадков, Евгений Олегович Адамов и, конечно, Виктор Никитович Михайлов, возглавлявший в те годы Министерство РФ по атомной энергии.
Последний – из когорты великих физиков-ядерщиков Советского Союза, ученый в кресле министра. Это вообще был энтузиаст, романтик, порывистый человек. И пробивной силой обладал просто ядерной. Видимо, Ельцин, хоть и не вникал в детали на уровне ведомств, к Михайлову прислушивался как к человеку, по сути, сохранившему в годы развала промышленности ядерный паритет России. И заслугу Михайлова в восстановлении атомно-энергетической отрасли невозможно переоценить.
В 1997 году Фрадков и Михайлов направили в правительство РФ письмо, в котором доказывали важность для России подписания контракта на строительство АЭС в Китае. Я это письмо сравниваю с письмом Эйнштейна руководству США о необходимости Манхэттенского проекта. В декабре 1997 года генеральный контракт на сооружение АЭС был подписан. Надо сказать, что настроение наших оппонентов внутри России не изменилось до сих пор, их ориентация – на западный центр силы. Их идея, что главное – смириться, подстроиться, и вот тогда заживем красиво при руководстве транснациональных монополий.
Два Касьянова
В конце 1990-х я не раз встречался с первым заместителем министра финансов Михаилом Касьяновым. Он был ярым противником высокотехнологического сотрудничества с Китаем. Я старался его переубедить, но тщетно: он считал, что Китай – бедная, никчемная страна, дутый пузырь, который в ближайшее время лопнет, прежде всего финансово. Кроме того, у России и без сооружения АЭС за рубежом полно проблем. Дескать, все равно не выполните обязательства, чего позориться, люди? Через несколько лет, когда Касьянов взлетел до председателя правительства РФ, это был уже совсем человек. Даже Китай с его реальными или мнимыми проблемами остался где-то далеко «внизу». Замминистра по атомной энергии Малышев предложил ему посетить в ходе государственного визита в Китай строящуюся Тяньваньскую АЭС: съездить на Желтое море, оценить разворот работ на площадке, новый мегаполис Ляньюньган, который вырос на месте рыбацкого поселка… Но Касьянов свято верил в то, что атомная отрасль России и без того облагодетельствована им на сто лет вперед. «Чтобы я еще и рекламировал вас за рубежом?!» – возмутился он.
«Примерно наказать!»
Но генконтракт с китайцами был заключен, пора было начинать работу, и где-то месяца через три-четыре министр финансов Михаил Задорнов направляет правительству письмо. И та же песня: Китай – ненадежный партнер и в случае кризиса китайской финансовой системы, а он неизбежен, не вернет кредиты. И вообще, не время, товарищи! В Москве продовольствия осталось на три дня, а вы хотите, чтобы государство помогло с какими-то проектными работами за рубежом?
В апреле 1998 года Борис Немцов, тогда зампредседателя правительства, собирает совещание: Министерство по атомной энергии, Минфин, Министерство внешних экономических связей и торговли, Внешэкономбанк, Министерство иностранных дел. Из аппарата правительства представители тоже были. Немцов буквально построил всех и говорит: «Россию втягивают в авантюру, и нужно примерно наказать людей, которые это делают!»
К счастью, здравый смысл возобладал. Все ведомства (кроме Минфина) поддержали строительство, завизировали проект постановления, излагавшего, что это надо, что это для России полезно. В Минфине увидели, что общее мнение другое, и тоже по Китайцы слишком уж хотели научиться у нас всему и потом сооружать новейшие АЭС собственными силами. ставили визу, но предупредили: «Все равно провалитесь, ничего не получится. Имейте в виду, что мешать не будем, но…» Ну и как не мешали? Документы о выполненных работах и поставках поступали в Минфин, тот давал поручение Внешэкономбанку оплатить счета АСЭ, но потом следовала долгая мхатовская пауза. Задержки были от четырех месяцев до полугода. Это против положенных двух недель! Суммы – до 50 миллионов долларов. Ставка по кредитам была 18–20 % годовых, и Внешэкономбанк, грубо говоря, прокручивал деньги АСЭ. Нам же приходилось брать кредиты в других банках, проценты росли, как снежный ком. Но все обошлось, выстроилось, и энтузиазм людей, которые в этом участвовали, собственно говоря, и победил.
Жизнь после смерти
Впрочем, все это показалось цветочками, когда ягодки пошли. Все принципиальные преграды на пути Тяньваньского проекта устранены, и тут наступает дефолт. Предприятия разорялись: не было оборотных средств, а выжившие банки отказывали в кредитах. У меня тогда было много встреч с банкирами. Например, с новым главой ВТБ Андреем Костиным. Он мне говорит: «Хорошо, мы вам даем кредит на оборотные средства. А где обеспечение, где гарантии? Заложите свое предприятие». А у нас, кроме компьютеров, столов и мыслей, ничего нет. Он поясняет: «А мы не можем без гарантий, государство запретило».
«Альфа-Банк» же как банк коммерческий решил: «А чем черт не шутит!» В условиях финансового кризиса ему как раз был нужен такой долгоиграющий партнер-государственник. При этом банк хотел, конечно, убедиться, что станция гарантированно будет построена. Я предложил главе банка Петру Авену направить в Китай кого-нибудь из менеджмента для контактов с китайским заказчиком. Он согласился, мы слетали, и Авену доложили настроение китайцев. А настроение было такое… Я, вообще, хочу сказать, меня сразу поразило, с какой уверенностью китайцы смотрят в будущее. Правда, не всегда их прогнозы были обнадеживающими для нас. Так, например, во время обсуждения, на каком языке будет вестись техническая документация, мы предлагали русский. Это было логично: многие китайские технические специалисты учились в Советском Союзе. Но заказчик настоял на английском языке. Доводы были следующие: станция строится 10 лет и эксплуатируется 60 лет. За это время все китайские специалисты, знающие русский язык, умрут, а новое поколение учит преимущественно английский. Крыть было нечем.
И вот Авену докладывают, что даже если Россия вдруг по каким-то причинам захочет тормознуть проект Тяньваньской АЭС, то Китай не позволит. Заставит Россию выполнять свои обязательства. Это был довод, который «Альфа-Банк» принял. И они открыли нам линию в 100 миллионов долларов. И мы с ними прекрасно работали, а потом уже началась поддержка и госбанков.
«Командовать парадом буду я!»
