Инжиниринг. История в историях

Главное, что я узнал от Петрова, – правительства как такового нет и нужно выйти на комиссию оперативных вопросов (КОВ), которая собиралась раз в неделю и решала вопросы государственного масштаба ровно на семь дней: куда распределить хлеб, куда муку, куда сахар и так далее. Руководил комиссией Юрий Михайлович Лужков. Мы с Нечаевым записались к нему на прием, передали наше обоснование. Он назначил нам встречу как раз во время заседания комиссии. Приходим в назначенный час, сидим в приемной. Секретарь успокаивает: «Ваш вопрос включен, вас пригласят». Не приглашают. В конце заседания выходит секретарь, передает нам наши два тома обоснования и говорит: «Ваш вопрос уже рассмотрели». Выяснилось, что Лужков написал резолюцию для Внешэкономбанка: «Рассмотреть возможность финансирования окончания строительства». Мы в недоумении: «И куда теперь?» Секретарь: «Берите и идите ногами. Если пошлете почтой, то вообще ничего не найдете».

Руководителем Внешэкономбанка банка был Андрей Владимирович Московских. К нему нас не пустили, а к заместителю его мы пробились. «Чего?! – говорит зам. – Атомную станцию?! Строить?! С ума сошли? Уезжайте оттуда, бросайте все и уезжайте». Мы говорим: «Уезжать даже не на что. Дайте нам достроить, полтора-два года, и мы станцию пустим». – «Нет, все прекращайте. Денег нет ни копейки. Где хотите, ищите. Пусть ваше министерство решает».

И так мы ходили к нему на прием если не каждый день, то через день. Потом он дал команду не пускать нас, и охранники приказ выполняли. А в это время в российских магазинах были пустые полки. Я позвонил на Кубу друзьям, они набрали там в магазине за свои деньги дефицитных продуктов и прислали самолетом три посылки. И пока я ходил в банк, я всем секретарям, нужным помощникам вручал презенты. Они за это выписывали мне пропуска. Я к заму Московских захожу, а он: «Как ты сюда попадаешь? – «Да очень просто – через эту дверь».

Очень черный нал

И мы с Нечаевым высиживали у него в приемной иногда до восьми вечера. Полтора месяца ходили как на работу. На дворе уже ноябрь, снег выпал. Заместитель председателя банка говорит: «Ну и настойчивые вы, мужики! Ладно, выпишу вам миллион долларов, берите деньги и улетайте оттуда, эвакуируйтесь». И дает нам бумажку. А там от руки написано: «Выдать такому-то миллион долларов наличными». Я обалдел. Нечаев говорит: «И что, по этой фитюльке нам выдадут?» Зам отвечает: «Еще слово – и я эту фитюльку порву».

На следующий день нашли адресата «фитюльки». Он нас отправил в Госхран. Там посмотрели на бумажку и сказали: «Да это мелочь – миллион, вот если бы миллионов двадцать, мы бы вам выдали здесь, а так езжайте на „Курскую“, там в нашем отделении банка всем выдают». Советские специалисты, которые возвращались из-за рубежа, там в очереди по неделе стояли, круглосуточно, чтобы получить свои заработанные деньги. Выждали и мы очередь. Потом приехали на уазике, зашли, пробились к женщине-оператору, подаем свои тома, решение, резолюцию. Я думал, что сейчас будет какое-то совещание с нами, а она посмотрела и говорит: «Ладно, идите в кассу». Встали в очередь, подошли к кассе, кассир нам: «Считать будете?» – «Какое считать!» – замахали мы руками, и зеленые пачки буквально полетели из окошка.

У нас было два кейса, мы набили их пачками стодолларовых купюр и стали думать, как выйти оттуда. Дело в том, что, как только дверь открывалась, толпа чуть не с петель ее срывала, могли и кейс из рук выхватить. Подходим к милиционеру, просим: так и так, помоги нам выйти, у нас там автомобиль стоит. А он: «Я только внутри обеспечиваю безопасность. Снаружи, если что с вами случится, это не мое дело». В конце концов он все же вызвал оперативников, двух мальчишек в гражданской одежде, но при оружии. Один впереди идет, другой сзади, расталкивают ошалевших от ожидания людей.

Приехали в «Зарубежатомстрой». А дело было в пятницу, сокращенный рабочий день, сотрудников почти никого. Мы кейсы открыли, Нечаев кнопку селектора нажимает и говорит главбуху: «Зайди ко мне». Тот зашел, увидал деньги и попятился. Нечаев ему: «Нужно оприходовать». Главбух смотрит на нас, как на бандитов: «Я даже не прикоснусь, что хотите, то и делайте». И ушел. Мы с Нечаевым сидим, думаем. Потом я спрашиваю: «Но сейф-то у тебя надежный?» Он плечами пожимает: «Да вроде никто пока не взламывал».

Оперативно разработали схему переправки этих денег на Кубу, и вот уже через два дня сажусь в самолет с дипкурьером. У него к руке прикован запечатанный мешок. И опять – 17 часов в пути, две посадки… Прилетели в Гавану. Только спустились по трапу, нас сразу – в полицейскую машину, на ней – в банк. Приехали туда с этим мешком, вскрыли, все пересчитали, и говорят: «Все сошлось, все нормально, везите еще». У нас счет был на нашу организацию, и начали мы покупать авиабилеты и эвакуировать людей.

Запад нам поможет!

Позже мы предложили американцам совместно с кубинцами достроить АЭС «Хурагуа». И вдруг звонок из посольства США: компания «Дженерал электрик» готова провести переговоры по нашему предложению, приезжайте. Однако я не смог вылететь, и договорились, что они приедут на трехсторонние переговоры в Москву. Я спросил их: «А ваши политики вам не помешают?» – «Мы независимые бизнесмены и свободны в своих решениях! У нас в Америке – демократия!» – такой был ответ. Согласовали с ними день, когда они прибудут в Москву.

Сообщили кубинцам. Лично Фидель дал зеленый свет, и в назначенный день представители Кубы во главе с замминистра энергетики Кубы Ортисом прибывают в Москву и говорят, что уполномочены провести переговоры с американцами.

Но вдруг накануне встречи мне звонят из посольства США и говорят, что американцы не приедут. «Тема закрыта. Гуд бай!» Мы с Нечаевым едем в машине в посольство Кубы и не знаем, что и сказать кубинцам. Чуть со стыда не сгорели. Потом решили, ладно, они же наши друзья, сколько вместе рома выпили, они нас поймут! Кубинцы приняли эту весть мужественно, с достоинством.

– А что мы, Сараев, тебе всегда говорили? – только и съязвил Ортис. – Не верь янки! Они все равно обманут!

Таким образом проект завершения строительства АЭС на Кубе отпал от нас навсегда.

2020 г.

Эра Поздышева: легендарный атомщик – глазами внука

Подпись Эрика Николаевича Поздышева, в 1986–1987 годы возглавлявшего Чернобыльскую АЭС, стоит под актом о сдаче в эксплуатацию саркофага над аварийным блоком – объекта «Укрытие». Он – первый президент «Росэнергоатома», его финансовые решения в тяжелые для страны и отрасли годы фактически уберегли станции от массового останова. А еще Эрик Николаевич – организатор восстановления храмов и монастырей. Об основателе атомной династии Поздышевых рассказывает его внук, ведущий специалист управления по обращению с ядерными и радиационными материалами АСЭ Эрик Поздышев

От иконописцев до ликвидаторов

Родословные моих родителей причудливо переплелись в веках. Бабушка по материнской линии Инна Владимировна – из дворянского рода Мотовиловых, а среди предков Эрика Николаевича, папиного отца, есть ветвь от незаконного потомка Шереметева. У Шереметевых и Мотовиловых общие корни. Фамилия же Поздышев впервые упоминается при Иване Грозном: Яков Поздышев был дьяком Посольского приказа. При царе Федоре семья ушла в Кострому, где несколько поколений Поздышевых занимались иконописью. Вряд ли они могли вообразить, что человек приручит энергию атома и однажды поплатится за свою самонадеянность, а их далекий потомок встанет «за штурвал» разрушенного энергоблока, чтобы отвести этот ядерный корабль от большой беды.

До самой сути

Эрик Николаевич даже в детстве, если за что-то брался, достигал наилучшего результата – так мне рассказывали в семье. Будь то школьный предмет или игра на губной гармошке. Изучит матчасть, прочитает книгу на эту тему – и станет местным виртуозом.

Я с детства знал, что день деда расписан по минутам. Хочешь пообщаться – вот дата, время, тогда и приезжай. Беседы с ним незабываемы. Он очень начитанный человек. Ясный, острый ум, пронзительный взгляд ярко-голубых глаз. В детстве я задавал ему вопросы по истории и получал в ответ целые лекции. Про Крещение Руси, про русских князей… Когда я учился в интернате кадетского корпуса в Москве, проходил историю по дедушкиным рассказам. Каждые выходные к нему приезжал.

Подвиг

Эрик Николаевич рассказывал, как строился «Саркофаг» – объкт «Укрытие». Нигде и никогда строители не делали ничего подобного – технических решений для захоронения таких объектов в отечественной и мировой практике просто не существовало. В кратчайшие сроки было разработано восемнадцать проектов, из которых выбрали вариант, где в качестве опор несущих конструкций использовались полуразрушенные стены энергоблока. Гигантскую конструкцию собирали по фотографиям макета. Частью манипуляторами, частью в безопасном месте, после чего придвигали тракторами к аварийному энергоблоку. Бетон закачивали дистанционно, за сотни метров. Сварщика поднимали краном в, так называемом, «батискафе». В итоге в тяжелейших радиационных условиях четвертый блок Чернобыльской АЭС удалось закрыть защитным куполом менее чем за полгода. "Это могли сделать только наши люди!" – говорил дед.

Система взаимозачетов

1990е были одними из самых тяжелых в отрасли. Операторы атомных станций месяцами не получали зарплату. Начались забастовки. Возникла угроза повсеместных остановов. Эрик Николаевич рассказывал, что в феврале 1994 года ему приснилось, как выбраться из этой ситуации. Как выжить. Идея заключалась в том, чтобы от системы платежей перейти к системе взаимозачетов и путем многократных обменов – электроэнергии на автомобили, автомобилей на оборудование и т. д. – добывать наличные. Работники АЭС стали исправно получать зарплату. Позже в недрах команды, созданной Поздышевым, рождались и другие схемы, на грани фола, например, обналичка долга в размере 50 % суммы. «Росэнергоатом», как и многие другие структуры в те непростые годы, стал объектом охоты для криминала. Гибли перевозящие наличные курьеры.

Великий хедхантер

Эрик Николаевич определил судьбу многих людей, занимающих сегодня ключевые посты в отрасли. Создавая в концерне генеральную дирекцию по реализации платы за безопасность и развитие, он собирал талантливых людей с техническими знаниями и с пониманием всей сложности отношений на современном рынке электроэнергии. Так, в Александре Марковиче Локшине, с которым работал в ВАО АЭС и которого знал еще по Смоленской станции, он разглядел человека, способного разобраться во всех хитросплетениях новой экономики (точнее, полного ее отсутствия) и возглавить Смоленскую АЭС, а со временем стать одним из руководителей отрасли.

Дисциплина веры

По глубокому убеждению Эрика Николаевича, церковь переделывает людей. Православные воцерквленные люди в основном – "более нормальны", более дисциплинированы, их жизнь более упорядочена, а на атомной станции дисциплина – основа всего. Задолго до Чернобыля, дедушка понял, что одних только технических знаний недостаточно для такой глобальной деятельности как атомная энергетика. Недостаточно и карающего меча партийной дисциплины. Нужна духовная составляющая. И постепенно он пришел к церкви. К осознанию того, как много потеряла атомная отрасль от разрушения православных традиций, как увеличиваются риски сооружения и эксплуатации АЭС вне этой великой культуры.