Нельзя не сказать пару слов и о таком «выдающемся» бизнесмене, сыгравшем не последнюю роль в драматичной судьбе «Атомстройэкспорта», как Каха Бендукидзе. В 1988 году он сколотил свой первый кооператив «Биопроцесс». А к середине 1990-х уже скупил акции «Уралмашзавода», «Красного Сормово», Ижорских заводов. В 1996-м он становится председателем совета директоров Объединенных машиностроительных заводов (Группа Уралмаш-Ижора). В 2001 году входит в состав Совета по предпринимательству при кабинете министров Михаила Касьянова, а в ноябре 2003 года ОМЗ получают контроль над «Атомстройэкспортом». Финансовые потоки АСЭ составляли тогда около 640 миллионов долларов в год, портфель заказов был почти на 3 миллиарда долларов.
Бендукидзе даже не скрывал, что приобрел контроль над АСЭ, чтобы при случае перепродать с наваром. Но когда тендер на строительство АЭС в Финляндии, обрушив цену, выиграла французская Areva, Бендукидзе потерял интерес к атомному экспорту и передал штурвал представителю «Силовых машин». Им же и собирался сбыть компанию. Новый директор изучил все, что касается вывода активов и, недолго думая, передал материалы в прокуратуру. Но пока суд да дело, Бендукидзе – уже в Грузии, где Саакашвили назначает его министром экономики.
Восставшие из 90-х
Возрождение ядерного экспорта России – это, безусловно, подвиг тысяч людей, поистине героическая страница новейшей истории России. На этой странице есть победы, поражения, отчаяние – все есть. Несмотря на противодействие, несмотря на то, что молодежь, по большей части занималась коммерцией и вся тяжесть возрождения отрасли, по сути дела, легла на плечи ветеранов. Так, например, Александр Константинович Нечаев в 1981 году обеспечивал ввод в эксплуатацию второго энергоблока АЭС «Ловииса», а в новом веке руководил китайским проектом – сооружением первой в мире АЭС с постчернобыльской философией безпасности, был вице-президентом АСЭ.
Юрий Парфеньевич Сараев строил Белоярскую станцию, был директором Смоленской АСЭ, а потом строил станцию на Кубе – АЭС «Хурагуа». Теперь там два блока стоят, как призраки. Огромную роль в возрождении ядерного экспорта сыграл Евгений Александрович Решетников. Это был единственный замминистра в Минатоме, который реально знал, как строить атомные станции. Благодаря своей страстности он много сделал для первых зарубежных проектов. Мы с ним были как близнецы-братья. С Решетниковым и Нечаевым мы везде, на всех ключевых переговорах, были вместе. Китайцы нас называли «три богатыря».
Ну и кто дышал на ладан?
Несколько слов о конкуренции с США в области атомной энергетики. Весной 1990 года я работал в Министерстве внешних экономических связей СССР. До августа 1991-го было больше года, но «железный занавес» уже трещал по швам. Из США пришло заманчивое предложение: Университет Карнеги приглашал на двухмесячные курсы по повышению квалификации одного из руководителей крупной российской организации. Так как меня планировалось назначить гендиректором «Атомэнергоэкспорта», руководство министерства остановилось на моей кандидатуре. Принимающей стороне я был представлен как заместитель председателя «Атомэнергоэкспорта». В нашей учебной группе было 30 человек: вице-президенты Boeing, General Motors, British Airways…
В Питтсбурге же размещалась штаб-квартира Westinghouse Corporation – главного конкурента России в области атомной энергетики. Используя уже приобретенные связи, я попросил устроить мне встречу с одним из их вице-президентов. И получил ответ в том духе, что атомная энергетика России «дышит на ладан» и Westinghouse не видит резона даже для короткой встречи. XXI век показал, чего стоили прогнозы нашего главного конкурента. Westinghouse потерял лидерство в мировой атомной энергетике, которое по праву перешло к «Атомстройэкспорту».
2020 г.
Евгений Решетников «Строить станции – это сказка!»
Евгений Александрович Решетников. Заместитель министра атомной энергетики СССР, заместитель министра атомной энергетики и промышленности СССР, заместитель министра РФ по атомной энергии, вице-президент АО АСЭ (2005–2013)
Легендарным министром Средмаша был Ефим Павлович Славский – человек с великолепной интуицией и феноменальной памятью. Стоило ему раз пообщаться с человеком, и он на всю жизнь запоминал его. Под его началом были сотни комбинатов, рудников, заводов, а он помнил каждого сотрудника – и не только руководство. И помнил, что тот или иной руководитель говорил ему при последней встрече.
Сам Ефим Павлович, создавая министерство, был не атомщиком – химиком. А министр энергетики и электрификации Петр Степанович Непорожний изначально выучился на строителя-гидротехника. Но это были настоящие энтузиасты. И под стать себе они подбирали замов и помощников, руководителей предприятий. Никто не заставлял нас – строителей и монтажников – сидеть сутками на станции, по 240 дней не вылезать из командировок. Мы делали это из своих устремлений. Поэтому сказать, что это время было плохое, застой, я не могу. Застой был на Старой площади. У тех, кто работал, застоя не было. Ефим Павлович Горбачеву так и сказал в свое время: «Вам надо – вы и перестраивайтесь. Нам перестраиваться не надо!»
Славский был такой. В трудные моменты он всегда находил единственно правильное решение, но перед этим очень внимательно выслушивал всех, кто имел что сказать. И потом все они соглашались: «Да, Ефим Павлович прав!» Хотя случались, конечно, и разногласия – споры ученых с конструкторами, например.
Дирижеры атомных строек
Строитель – интересная профессия, она не дает человеку остановиться, требует от него развития, постоянной наработки нового опыта. Профессионал – тот, кто уже все умеет и продолжает учиться. Чем больше профессионалов работает на площадке, тем лучше идут там дела.
Но строительство строительству рознь. Возведение дома подразумевает типовой проект, а атомная станция – совсем другое дело. Там другие требования к бетону, к конструкциям, я уже не говорю о ювелирном монтаже реактора: зазор между его корпусом весом 320 тонн и шахтой – 1 миллиметр.
Я всю жизнь проработал в электроэнергетике, строил шахты и заводы и могу с уверенностью сказать: такой концентрации мысли, технологических решений, идей, как на АЭС, нет больше нигде, ни в одной отрасли. Порой до 20 000 тонн оборудования размещается на площадке всего лишь в 200 квадратных метров – столько места занимает один энергоблок, ядерный остров. Уровень ответственности не сопоставим ни с чем.
Конечно, монтажные и пусконаладочные работы должны осуществлять высококлассные специалисты. Что же касается чисто строительных работ, то здесь все проще. Хотя, безусловно, строители должны осознавать, что они строят и зачем.
Сооружение атомных станций – это искусство, и первостепенную роль в нем играет профессиональный уровень участников процесса. Мировая практика создания АЭС показывает, что станции строят, как правило, одни и те же коллективы, у которых есть опыт, и к ним предъявляются очень высокие требования.
Areva, франко-германская компания, занимавшаяся разработкой и производством оборудования для атомных электростанций, забыла однажды об этом и наняла дешевую рабочую силу, закупила бюджетные материалы. Отсюда и было отставание по срокам. Скупой платит дважды, а в этом случае и больше: они трижды вырубали по 600–700 кубометров бетона – он не выдерживал нагрузок при испытаниях.
Однако профессионализм – это еще не все. Человек, который идет на такую большую стройку, должен быть энтузиастом, лидером. Если он не такой по жизни, если у него нет желания быть первым, то лучше не браться за это дело.
Функции руководителя атомной стройки – почти как у дирижера симфонического оркестра, который знает тонкости партитуры, слышит каждый инструмент, определяет музыкальный строй. Мы в России традиционно выращиваем специалистов для отрасли, в том числе управленцев строек. Подчеркну: человек, который приходит в нашу сферу, должен быть еще и спортсменом по духу, должен работать не покладая рук, стремясь к чемпионской планке. Управление стройкой – дело абсолютно творческое, оно предполагает ежедневное оперативное решение неординарных задач. График – вещь условная, поскольку все время возникают новые, часто неожиданные обстоятельства. Скажем, опаздывает оборудование, и ты должен точно решить, как поступить: оставлять проем, останавливать стройку или искать еще какой-то другой выход. Надо соображать! И еще одна особенность атомной стройки: здесь не обойдешься без способных инженеров, квалифицированных рабочих, сюда не наберешь людей с улицы. Это подтверждает весь мировой опыт. И дело руководителя – найти соответствующие кадры.
А вообще я так скажу: работы легкой не бывает, такая разве что у тех была, кто в свое время призывал всех ехать на БАМ, на целину, а сам оставался в горкомах, обкомах и дорастал до кресла в отделе ЦК. Ерунда, что зарплата небольшая: они знали, что в любой магазин придут – и им принесут всего, чего пожелается. Из-за таких и происходили все беды в определенный момент, и тот же Чернобыль.
Без дозиметра
Чернобыльский реактор не имел защитного корпуса, и в результате неправильных действий операторов, недочетов в конструкции реактора, недостаточных в то время знаний о цепной реакции произошел этот взрыв. Вылетели 180 тонн топлива, которые в дисперсном виде рассеялись по ровной поверхности. Графит, используемый в качестве замедлителя, горел, и все это с парами разнеслось по большой территории. Отдельные язычки заражения вытянулись аж до Северной Европы.
Далеко, пусть и в небольшом количестве, долетели короткоживущие радионуклиды. С помощью радиометрии выяснили, где находятся долгоживущие радионуклиды (это цезий и плутоний, у которых период полураспада соответственно 220 и 150 лет). Эту 30-километровую территорию обозначили, оградили и сказали, что людям здесь жить не рекомендуется. Проживающих там людей государство переселило. Теперь уже известно: жить там было можно, а заниматься определенными видами сельского хозяйства – нет. Например, можно было держать коров, есть полученные из их молока масло и сметану, а вот само молоко пить нельзя. Нельзя было есть грибы, потому что они интенсивно накапливают радионуклиды. Но опять же все зависит от того, сколько грибов съесть или яблок. Чтобы получить годовую дозу, нужно было умять две с половиной тонны яблок.
Сегодня известно также, что переселение привело и к тому, что люди испытали колоссальный стресс. Многие начали рано, в очень молодом возрасте, уходить из жизни – именно из-за потрясения, а не от облучения.
Я сам, например, получил 36 рентген и так скажу: все индивидуально. До этой беды у нас годовая допустимая доза равнялась 0,5 рентгенам. Потом ее подняли до 2,5, а потом – до 25. И, если эта норма была превышена, тебя выводили из зоны. Многие заходили в зону, а потом снимали куртку с дозиметром в кармане (ну жарко же!) и шли, копали, возились – естественно, не набирали рентгенов. Многие так делали. Но были и те, что привязывали свой дозиметр к бульдозеру и за двое суток зарабатывали билет домой.
В бой идут одни старики
Первые атомные станции за рубежом строило поколение, которому было 35–36 лет. Не много, тем не менее это были уже люди с большим багажом знаний и богатым производственным опытом, люди, которые прошли в основном Нововоронежскую АЭС, Белоярскую АЭС, и это придавало нам всем уверенность. Когда же мы начинали контракты по Китаю, Бушеру, то после двенадцатилетнего перерыва в строительстве и вводе новых блоков в России у нас не было подготовленного молодого костяка. С действующих станций на Украине и в Литве мы брать людей не могли. И поэтому почти весь наш персонал был седым. Молодых, до 35 лет, было человек тридцать, остальные – пусконаладчики, персонал на блочном щите – были представители старой гвардии, люди далеко за пятьдесят. Можно сказать, суворовские чудо-богатыри.
Но зато мы только на три блока АЭС за рубежом заказы получили, а какое оживление началось! Ижорские заводы, «Электросила», Подольский завод, «Уралмашзавод» – все задышали, заказы стали давать своим смежникам. А с ядерным топливом бизнес, загружающий реальный сектор, становится в десятки раз больше по объему.
Китайский ревизор
В 1994 году параллельно с выбором площадки начали появляться китайцы. У нас было полное запустение. Они докладывали, естественно, что труба дело. В 1995 году, когда уже была выбрана новая площадка, мы приехали на Ижорские заводы с одним из заместителей Ли Пэна – премьера Госсовета КНР. Он хотел посмотреть, где будет создаваться реакторное оборудование. Мы шли по пустому цеху, а над головами летали галки. А когда он увидел, что еще и все стекла разбиты, очень расстроился. Но все-таки сказал так: «Подумаешь, стекла! Ну вставите. Но ты, смотри, нас не подведи!»