Сегодня при каждой АЭС по распоряжению Эрика Николаевича и поддержке концерна построен храм. Руководители станций, даже если и не являются глубоко верующими людьми и, может быть, далеки от мысли, что "от сих кротких и жаждущих уединенной молитвы выйдет, может быть, еще раз спасение земли Русской» (Достоевский), тем не менее, очень положительно настроены к православию, потому что понимают, какой эффект оно производит.

Дорога к храмам

Вскоре после создания «Росэнергоатома» монахини Свято-Троицкого Стефано-Махрищского монастыря попросили у Эрика Николаевича машину угля. Машиной помощь не ограничилась. Силами концерна и других меценатов монастырь и храм в древнем селе Махра во Владимирской области были восстановлены в их былом великолепии, сейчас это одно из красивейших мест России. Тишина, благодать. При монастыре есть детский приют, фактически пансион, из которого воспитанницы выходят в жизнь. Им помогают обустроиться и в дальнейшем.

На собранные «Росэнергоатомом» средства отреставрирована колокольня Троице-Сергиевой лавры, отлиты новые колокола. Восстановлен храм Серафима Саровского в Сарове. В Рыльске Эрик Николаевич организовал строительство часовни. В Курчатове помогал восстанавливать храм. Когда я приехал в восстановленный с его помощью храм пророка Ильи в Ильинском (у дедушки там дом), спрашивал прихожан, знакома ли им фамилия Поздышев. Мне отвечали: «А кто это?», потому что дед всегда оставался в тени.

«Держись трубы»

Эрик Николаевич считает: никто не может работать инженером на АЭС, не пройдя все ступени, начиная с рабочей специальности. Хороший атомщик должен знать блок, как токарь свои четыре пальца, шутит дед. Мой отец Станислав Эрикович пришел в химцех Курской АЭС оператором. Вся станция сбегалась посмотреть на сына президента концерна. Через 15 лет гены иконописцев, видимо, взяли свое: в 2004 году отец был благословлен на роспись храма. Писал иконы. Потом открыл детскую театральную студию.

Патриарх Алексий II, министр по атомной энергии Виктор Михайлов и Эрик Поздышев обсуждают реставрацию Троице-Сергиевой лавры. Начало 2000-х

Меня по молодости штормило. С третьего курса физмата МАДИ сам ушел в армию. Потом – семья, ребенок. Около шести лет работал дозиметристом на Курской АЭС. Окончил Академию государственной муниципальной службы по специальности «таможенное дело» специализации «валютный контроль и валютное регулирование». В 2016 году перешел на должность инженера по закупкам. После того как приобрел автономные насосные установки, заключив договор на 100 млн дешевле начальной минимальной цены, возглавил отдел организации закупок и материально-технического обеспечения. На «Петрозаводскмаше» руководил управлением производственной кооперации. В одной коммерческой структуре работал директором по развитию, организовывал поставки источников быстрых нейтронов, автоматизированные системы контроля радиационной обстановки для Белорусской АЭС. После закрытия фирмы в пик пандемии работал ведущим юрисконсультом в Министерстве культуры Московской области. Но помнил слова деда: «Никогда не отрывайся от трубы. Оторвался от трубы – считай, стабильность потерял».

Атомная родословная

В нашей семье многие либо связали жизнь с «атомкой», либо какое-то время работали в отрасли. Родители мамы, Инна Владимировна и Решад Ахатович Ханбековы, – на Балаковской АЭС. Мама Нона Решадовна – инженером во ВНИИАЭС. Мой двоюродный брат Максим Владимирович Поздышев – заместитель директора департамента В/О «Изотоп».

На Курской АЭС я понял, что все атомщики – одна большая семья. Ну и люди в Курчатове, конечно, удивительные. У эксплуатационников вообще какой-то особый склад ума. Скажем, если оператору АЭС нужно размешать в чашке чая сахар, он подойдет к этой процедуре системно, соблюдая принципы культуры безопасности. Они так воспитаны. Смене на блоке строго запрещено спать: если что-то случится, то спросонок можешь совершить ошибку, которую никогда бы не сделал в ясном уме и твердой памяти. Я благодарен судьбе, что жизнь меня сводила с такими замечательными людьми, у которых я учился, которые служат примером профессионализма и уважения к людям, в том числе к молодым специалистам.

Мешок с графитом

Когда я сдавал на АЭС экзамен по культуре безопасности, помню, долго зубрил длинное определение. Где-то через год мы проводили восстановление ресурсных характеристик графитовой кладки. При плановом обходе я увидел, как один рабочий поднимает над головой мешок с распиленным графитом. Я подхожу со своим дозиметром к этому «чернобыльцу» – от него 5 рентген. Как потом выяснилось, рабочий взял дозиметр другого типа, измеряющий только гамма-излучение, а там были опасные альфа и бета-излучения. «Потому что иначе, – говорит, – меня бы уже вывели на улицу. А я что, дурак заборы красить?» А ведь для таких работ существуют и специальные СИЗ, и различные приспособления, и дозконтроль должен быть постоянный, чтобы исключить переоблучение персонала. Мне тогда даже благодарность занесли в трудовую книжку и отметили как лучшего по охране труда. Кстати, на станции на каждом щите висит заявление о политике безопасности за подписью Эрика Николаевича. И на каждом щите – икона.

Воспитанники

Настоятельница Свято-Троицкого Стефано-Махрищского монастыря игумения Елисавета (Жегалова) рассказывала, что именно Эрику Николаевичу принадлежит идея открыть при всех восстановленных монастырях приюты для бездомных детей. Задолго до этого он обратил внимание, какой удивительный, на грани чуда, эффект дает воспитание сирот при монастырях. И, действительно, воспитанницы прекрасно учатся, живут полной и духовно насыщенной жизнью, ставят спектакли, участвуют в концертах. Практически все поступают в высшие учебные заведения. Им помогают обустроиться и в дальнейшем, платят стипендию, помогают с покупкой жилья.