Основной принцип у китайцев был таким: ничего лежащего не берем. Единственное, в чем мы их смогли убедить (и то чуть не погорели на этом), – это использовать на ЛМЗ давно откованные роторы. Их было 20 заготовок, они лежали на заводском дворе. И когда начали брать первый ротор, китайцы закричали: «Вы нас обманываете!» Это был момент не критический, но довольно неприятный. Пришлось главу китайских экспертов Чень Чжаобо убеждать, что смысла нет делать новые роторы, если лежат заготовки: проводим повторный УЗК и тщательный контроль при изготовлении. Неделю потратили на нервотрепку, но убедили. И еще: по всей цепочке, от металла до выплавки, должны были по договору стоять их люди, везде – осуществление их надзора.
В атомной энергетике у китайцев действуют жесточайшие правила, и прохождение любого объекта, малейшее изменение, вносимое в проект, имеет свой неизменный ритуал. Они тщательно исследуют все мелочи. Для этого многократно заседают экспертные комиссии, документация рассылается в разные научно-исследовательские институты. А на последней инстанции, когда собираются мудрецы (весь цвет ученых), их решение вызревает не менее 70 дней. С нашей точки зрения, это бюрократия, в их представлении – норма.
Объективности ради: в требованиях китайского заказчика никогда не было ничего сверхъестественного. Это были справедливые требования. Сложность заключалась скорее в том, чтобы переучить самих себя. Оказывается, пословица «Что написано пером, то не вырубишь топором» более всего подходит китайцам. Они, в отличие от нас, просто не понимают по-другому. И вот здесь нам бывало сложно перебороть себя психологически. Ведь это у нас главный конструктор может приехать на станцию и дать разрешение на какое-то отступление от нормы, которое, по его мнению, не повлияет на конструктив. Для китайцев это нонсенс. По всем их писаным и неписаным законам, если ты отступил от нормы, то должен обосновать, почему ты отступил, предоставить расчеты, как это повлияет на работу конкретного узла и всей системы в целом. Только после того, как предоставленные расчеты пройдут их надзорные органы, они дают зеленый свет. И если их надзорным органам нужно, допустим, 40 дней на утверждение, то раньше они ответ тебе не дадут, хоть ты прыгай и кричи так, что Мао из могилы поднимется!
Я лично считаю такой подход вполне обоснованным, поскольку атомная энергия – не шутка. Китайцы всегда ставят целью создание безупречного во всех отношениях объекта. «Тяньвань» как раз и есть такой объект.
Да, были сложности, и все-таки это был не трудный ребенок, а золотой! И каждая стройка не отбирает, а только добавляет тебе жизни. Жизнь укорачивают безответственные, безрукие люди, с которыми, бывает, сталкиваешься. Настоящее дело, даже самое трудное, укрепляет человека внутренне, а по завершении приносит величайшее удовлетворение.
Будущее – за Востоком
Для Индии АЭС «Куданкулам» – это больше, чем просто энергетическая стройка. Это еще и университет, где индийские специалисты, осваивая строительство энергетических реакторов легководных моделей, получают знания нового уровня и качества. «Профессорами» в этом университете выступают российские инженеры – представители страны, имеющей колоссальный опыт на всех уровнях и этапах ядерной эры.
Волею судьбы именно России было суждено поставить эту услугу одной из древнейших цивилизаций Земли. Дело в том, что Индия не является стороной – участницей Договора о нераспространении ядерного оружия и существуют ограничения на поставки ей ядерных материалов. Мы не могли не воспользоваться тогда ситуацией, которая складывалась в нашу пользу, поскольку соглашение о сооружении в Индии АЭС российского дизайна было достигнуто до ввода санкций МАГАТЭ, и поэтому только Россия на тот момент могла предложить Индии сотрудничество в этой сфере. Не использовать такую фору для завоевания рынка с населением более двух миллиардов человек было бы преступлением. Это гигантский перспективный рынок.
Когда мы высокомерно говорим, что, мол, Индия – дикая страна, мы ведем себя смешно и даже глупо. Индия сама подняла свою ядерную энергетику. Тридцать лет назад американцы и французы им сказали: «Мы вам не будем строить». – «Ладно», – ответили индийцы и сами построили станцию на тяжелой воде, возвели с нуля 16 блоков. У них есть свои физики-ядерщики, которые справились без новейших технологий. Да, они руками много лет загружали топливо, но станции работают, они надежны. Можно, конечно, прийти и сказать: «Что ж вы настроили, у вас на скрутках провода?» Ну так и мы 40 лет на скрутках были. Ко всему можно привязаться. Но они сделали! Они атомную бомбу сделали, ракеты. О самолетах можно говорить, что мы технологии им продали, но ракеты – это их собственное.
Ренессанс
В России кадры реанимировались на Ростовской АЭС. Они хоть и были опущены ниже плинтуса, но основной костяк сохранился. Была база, было жилье, и это позволило нам вокруг этих остатков восстановить строительные подразделения для возведения следующих блоков.
Жилье – это вообще большая проблема для всей атомно-энергетической отрасли, для любых станций, которые будут начинаться сейчас. Разговоры о том, что мы найдем на рынке гастарбайтеров и они нам все построят – это блеф. И когда мы сегодня говорим, что завтра свистнем – и все сбегутся, это тоже сомнительно.
Приходил ко мне парень, мать которого работала у нас. Говорит: «Я полтора года назад институт окончил, помогите в Москве устроиться». Я ему: «Слушай, ты что здесь делать будешь? Ты же строитель, ты оканчивал строительный институт. Поезжай в Нововоронеж, ума наберись, лет семь отпаши, поешь лапши, а потом – в Москву, в кресло. Тогда ты будешь понимать, что надо решать вопросы отрасли, а не свои собственные, что ты – представитель Оттуда. А если ты этого не поймешь, у тебя стройка будет гнить. Будешь только требовать, чтобы тебе платили». Ну и что думаете, поверил он мне? Нет, сидит сейчас, учит, чтобы у кого-то машина на объекте вправо поехала, а не влево. Хорошие деньги ему платят. Разве пойдет он после этого куда-то на стройку? Нет. А зря! Строить станции – это сказка.
2012 г.
Юрий Сараев «Старик и атом»
Юрий Парфеньевич Сараев (1937–2021). Директор Смоленской АЭС, АЭС «Пакш» в Венгрии, первый директор ЧАЭС после аварии, руководитель площадки сооружения АЭС «Хурагуа» на Кубе с российской стороны, инициатор и учредитель Международного союза ветеранов атомной энергетики и промышленности – МСВАЭП
Мои дед и прадед были казаками, а я родился и вырос в Забайкалье, в глухой таежной деревне в 200 километрах на Север от Читы. Там был мой дом, школа, а романтикой для меня был Шпицберген, Китай и другие дальние страны. Именно туда после окончания горного техникума в Чите я просился с друзьями, но направлений не было. Мы спросили, какая самая дальняя точка. Отвечают: «Сахалин». Решили: «Вот туда и поедем».
На сахалинской шахте я проработал шесть лет. И как-то, будучи уже заместителем начальника подземного участка, должен был идти в ночную смену. Начальник участка (а он был мой сверстник) попросил меня поменяться с ним сменами, чтобы он пошел ночью, потому что днем ему надо было ехать в районный центр по личным делам. А в эту ночь произошло обрушение, и погибли двое шахтеров. Моего друга осудили на два года условно. Такое бывало.
Эпоха
Затем друзья пригласили меня на шахту в Кемерово, Кузбасс, меня там сразу назначили заместителем начальником цеха. Это была современная шахта – настоящий подземный завод. Предлагали выучиться на горного инженера с сохранением почти всей зарплаты, но я хотел заниматься физикой. Начальник шахты сказал: «Хороший ты парень, Юра, ладно, не будем мы тебе мешать, дерзай».
В 1964 году пускали первые в стране промышленные АЭС – Белоярскую, Нововоронежскую, и мы как раз подоспели – закончили физико-энергетический факультет Томского политеха. Мы, кстати, были первыми выпускниками кафедры, которая готовила специалистов по специальности «Эксплуатация атомных энергетических установок».
Практику проходили на Белоярской. В нашей группе было 15 человек, я был в ней старшим. Меня решили оставить на кафедре, но я взмолился: «Отпустите на производство – у меня семья, сын, нужна квартира, сыну идти в школу», – квартиру аспирантам не давали. Я не шутил: женился в 19 лет, а через год у меня уже родился сын. Ну и на производство не терпелось попасть. Завкафедрой попросил подобрать замену. Я уговорил друга, Сергея Беляева, он был холостой, молодой, спортивный – в баскетбол играл. В итоге он остался на кафедре и проработал там всю жизнь, стал профессором, доктором наук, деканом факультета.
Станция на пути в будущее
Владимиру Петровичу Невскому было 36 лет, когда его назначили директором Белоярской АЭС. Но к тому времени он уже побывал на многих стройках, руководил монтажом и пусконаладкой самой Белоярской АЭС.
Несмотря на молодость, человек был требовательный. Он и ввел такой порядок: на блочный щит и к управлению реактором тебя не допустят, пока ты не освоишь все рабочие профессии, не побудешь машинистом турбинного цеха и оператором реакторного отделения. И на каждом этапе была своя подготовка: обучение, экзамены, самостоятельная работа.
Потом уже я сам, будучи в должностях главного инженера и директора АЭС, эту систему внедрял всегда и везде. Некоторые молодые специалисты, правда, роптали: «Чего это я пойду слесарем-обходчиком?!» Такую же подготовку прошел и Александр Маркович Локшин на Смоленской АЭС, затем он освоил блочный щит, стал начальником смены станции. Когда к нам поступила разнарядка рекомендовать для поездки в Лондон, в представительство WANO, способного, знающего английский специалиста, мы сразу назвали его имя. Вернулся Локшин уже в роли замдиректора АЭС.
Раз в квартал Невский приглашал к себе тебя, молодого специалиста, и расспрашивал: «Как идет подготовка? Чем увлекаешься? Занимаешься ли общественной работой? Что читаешь?» А между тем ему уже принесли твою библиотечную карточку. И вот он спрашивает: «Журнал „Атомная энергия“? А кто его издает? Что ты там вычитал полезного? Какие статьи понравились?»
При Невском Белоярская АЭС была настоящим университетом без отрыва от производства. У нас был такой график: три дня работаешь по восемь часов, два – выходные. И в один из этих свободных дней нам назначали техническую учебу. Из НИКИЭТ, «Гидропроекта» приезжали лекторы, из МИФИ, МВТУ – доктора наук. Сам Николай Антонович Доллежаль читал нам лекции. Мы с радостью бежали на станцию, на эту техническую учебу.
Ветер странствий
Как-то появился у нас молодой специалист Виктор Голубев из Одесского политехнического института. Он и радиолюбитель был (такой детский кружок организовал – ребятня со всего города туда сломя голову неслась), и кораблестроитель. И вот он предложил: «Давайте строить корабль». Мы, конечно, с радостью согласились. Там же, на Белоярской станции, – водохранилище, мы начали строить скутеры, катера, водными лыжами занимались. Директор В.П. Невский поддерживал нас во всех таких начинаниях.
И вот мы построили катер-корабль «Река-Море». Он умещался на двух железнодорожных платформах, 11 человек могли разместиться в каюте. Оснастили его полностью радиосвязью. Голубев имел права на вождения морских судов, и мы путешествовали по рекам Сибири, до Норильска поднимались. Ловили рыбу, охотились, изучали Сибирский край.
Когда я был уже заместителем главного инженера по эксплуатации АЭС, они без меня на этом катере пошли по Днепропетров скому и Камскому каскаду на Волгодон и вышли в Черное море. А потом вдруг пропали. Нужно людей в отпуск отправлять, а их нет. Оказалось, в тот год, в 1970-м, на Южном берегу Крыма была вспышка холеры. Объявили карантин, и наши оказались запертыми в Ялте. Я звоню им: «Корабль отдайте любому рыбхозу, а сами вылетайте немедленно». Так мы наш корабль подарили рыболовному хозяйству в Крыму.
Ликвидаторский опыт
Белоярская АЭС была, по сути, опытно-промышленной станицей. На ней проходила отработка топливных кассет для больших реакторов РБМК, которые тогда начинали строить. В реакторе на Белоярке было 700 кассет, а в РБМК – до 1600. Часто топливные кассеты разгерметизировались, и все продукты радиоактивности попадали в кладку реактора и далее выходили наружу, за пределы рабочего контура.