Молитвенное правило

Отец рассказывал, что в 1990е многие удивлялись, узнав, что президент «Росэнергоатома» – глубоко верующий человек. Дедушка вставал в четыре утра, читал полное утреннее молитвенное правило. Потом делал зарядку и пробегал 10 км. И в дождь, и в мороз. В восемь часов он уже в концерне. Возвращался после десяти вечера. Занимался домашними делами, опять работал и потом молился далеко за полночь. Зная о том, что в Чернобыле он получил двух или трехкратное превышение дозы облучения, при котором развивается тяжелая форма лучевой болезни (как многие руководители-ликвидаторы, дедушка не брал в «зону» дозиметр), медики предрекали ему недолгий век. Это было 35 лет назад.

Кросс по снегу

Дедушка всегда был экстремалом: горные лыжи, водные… Бег – босиком. Снег? По снегу – 10–15 км босиком. В 50 лет освоил горный мотоцикл. Хотел купить дельтаплан, но жена сказала: «Хватит мне твоего снегохода! Еще и ребенка приобщил!» Это он меня в 11 лет посадил на снегоход. Сам же настолько овладел им, что навинчивал круги, как по воде на гидроцикле. Да что там! Он снимал сидушку со снегохода и катался на нем по воде, по реке Икше. Такой неуемный, такой живой человек. Я им очень горжусь. Он определил мой жизненный вектор. И я этому вектору стараюсь следовать. Действительно, это человек-легенда. Дай бог ему здоровья!

2023 г.

Елена Козлова «Мы жили дружно»

Елена Александровна Козлова. Председатель Совета ветеранов АО «НИКИМТ-Атомстрой», кандидат технических наук, автор 19 изобретений, член Союза писателей России, автор 20 художественно-публицистических книг о специалистах атомной отрасли

По окончании МХТИ имени Д.И. Менделеева в 1964 году я была направлена по распределению в НИКИМТ, который входил в состав Минсредмаша. Однако в трудовой книжке запись о приеме на работу датирована 5 марта 1965 года. Дело в том, что в марте 1963-го я вышла замуж за студента нашего института Бориса Козлова, а через год у нас родился сын Михаил.

В 1966 году мне, молодому специалисту, дали однокомнатную квартиру в Бескудниково. Это облегчило жизнь, потому что стало ближе ездить на работу: до этого я добиралась из Бирюлево, где жила вместе с папой и своей семьей. На новоселье я пригласила свою студенческую группу, и мы праздновали, сидя на полу, потому что мебели у нас еще не было.

Школа НИКИМТа

В институте стала заниматься разработкой и внедрением новых теплоизоляционных и теплозащитных материалов на основе полимеров для атомной промышленности. Отрасль развивалась быстрыми темпами, и необходимость в наших специалистах ощущалась на многих объектах. В первые годы существования нашего института все были молоды и не боялись никаких командировок. Где только ни побывали! Уже через несколько месяцев после начала работы у меня состоялась монтажная командировка в Уч-Кудук, а затем – Навои, Ленинабад, Томск, Челябинск, Новосибирск, Сосновый Бор, Снечкус, Северодвинск… Да разве все перечислишь!

А в каких интересных проектах довелось участвовать! Строительство АЭС, атомных ледоколов, объектов в Табошаре, Шевченко. Вот такую школу мы проходили, работая в НИКИМТ. Выезжали и бригадами, и поодиночке и всегда чувствовали себя уверенно, потому что за спиной был дружный, готовый прийти на помощь коллектив. Взаимовыручка, хорошее теплое отношение друг к другу сплотило нас на долгие годы.

В НИКИМТ была заочная аспирантура, и 2 ноября 1977 года, уже будучи начальником лаборатории теплоизоляционных и теплозащитных материалов, я защитила диссертацию. Мне была присвоена ученая степень кандидата технических наук. Все работы в институте я выполняла под руководством начальника отдела Юрия Николаевича Медведева. Работать с ним было очень интересно: он с увлечением брался за решение сложных проблем, предлагал оригинальные решения. А научным руководителем при подготовке диссертации у меня был кандидат технических наук Борис Николаевич Егоров, руководитель отделения спецпокрытий. Он научил меня правильно излагать материал при написании статей, что мне очень помогло при оформлении диссертации, да и потом, когда я стала выступать с докладами на конференциях и писать книги.

С огромным уважением мы относились к директору института Юрию Федоровичу Юрченко. В 1976 году, когда меня назначали начальником лаборатории в ОСП, он меня поддержал, его слово оказалось решающим при подведении итогов конкурса. В моей характеристике было написано, что я обладаю повышенной эмоциональностью. «В чем же она заключается?» – спросил Юрченко. Ему ответили: «Ругается с начальством». – «Ну а как же с вами еще разговаривать!» – тут же сказал он. Все засмеялись и проголосовали за мою кандидатуру.

13 марта 1985 года мне было присвоено ученое звание старшего научного сотрудника по специальности «Технология и переработка пластических масс и стеклопластиков». Начиная с 1972 года я вместе со своими коллегами участвовала в выставках в павильоне «Атомная энергия» на ВДНХ. Наиболее интересные разработки поощрялись медалями выставки, в наше время это была почетная награда. Я получила две серебряные и три бронзовые медали.

Наши разработки всегда отличались новизной, и Государственный комитет по делам изобретений регистрировал их как изобретения, а авторам выдавали свидетельства. Большинство этих идей внедрено в промышленность. После расчета эффективности от их применения авторы получали вознаграждение. Максимальная премия за одно изобретение была 20 000 рублей (для сравнения: автомобиль «Жигули» стоил тогда от 5000 до 7000 рублей). Такую сумму мы получили с Юрием Николаевичем после внедрения нашего грузозахватного устройства в Чернобыле: его использовали для дистанционной очистки кровель от радиоактивных загрязнений при ликвидации последствий аварии на ЧАЭС.

В 1975 году я вступила в КПСС. Сознательно, а не для карьеры. Мне нравилось, что на партсобраниях, куда приглашались и беспартийные руководители групп, и старшие инженеры, чаще всего обсуждались не политические вопросы, а выполнение тематического плана и производственные проблемы. В 1980-е годы меня избирали секретарем партийной организации отделения спецпокрытий. В 1985 году я была занесена в Книгу почета НИКИМТ. Это было престижно, нам даже выдавали свидетельства об этом.