Мы глушили реактор: надо ведь было вытащить сгоревшую кассету, которая не просто сгорела, а спеклась так, что ее никакими силами невозможно извлечь из реактора. Виктор Голубев с другими ремонтниками и конструкторами разрабатывал технологию извлечения этих аварийных кассет в каждом конкретном случае. Чаще всего использовали обычный буровой станок. В аварийный технологический канал опускается фреза, бурят, и радиоактивный керн топлива входит в трубу. Поднимают. Тащат дистанционным способом кассету к бассейну выдержки.
Иногда часть топлива по пути вываливалась в центральном зале, и нужно было ее убирать. Как всегда, срабатывала смекалка и находилось какое-то решение, чтобы не переоблучать персонал.
В 1974-м на площадке строительства Смоленской АЭС еще даже не приступали к котловану, и меня пригласили в министерство. Артем Николаевич Григорянц, начальник главка, говорит: «Поезжай на Смоленку, познакомься, мы тебя рекомендуем главным инженером». Так я оставил на Урале трехкомнатную квартиру и переехал с семьей в вагончик на разворачивающуюся стройку будущей Смоленской АЭС.
С чистого листа
Стройка смоленской станции начиналась, как говорится, с чистого листа. Если на другие стройки, например, чернобыльскую, балаковскую, подключали строительные организации, которые возводили какой-то завод, химкомбинат, гидростанцию, то у нас такого не было. Были назначены начальник строительства, директор с главным инженером и бухгалтер. И с этого мы начинали, набирали со стороны специалистов, рабочих.
Естественно, большая была текучка, потому что не было никаких бытовых условий: нет жилья, нет школы – жили в вагончиках. Не было даже дорог. Своя геологическая изыскательская партия у нас имелась, у них – вездеходы, на которых мы и передвигались по смоленским лесам.
И вот в таких условиях надо было построить одну из первых промышленных АЭС на Смоленщине. Но сначала – инфраструктура. Переселили 24 населенных пункта и перенесли одно кладбище из зоны затопления водохранилища. Вырубили лес, навели мосты. Даже Десногорское водохранилище – наших рук дело.
Планы были громоздкие, директивные, а потенциала и людских ресурсов не хватало. Намеченное не выполнялось. Я четырех начальников стройки и трех директоров «пережил», а перед пуском станции сам стал директором. Тогда-то в полной мере познал, что такое капитальное строительство, заказ оборудования, его приемка, ревизия. И что такое пуск станции на новом месте.
Нагрузка
Первым директором был Иван Андреевич Мельник. В 1979 году Невский перевел его на Ровенскую АЭС заместителем директора, и назначили Леонида Евгеньевича Тепикина, который до этого был в Узбекистане замминистра. Поработал полгода у нас и заболел, не смог вынести всю эту грязь, оперативки с утра до вечера, на которых тебя только что к стенке не ставят. Слег с депрессией в больницу. Невский все обещал – потерпи, вот-вот он выйдет и тебя как-то разгрузит от множества дел. Через два года умирает мой заместитель по капстроительству Валентин Иванович Кобелев. И я остался один на всех делах. На место Кобелева пригласили Соколова с Запорожской АЭС. И у меня гора с плеч свалилась. Сметы, приемка строительных работ, финансирование – все это он на себя взял. К сожалению, недолго поработал, не выдержало сердце. Сел однажды в автобус и там же умер.
В Европу, в Европу!
Когда пускали Смоленку, Геннадий Александрович Шашарин был замминистра, и я ему говорю: «Надо бы мне передохнуть, запарился уже. Нельзя ли куда-нибудь за рубеж съездить на годик?» Он отвечает: «Ладно, я понял. Пускай станцию и подбери себе директора на замену, тогда будем говорить». Пускаем станцию, я к нему захожу, говорю: «Помните разговор?! Станцию пустили». «Спасибо, хорошо. А кто заменит тебя?» Я говорю: «Эрик Николаевич Поздышев просится». А тот работал в Москве, в главке, и там у него не особо гладко получалось, он уже хотел уходить из министерства. И вдруг он узнал, что может быть такая ротация, и говорит: «Рекомендуй меня директором». Я, таким образом, Поздышева рекомендую директором, его назначают, а меня направляют в Венгрию, руководителем АЭС «Пакш».
Директор «Чернобыля»
Я приехал в Венгрию в феврале 1986 года, а в апреле произошла авария на Чернобыльской АЭС. 14 мая мне позвонили и срочно вызвали в Москву. В 11 утра захожу в министерство, и Шашарин мне говорит: «Слушай, мы тебя назначаем на должность временно исполняющего обязанности директора ЧАЭС. Не теряй времени, езжай в Чернобыль, успей на авиаспецрейс в 14:00 из Быково и принимай Чернобыльскую АЭС, так как бывшего директора уже отстранили и отдали под суд».
Мы базировались в 40 километрах от Чернобыльской АЭС. Правительственную комиссию возглавлял зампредседателя Совета Министров СССР Борис Щербина; он на ежедневном заседании комиссии выдавал всем задания, и все, включая военных, работали в следующем режиме: утром – задания на рабочий день, вечером – отчет об исполнении и задания на ночь, утром – отчет и задание на день. И так ежесуточно.
Я в основном на первых порах занимался созданием условий для тех, кто там работал. Надо было убирать радиоактивные отходы, делать подходы – расчищать территорию, как минное поле. На крышу взрывом было выброшено изрядное количество ядерного топлива, туда нельзя было даже подойти. Были и другие подобные участки. Передо мной стояла задача совместно с силами Министерства обороны организовать уборку так, чтобы и самому не облучиться, и людей не облучить.
Для нас там смены как таковой не было. Поспишь часов пять – и снова на работу. А для людей мы рассчитывали график таким образом, чтобы они не находились в зоне больше допустимого времени и не переоблучались. Мы регулировали периоды пребывания, делали расчеты и допускали к работе максимум на час.
С нами рядом работали молодые солдаты. И как-то видим: майор ставит им задачу расчистить площадку около главного корпуса от кусков графита и ТВЭЛов. Они должны вручную погрузить все в бочки. Я сказал майору, что ребята могут получить смертельную дозу. Майор отвечает, что у него боевая задача и через четыре часа он обязан доложить о ее выполнении. «А ты можешь отложить выполнение этой команды на время?» – «Нет, у меня приказ». Я знал телефон генерала армии Герасимова, мы с ним познакомились на заседании правительственной комиссии. Позвонил, сказал, что будет переоблучение личного состава, а это недопустимо. Он спрашивает, знаю ли я, что надо делать, чтобы выполнить боевую задачу. Я попросил дать 30 минут на обдумывание, и он приказал майору приостановить работы на полчаса.
За это время нами была расписана целая программа, определены временны́е интервалы, где какие дозоры поставить, какие заградительные машины применить. В нашем распоряжении были и манипуляторы, с помощью которых можно было дистанционно убирать радиоактивный мусор в бочки, а потом отправлять их в хранилище. Сделан был расчет времени. Благодаря этим мерам все подходы стали более-менее безопасными для солдат.
Как-то мне в Чернобыль звонит Геннадий Веретенников, начальник «Главатомэнерго», и говорит: «Слушай, пока Поздышев на Смоленке не переломал под себя заведенные тобой порядки, давай возвращайся на Смоленку, а мы его в Чернобыль направим, пусть там взаимодействует с генералами и со строителями». Так и сделали. Меня отозвали снова директором Смоленской АЭС, а потом я еще периодически подменял Эрика Николаевича на ЧАЭС, мы директорствовали с ним посменно, как и другие ликвидаторы.
Создатели американского фильма-сериала «Чернобыль», конечно, использовали наши документальные съемки, это видно по тому, что в фильме много правдивых деталей. Но в целом – бред. Волки какие-то, водка, голые шахтеры.
Шесть тысяч
На кровле реакторного здания четвертого блока, действительно, было много выброшенных при взрыве кусков графита, технологических каналов и изуродованного ядерного топлива. Без уборки этого «мусора» невозможно было вести работы по сооружению «Укрытия» (саркофага). Я только приехал второй раз и подменил Поздышева. Была поставлена задача все это убрать, но как? Фон там зашкаливал. Предлагались различные способы, в том числе создать козловой кран с пролетом 70 метров и с манипуляторами. И луноход у нас там работал с защитой, с самоочищающимися колесами – его специально по нашему техническому заданию перепроектировали конструкторы лунохода. Но техника не выдерживала.
Одно из оригинальных и действенных решений предложили работники НИКИМТ во главе с директором Юрием Федоровичем Юрченко, а именно – гигантскую «промокашку», панель размером 4×4 метра, состоящую из сетки рабица с прикрепленными к ней хлопчатобумажными кистями, пропитанными специальным клеящим составом. Застывший клей оказался таким прочным, что при подъеме «промокашки» краном сдиралась и битумная кровля крыши. Одним из авторов этой технологии была Елена Козлова из института НИКИМТ, кандидат наук, химик-технолог, замечательный специалист.
Но вертолеты пылили, а все краны были заняты на возведении саркофага. Пришлось очищать крышу вручную. Но это стали делать лишь после того, как выяснили, почему там сохраняется такой высокий радиоактивный фон. Через трубу тянуло из проема разрушенного реактора. Тогда с вертолетов залили туда 800 кубометров ПВА, после чего фон упал в 400 раз на всей территории.
Мы вышли на крышу, установили пять мониторов, через которые можно было все обозревать из укрытия. И тогда стали допускать военнослужащих, но не новобранцев, а 35–40-летних резервистов – это было наше требование.
Их выпускали на крышу на две минуты по пять человек. Каждый из них выходил на крышу, перемещал «мусор» лопатой на 10 метров и уходил. А затем шел следующий, брал лопату и дальше двигал графит или куски ядерного топлива в сторону разрушенного реактора.
У нас был взвод «портных», которые готовили для нас свинцовые латы, и в такой защите от ожогов выпускали по пять человек. Одна пятерка отработала – вторая изучает их ошибки по мониторам. Всего на уборке этой крыши мы пропустили около 6000 человек.
Постепенно стало возможным заходить туда уже не на две минуты, а на 20, 30 минут. Потом краном поднимали бульдозер вместе с бульдозеристом в кабине на крышу, на 70-метровую высоту, и давали ему полчаса. Потом снимали, сажали другого бульдозериста и так далее. Когда в 1987 году освободились краны, возводившие саркофаг, при помощи «промокашек» окончательно очистили крышу.
Руководителями этой операции были Юрий Самойленко и мой друг Виктор Голубев, оба со Смоленской АЭС. Голубева я вызвал с Кубы. Позвонил ему, и через два дня он был уже в Чернобыле. За эту работу они получили высшие награды Родины: Голубев – Орден Ленина, а Самойленко – Звезду Героя.
К сожалению, Виктор как человек неуемной энергии и беззаветного служения людям, часто пренебрегал опасностью и даже не брал с собой в зону дозиметр. Есть документальные кадры, где он без защиты ходит по крыше турбинного здания, что-то объясняет, уточняет, а мимо пробегают резервисты в свинцовых латах. После Чернобыля мы вместе с ним работали на АЭС «Хурагуа». Потом он опять вернулся в Чернобыль. Ездил в Армению со своими роботами расчищать завалы после землетрясения… Больше, к сожалению, уже ничего не успел – умер от лучевой болезни. Совсем молодой, влюбленный в технику парень…
Разные ситуации, в том числе критические, возникали во время ликвидации последствий аварии, но люди относились к ним как к очередной сложной задаче, которую нужно решить.
Донбасс под реактором
Одной из них было обеспечение безопасности шахтеров, которые пробивали 150-метровый тоннель. Их там постоянно меняли, потому что дозы они набирали стремительно. Член правительственной комиссии министр угольной промышленности Михаил Иванович Щадов взмолился: «Сделайте так, чтобы люди дольше работали, я уже из Кузбасса, Донбасса всех шахтеров вызвал, некого уже брать».
Что делать? Необходимо найти и ликвидировать источник радиоактивности. Тогда я спустился в тоннель, длина которого была уже около 120 метров. Люди работали вручную, лопатами, раздевшись до пояса. Внизу, в тоннеле, все было чисто, сверху над головой – полутораметровая бетонная плита, хорошая защита от реактора, внизу – песок, прохладно. Я полежал в забое на песке, замерил с дозиметристом уровень радиации. Показывало, что в забое все нормально. Выходим, а у входа в тоннель совсем рядом валяются фрагменты графитовой кладки и топлива. Подошли туда – дозиметр зашкаливает, чуть отошли – уже меньше, то есть надо было убрать эти фрагменты. Когда расчистили все, фон сразу упал.