Люди трудились в институте десятилетиями, потому что, во-первых, было интересно, во-вторых, о нас заботились. Квартиры, машины, хорошая зарплата, возможность заниматься научной работой – все это было. Мы гордились, что работаем в такой организации. Да, нам было запрещено выезжать за границу, однако нас это не смущало. Ездили по нашей огромной стране и столько всего интересного видели, что это с лихвой возмещало отсутствие возможности поехать куда-нибудь за рубеж.

Чернобыль как судьба

В 1986 году произошла катастрофа в Чернобыле. Весь институт работал на решение проблем, возникших на ЧАЭС. На нашем опытном заводе трудились в три смены, когда готовили оборудование для отправки на станцию. Более 2000 человек в НИКИМТ были задействованы для решения чернобыльских задач, 268 человек выезжали на ЧАЭС для ликвидации последствий катастрофы, и в основном это было в 1986 году, потому что именно наш институт являлся головным по монтажу «Укрытия». Не дожидаясь постановления правительства, наши специалисты во главе с Б.Н. Егоровым выехали в Чернобыль 9 мая.

Это наши специалисты первыми проехали на машинах ИМР вокруг четвертого блока для оценки обстановки, они же установили телевизионные камеры на работающих кранах и на крышах в условиях жестких радиационных полей. Опыт решения подобных проблем в институте уже был, потому что еще в 1957 году 64 наших сотрудника во главе с директором института Юрием Федоровичем Юрченко участвовали в ликвидации последствий аварии на ПО «Маяк». Тогда и зародился дух взаимовыручки в нашей организации. Поэтому разве мы могли остаться в стороне, когда случился Чернобыль?! И так во всем и всегда.

Я более подробно расскажу про Чернобыль, потому что он оставил огромный трагический след в моей жизни и жизни наших людей. Не хочу, чтобы об этом забывали! Не только о самой трагедии, обрушившейся на нашу страну, но и о людях, которые героически, в совершенно недопустимых для ведения работ условиях сражались с радиацией. Расскажу о тех работах, в которых мне пришлось принять личное участие.

Наша лаборатория занималась вопросами, вроде бы далекими от проблем, возникших при аварии на ЧАЭС. Но обстоятельства сложились так, что нашему коллективу пришлось участвовать в решении задач, поставленных министерством.

«Промокашка»

На одном из совещаний Юрий Федорович предложил специалистам подумать, как с кровель зданий, окружающих разрушенный реактор, дистанционно убрать выброшенные взрывом высокорадиоактивные обломки, пыль и куски графита. На первом этапе это была одна из главных задач, поскольку возводить «Укрытие» над разрушенным реактором при большом, в несколько тысяч рентген, радиационном фоне невозможно. Наземные работы проводились с помощью защищенной техники, а на кровлю машинного зала, куда выбросило множество обломков, такую технику не поставишь, так как крыша была изготовлена из профнастила и теплоизоляции, сверху покрытой рубероидом. Рубероид-то и горел, когда взорвался реактор, и это пламя пожарные тушили, чтобы оно не перекинулось дальше по кровле машинного зала, который объединял все четыре энергоблока. Пожарные спасли станцию дорогой ценой: все они погибли, получив огромные дозы радиации. Их наградили посмертно, а у их могил на Митинском кладбище в Москве каждый год 26 апреля собираются чернобыльцы, чтобы почтить их память.

Юрий Николаевич Медведев предложил для эксперимента нанести на кисть клей, забросить ее на крышу с помощью крана, а потом, когда клей затвердеет, снять ее со всем, что к ней прилипнет. Простая и замечательная идея. Мы начали работать. Из нескольких типов клея выбрали наиболее эффективный и не очень дорогой – фенолформальдегидный. Разыскали на складе малярные кисти, прикрепили их к обычной сетке-рабице, и получился клеевой захват. Мы нарекли наше детище «промокашкой». Протестировали устройство на земле, на крышах нашего института и соседнего предприятия «Энерготехпром», поскольку кровельные покрытия на них в какой-то мере идентичны крышам машзалов ЧАЭС. Примерно через неделю после получения задания мы уже докладывали о нашем варианте очистки кровель Юрченко. Идея ему понравилась. Потом продемонстрировали эту технологию представителям министерства и получили указание немедленно подготовить первую партию клеевых захватов (500 штук размерами 1 × 1 метр каждая), а также сформировать группу сотрудников для отправки на ЧАЭС.

В подготовительные работы включился весь отдел. Сразу возникло громадное количество организационно-технических вопросов, решать которые надо было незамедлительно. «Промокашки» изготовили в Котлякове на предприятии «Спецмонтажмеханизация». Для изготовления кистей приспособили хлопчатобумажные отходы («концы»), употребляемые на заводах в качестве обтирочных материалов. Также использовали двухкомпонентный клей марки Максимальная премия за одно изобретение была 20 000 рублей (для сравнения: «Жигули» стоили тогда от 5000 до 7000 рублей). СФЖ-300. Изделие получилось недорогим, и его можно было производить в больших количествах. В конце мая все отправились в Чернобыль, а в начале июня Ю.Н. Медведев, Е.М. Гольдберг и я прилетели в зону катастрофы, чтобы продемонстрировать наш метод дистанционной очистки кровель членам правительственной комиссии и получить добро на его использование.

Поселили нас в поселке городского типа Иванково, в доме отдыха «Строитель». Материалы, направленные из Москвы, уже прибыли и находились на базе «Сельхозтехники». Необходимое оборудование разыскивали по всему Чернобылю. Провели первые испытания, продемонстрировали нашу технологию начальнику управления строительства УС-605 В.П. Дроздову, начальнику оперативного штаба ГКАЭ А.К. Круглову. Мы были полны надежд, что в ближайшее время нам разрешат начать подготовку к очистке кровель от радиоактивных отходов. Нам дали добро. Оставалось решить, как клеевые захваты («промокашки») помещать на крышу и как их оттуда снимать. Надо было найти технику. Подходили только имеющиеся на площадке строительные краны «Демаг»; их было три, но все они были заняты на строительстве «Укрытия».