Куба – рядом
После Чернобыля проработал еще два года директором на смоленской станции, а потом замминистра энергетики и электрификации Геннадий Александрович Шашарин меня приглашает: «Слушай, кубинцы просят у нас директора. У нас там руководитель – строитель, а идет монтаж, и нужен эксплуатационник. А ты у нас знаешь и строительство, и проектирование, и монтаж, и эксплуатацию… Мы тебя сорвали с Венгрии, так езжай на Кубу».
У нас на Смоленке планы были наполеоновские: расширяться надо было до семи блоков, но меня убедили, что Родине нужна кубинская станция, да и кубинцам самим, а дело буксует… Я дал согласие.
В 1988 году «Хурагуа» только строилась. На первом блоке строительная часть была где-то на 12-й отметке. Машинный зал в хорошей готовности, монтаж турбин, вспомогательные объекты. Разные ситуации возникали во время ликвидации последствий аварии, но люди относились к ним как к очередной сложной задаче, которую нужно решить. А второй блок – только фундаментная плита и земляные работы, но кубинцы твердо решили строить поточным методом: сразу два блока параллельно с небольшим смещением. У нас такой метод культивировался, и они тоже захотели, а силенок не хватало. Тем более, на монтаже.
Я посмотрел – монтажники хорошие, квалифицированные, человек 60 их было.
Их руководитель Серилла, громадный, чернокожий мужик, хорошо знал русский язык. И вот когда мы с ним обошли площадку, я говорю: «Ты представляешь, что такое монтаж, какой это объем?» – «Да, представляю.» – «А с кем ты его сделаешь? Есть у тебя еще ресурсы, кроме этих 60 человек?» – «Ну, министерство знает, оно подберет…». А где на Кубе таких специалистов наберешь?! Первое мое предложение было начальнику стройки, потом министру базовой промышленности Марку Парталю. Звучало оно так: выполнить монтаж оборудования силами монтажных организаций России по прямому контракту.
С Марком мы часто общались. Бывало, звонит и зовет: «Приезжай в такой-то город, надо поговорить». Я беру переводчика, приезжаем, ждем. Он является под вечер, садимся ужинать. И лн говорит: «Я хочу с тобой посоветоваться». И начинает «советоваться». То есть говорит, говорит, говорит, как Фидель Кастро, – без перерыва. И так два часа. Потом выходим, и он мне: «Как хорошо мы с тобой все обсудили!»
И стал я кубинцев убеждать: «Во-первых, дорогие друзья, прекращайте строительство двух блоков одновременно, у вас не хватит строительных сил. Давайте все перетащим на первый. Оставьте на втором бригаду – человек 20, а всех остальных переводите на первый блок. Собирайте здесь все ресурсы».
И чем я их дожал – посчитал объем бетона и темп его укладки. Говорю: «Смотрите, я среднее значение взял, и получается, что вам с такими скоростями за восемь лет не перекидать».
Парталь меня пригласил на свою коллегию в министерство, я и там доложил: «Надо сосредоточить все внимание на одном блоке, быстро его сделать. Люди обучатся, у них появится опыт, и вы даже не заметите, как все построите. Второе – монтаж. У вас монтажных сил нет, вы сами ничего не сделаете. Есть предложение перейти от техсодействия на подряд. Берите наших подрядчиков-монтажников, тем более у нас сейчас освободились многие такие организации, давайте заключим договор. Если вы на это дело соглашаетесь, то будем вместе информировать руководство Советского Союза о необходимости такого эксперимента».
Уговорить кубинцев оказалось легче, чем убедить своих. Год ушел на убеждение, но такую схему все-таки приняли. У нас там была группа ГЭС – государственного экономического содействия. Ее представителем был Владимир Николаевич Савушкин, мы с ним подружились. Атомщик, опытный переговорщик, он помогал нам решать этот вопрос.
К нам направили тепломонтажную группу из Украины, «Южтеплоэнергомонтаж», который участвовал в возведении саркофага на ЧАЭС. Приехало человек 700 монтажников, а если считать с семьями – около 2000. Они привезли строительную технику, даже краны, оснастку – полностью готовое монтажное производственное подразделение. И работа пошла дружно, просто отлично.
Большая рыба
На Кубе мы с Витей Голубевым восстановили брошенный катер и ходили на нем по Карибскому морю. Рыбачили, охотились на большую рыбу. Обошли все островное побережье, даже с пограничниками подружились. И, конечно, за эти годы я не раз перечитал «Старика и море» Хемингуэя. Помните: старик поймал большую рыбу, но все сожрали акулы. И даже чайкам досталось больше.
Но старик был один, а нас – много. Мы закрыли купол реакторного отделения, забросили все крупногабаритное оборудование: ГЦН, парогенераторы, сепараторы, установили полярный кран. А затем уже закрыли купол. Собирали обечайками, у нас это были бетонные блоки 6×8 метров, варили на полигонах панели. И все это где-то с 1989 по 1990 год. Быстро управились.
Акулы
Но уже вовсю шла горбачевская перестройка, и про нас, к сожалению, просто забыли. Финансирования нет, зарплаты перестали платить. А у нас монтажники с семьями, повторю – 2000 человек.
Надо отдать должное кубинцам: когда поставка продуктов питания из Союза прекратилась, кубинские рабочие сами голодали, а нас кормили. У нас был отдельный магазин, мы там брали в долг продукты и кубинцев, своих друзей, нередко выручали.
Дела не было уже. Думаю: ну чего я тут буду сидеть? Летом 1991 года к послу прихожу, он говорит: «Ничего не могу сделать. Езжай, решай со своим министерством». Я в конце августа беру командировку и вылетаю в Москву.
В столице пришел в «Зарубежатомстрой» к Александру Нечаеву, спрашиваю: «Что делать?» Он говорит: «У нас подготовлено два тома обоснования, что надо еще где-то четыре миллиона долларов на этот год, чтобы достроить».
И мы давай ходить по инстанциям. А уже состоялся путч, к кому идти? Бывший посол на Кубе Юрий Петров стал главой ельцинской администрации (в 1993-м он возглавил Госинкор – Государственную инвестиционную корпорацию). Я позвонил ему и все рассказал. Говорю: «Юрий Владимирович, примите меня». – «Через недельку». Записали меня в очередь. Через неделю иду туда, а перед зданием – столпотворение, снимается фильм, идет инсценировка обороны Белого дома. Все скандируют: «Ельцин! Ельцин!» Я пробрался через эту толпу, прошел к Петрову. Посидели, поговорили. Он сказал, что помочь ничем не может и посоветовал обратиться в комиссию оперативных вопросов.