Было решено использовать вертолеты. Юрченко, который был в Чернобыле и входил в состав Правительственной комиссии по ликвидации последствий аварии на ЧАЭС, поддержал нас и обратился за помощью к военным, и они согласились нам помочь. Надо сказать, что вертолет оказался не очень удобным для таких работ, так как над крышей третьего блока располагалась вентиляционная труба высотой 75 метров и вертолет должен был летать и опускать клеевой захват, не задевая ее.

Нам разрешили первые полеты. Взлетать можно было только с полевого аэродрома, который находился в Чернобыле. Оттуда до ЧАЭС – 17 километров. Группой вертолетчиков командовал тогда заместитель начальника ОГ МО СССР по авиации генерал-майор Евгений Вихорев. Он нас очень поддерживал, особенно в первое время, когда не все ладилось из-за организационных и технических неувязок. Для работ готовили «промокашки» размером 4 × 4 метра. Сверху к ним присоединяли металлическую пирамиду с тросом, на конце которого крепили замок для отсоединения всей конструкции от вертолета в тот момент, когда он окажется над целью.

Проверили готовность. Кажется, предусмотрели все, но первый блин все же получился комом. Состав клея был рассчитан на жизнеспособность около 40–60 минут. На один клеевой захват площадью 16 квадратных метров необходимо было около 300 килограммов клея. Но сработал эффект массы, и отверждение началось уже в ванне в момент пропитки! Обидно было до слез. Вернулись на базу отрабатывать технологию.

Снова поле аэродрома. Наконец «промокашка», пропитанная клеем, извлекается из ванны. Дождь клеевых брызг. Вертолет уносит конструкцию к крыше третьего блока. В вертолете у смотрового окна вместе с наводчиком, который определяет место сброса, находится Юрий Николаевич Медведев. Группа на другом вертолете, в составе которой работают дозиметристы нашего института во главе с В.М. Дороховым, корректирует полет. По рации совместно определяют место сброса клеевого захвата. Вертолет зависает над кровлей, «промокашка» на 100-метровом тросе накрывает обломки на крыше, срабатывает замок, «промокашка» остается на кровле, а вертолет благополучно возвращается на аэродром. На следующий день готовим уже несколько клеевых захватов. Все идет удачно, захваты опускаются на крышу третьего блока в места наибольших скоплений обломков. Летчики, возвращаясь на аэродром, по рации требуют: «Лена, вари кашу!», чтобы, не заглушая моторы, взять следующую ношу.

Это в целом была очень рискованная операция, но пилоты с ней блестяще справлялись.

Однажды я упросила командира экипажа взять меня в полет. Обстановка такая: внутри вертолета все устлано свинцовыми листами, лежим на полу и смотрим в наблюдательное окошко, сделанное из свинцового стекла. Когда вертолет зависает над крышей, наблюдатель определяет место, корректирует маневры для точного сброса «промокашки» и дает команду на отключение замка. И когда «промокашка» легла на место, можно и по сторонам посмотреть.

Вертолетами было установлено 17 клеевых захватов общей площадью около 300 квадратных метров. Из них восемь спущено на скопление обломков с мощностью излучения более 200 рентген/ час. Через определенное время, когда клей застывал, набирал необходимую прочность и сцепление с крышей, «промокашки» снимали, прикрепляя к вертолетам трос с якорем на конце, которым и подхватывалась пирамидка на конструкции. Все вместе с налипшими обломками и кусками кровли отрывалось и сбрасывалось в завал четвертого блока. Часть захватов сняли вертолетами МИ-26, часть – краном «Либхер». Для двух последних захватов, пролежавших на крыше более 40 дней, потребовалось произвести предварительный отрыв с помощью БТР за трос, один конец которого был спущен на землю. Прикрепление троса к захватам на крыше выполнял Сергей Искандаров, инженер нашей лаборатории. Одетый в свинцовый жилет, он дважды ходил на крышу.

К сожалению, эти работы вскоре пришлось прекратить, поскольку вертолеты поднимали пыль и на рабочей площадке ухудшалась радиационная обстановка. Краны были заняты, применение всевозможных радиоуправляемых роботов как отечественного, так и зарубежного производства не дало результатов: они мгновенно вырубались в интенсивных радиационных полях. Попробовали применить гидросмыв, но он оказался эффективным только при удалении незакрепленных и слабо сцепленных с кровлей предметов. К тому же образовывалось большое количество жидких радиоактивных отходов, требовавших сбора и захоронения. Поэтому было принято решение о выполнении очистки кровли от радиоактивных обломков вручную, силами призванных в Чернобыль военнослужащих. Почему это произошло? Почему мы тогда не отстояли свою технологию? Всем было понятно, что, используя кран «Демаг», нашими «промокашками» можно очистить кровлю дистанционно, не облучая людей. Почему же их не использовали?

В Чернобыле сошлись две идеологии: дистанционный метод очистки по «безлюдной» технологии и сбор радиоактивных отходов вручную с привлечением военнослужащих и гражданских людей. Последнее стало возможным, так как начали прибывать воинские части, а насчет «промокашек» в Минэнерго сказали, что это хорошо, но долго, лучше использовать людей, которые выйдут на кровлю, возьмут по куску и сбросят в завал. А ведь был уже и приказ министра о выделении нам крана, чтобы мы могли обходиться без вертолетов, но этот приказ не был выполнен. Чистить крышу выходили 5000 человек. Где они сейчас? Трудоспособны ли, если живы?

Позже, в 1987 году, мы применили «безлюдную» технологию и убрали с машзала четвертого энергоблока все, что невозможно было снять вручную, потому что очень много радиоактивных отходов было погружено в битум.

Спустя время мы вернулись в институт. Но вскоре вновь потребовалась наша помощь.

«Слоеный пирог»

Параллельно со строительством «Укрытия» на ЧАЭС шли подготовительные работы к пуску первого, второго и третьего энергоблоков, приостановленные после аварии. Одна из задач, стоявших перед строителями, – замена кровель. Министерство энергетики на всех атомных станциях применяло сгораемую кровлю. После аварии и пожара стало ясно, что больше ее использовать нельзя, нужно менять. Сроки были жесткие. К решению этого вопроса привлекли различные строительные институты, в том числе и наш. И это был уже наш профиль.

Мы предложили изготовить кровлю по принципу слоеного пирога. Для теплоизоляции применили полимерпластбетон (этот пенопласт относится к классу трудносгораемых материалов), а снизу и сверху защитили его стеклотканью, пропитанной огнезащитной композицией на основе подвспененного жидкого стекла. Сделали фрагмент кровли, провели испытания. Все получилось. Докладываем Юрию Федоровичу, он нам в ответ: «Срочно выезжайте на ЧАЭС!»

И 1 мая 1987 года мы все той же командой – Ю.Н. Медведев, Е.М. Гольдберг и я – выехали на станцию. Совместно с УС-605 сделали на полигоне в Чернобыле стенд площадью 800 квадратных метров. При участии украинских пожарных провели испытания нашей конструкции кровли. Все в порядке! Заместитель начальника УПО МВД Украины С.А. Грипас был доволен: «Теперь за кровлю можно будет не беспокоиться: гореть так, как это было при взрыве, уже не будет». Собираем мастеров по кровельным работам, в основном это специалисты из московского треста «Спецхиммонтаж». Учим их на том же стенде, и уже в конце мая начинаются работы по замене кровельного покрытия на машзале третьего блока.

Сложность заключалась в большом объеме работ. Но и здесь появились эффективные решения: организовать приготовление огнезащитной смеси на ходу в миксере – автомашине со смесителем. На территории бетонозавода в Чернобыле в миксер загружали необходимые компоненты, и, пока машина шла до третьего блока ЧАЭС, готовилась смесь. Никакого больше специального оборудования не требовалось. Перед выгрузкой в массу добавляли отвердитель и вспениватель, перемешивали и разливали по канистрам, которые подавали на крышу. Там уже состав наносили на поверхность и разравнивали. И так все три блока площадью 38 000 квадратных метров. Летчики, возвращаясь на аэродром, по рации требуют: «Лена, вари кашу!», чтобы, не заглушая моторы, взять следующую ношу.

Эта работа длилась все лето 1987 года: сначала был машзал третьего блока, потом второго, первого и крыша здания ХЖТО. Как будто бы рутина, которая происходила рядом с разрушенным четвертым энергоблоком. Рабочие не выходили без дозиметров, показывающих, какую дозу они набрали за день. Это было лето, и радиационный фон на территории станции был еще значительно выше нормы. В замене кровли принимали участие в качестве технологов сотрудники нашего отдела: Е.Н. Осин, Т.С. Баженова, Н.В. Ляшевич, Л.С. Голубева, О.Ю. Панов, В.А. Артемьев. Мне тоже приходилось неоднократно подниматься на крыши для контроля работ.

О нашем методе дистанционной очистки кровли вспомнили в мае 1987 года, когда начались подготовительные работы для пуска третьего энергоблока. Между машзалами четвертого и третьего энергоблоков для понижения фона возвели стену. Надо было очистить кровли машзала и деаэраторной этажерки четвертого энергоблока, общая площадь которых составляла более 6000 квадратных метров. И вот для очистки машзала решили применить наши «промокашки».

Мы начали в июне. Сначала нужно было разобраться, что там, на крыше, оценить состояние поверхности. Лучше всего увидеть самим, потому был придуман не совсем безопасный способ мониторинга. На стрелу «Демага» подвешивали изготовленную в НИКИМТ кабину-«батискаф» из свинца весом 28 тонн, в которую помещались четыре человека. Кабину поднимали, она висела над крышей (ставить было нельзя из-за тяжести), открывали дверь, дозиметрист замерял фон и сообщал, на какое время можно выйти на кровлю. На одну из таких «экскурсий» отправился Медведев. Оказалось, что кровля очень гладкая, как асфальт. Ее залили специальными составами во время пылеподавления территории ЧАЭС, и вся эта масса превратилась в мощный монолит, который надо было сначала разрушить, а уж потом снять с помощью наших клеевых захватов. Юрий Николаевич за одну минуту – столько ему было отведено для пребывания на кровле – определил место, где можно начинать работы. Главное – сделать надрыв, а потом уж с этого места продолжать. Сделали первый заброс, поняли, что дело пойдет, и принялись отрабатывать технологию.

Итак, наша первая задача – дистанционно очистить крышу четвертого машзала площадью 4200 квадратных метров. Сделать это очень важно. Если у нас не получится, то кровлю будут чистить вручную, а это опять тысячи облученных людей.

Так как было принято решение пустить третий энергоблок к ноябрю 1987 года, время нас поджимало.

И вот забрасываем первые клеевые захваты. Отрыв почему-то слабый. Мы с Женей Осиным отправляемся на крышу в «батискафе» – посмотреть, что к чему. Кроме того, требуется сделать надрезы, чтобы было за что зацепиться. Выход на кровлю – только с разрешения дозиметриста, который с нами в «экспедиции». Он замерил фон, приоткрыв дверь, и дал разрешение на выход: каждому по 40 секунд. Вижу, что кровля похожа на лед, так как все залито ПВА. Сделали небольшие надрезы. Довольные, возвращаемся на землю. Утром забрасываем очередной клеевой захват – есть срыв! «Промокашка» идет с хорошей добычей. К ней приклеились куски рубероида и разный мусор. Теперь пойдет!

Клеевые захваты делали в виде длинных, более 15 метров, лент метровой ширины. В районе Чернобыля, около бетонного завода, для их изготовления организовали целый лагерь. Пропитанную клеем «промокашку» на грузовике подвозили к крану «Демаг», с помощью которого укладывали ее на кровлю в нужное место. Время и жара были нашими главными противниками.

Каждый день мы очищали от 10 до 30 квадратных метров кровли. Руководство на всех оперативках ругало нас за то, что мало успеваем, и говорило, что пора строить настилы и очищать вручную. К счастью, вмешался главный инженер УС-605 В.А. Охрименко. Вместе с военными и Женей Осиным руководители сходили на крышу и посмотрели на результаты работы. Все одобрили и обещали нам поддержку.

Для большей результативности нам дали бригаду конструкторов и других специалистов. Конструкторская бригада из Обнинского отделения НИКИМТ во главе с П.Г. Кривошеем разработала дистанционное устройство для резки кровли. На кровлю опускались «сани», на полозьях которых были закреплены специальные ножи. Также спроектировали и систему управления устройством. Кроме того, на крыше были установлены дополнительные телекамеры, изображение выводилось на мониторы, расположенные в вагончике на нашей площадке. Теперь мы контролировали укладку и съем «промокашек» в более безопасных условиях.

Работали мы, как и все, без выходных. Вставали в шесть утра, ложились в полночь. Было решено работать в три смены, запросили помощь из Москвы. Срочно нужны были технологи, так как следить за процессом и вводить изменения в состав компонентов в зависимости от погодных условий могли только специалисты, хорошо знающие свойства применяемых материалов. Мы своей небольшой командой уже выбивались из сил, когда наконец приехали Татьяна Баженова, Надежда Трофимова, Ольга Самыгина, Вера Львова, Олег Панов, Виктор Артемьев и Коля Ляшевич. Позже Евгения Осина сменил Виктор Юрченко.

Убедившись, какие большие площади мы чистим и какие при этом рентгены на снимаемых «промокашках», руководство УС-650 выделило больше людей и техники. Теперь у нас было два КрАЗа, два крана, два шофера, две ванны для пропитки, два крана «Демаг», периодически давали третий. Нас обеспечивали питанием в ночное время, выделили специально для нас автобус, установили телефонную связь с площадкой.

К 6 октября наша бригада сняла с крыши четвертого машзала практически все, что требовалось убрать. Потом стали убирать кровлю со здания ХЖТО; кроме того, «промокашками» заделывали щели в саркофаге. Этим занимались А.П. Сафьян, О.Ю. Панов и Е.Н. Осин, который после небольшого отдыха вновь вернулся на ЧАЭС. На нашу «промокашку» сверху прикрепляли брезент и такой конструкцией заклеивали щель. К середине октября все наши работы были закончены. Очистили крыши машзала четвертого энергоблока, деаэраторной этажерки, ХЖТО, заделали щели в «Укрытии» и очистили ряд площадок, прилегающих к машзалу. На площадку приехал главный инженер УС-605 В.А. Охрименко, поздравил всех с окончанием работ и вручил почетные грамоты.

Весь этот период специалисты из НИКИМТ работали с огромным энтузиазмом, особенно когда видели, что дело хорошо продвигается. Никто не сидел сложа руки. Те, кто был свободен от работы с клеевыми захватами, шли посмотреть, как обстоят дела с заменой кровель, не нужна ли поддержка. Если и там все было в порядке, помогали ребятам, которые занимались герметизацией саркофага. Поэтому мы и сделали эту работу, и ни один солдат больше не был отправлен на крышу для очистки.

То есть то, что нам не дали сделать в 1986 году, мы выполнили в 1987-м. Дистанционно было очищено свыше 6000 квадратных метров кровли, при этом было использовано 1495 клеевых захватов общей площадью 17 500 квадратных метров (бо́льшая часть крыш подвергалась очистке два раза и более). При этом уровень радиации был снижен во много раз. Во время выполнения работ на всех операциях было занято не более 15 рабочих в смену, не было случаев переоблучения участников работ выше установленной нормы в смену. Плюс была разработана и применена радиотелевизионная система управления технологическим процессом, что позволило исключить пребывание людей в зонах с повышенной радиацией.

Памяти друзей

В конце октября 1987 года, как и намечалось, был введен в эксплуатацию третий энергоблок. Уже ничто не мешало его работе, и в этом была и наша заслуга тоже – бригады из НИКИМТ и рабочих, которые нам помогали. Я с большим удовлетворением описываю эти события и со скорбью вспоминаю тех, с кем приходилось делить трудности тех дней и кого уже нет с нами. Прежде всего – директора института Юрия Федоровича Юрченко, скончавшегося в 1993 году на 63-м году жизни, нашего руководителя работ Юрия Николаевича Медведева, ушедшего на 64-м году жизни в 2001-м, старшего инженера нашей лаборатории Сергея Искандарова, многие годы мужественно боровшегося с болезнями… Сергей в 1986 году бесстрашно выходил на крышу третьего блока машзала, когда этого требовали обстоятельства. Он умер в 2004 году, не дожив до 55 лет. Елену Гольдберг, Татьяну Баженову, а также всех сотрудников НИКИМТ, которые устраняли последствия чернобыльской аварии и безвременно ушли, – всех помню.

Вернувшись из Чернобыля, мы продолжили свою плановую работу. В 1989–1990 годах были поездки на Лейпцигскую, Познаньскую и Будапештскую ярмарки, на проводимые «Интератомэнер О нашем методе дистанционной очистки кровли вспомнили, когда начались подготовительные работы для пуска третьего энергоблока. го» международные конференции, где мы выступали с докладами. Все складывалось удачно. Наши разработки готовы были приобрести в Польше, Германии, Финляндии. Но вскоре в стране резко изменились цены, и все приостановилось.

В 1991 году мы стали отдельной лабораторией НПЛ-38020, выделившись из НИКИМТ, а институт вошел в состав НПО «НИКИМТ». Медведев стал директором этого нового предприятия, а я – коммерческим директором. В 1995 году по состоянию здоровья я уволилась. В химической отрасли работать уже не могла, занялась литературной деятельностью. Стала рассказывать, писать о своих коллегах, их участии в ликвидации последствий аварии на ЧАЭС, о работе в атомной отрасли. Все это мне интересно, этим я продолжаю заниматься и по сей день. А в 2013 году мне предложили возглавить Совет ветеранов АО «НИКИМТ-Атомстрой», чему я также охотно уделяю время и внимание. Общение с ветеранами НИКИМТ и встречи в родном институте доставляют нам огромное удовольствие, так как для большинства институт стал вторым домом.

2020 г.

Владимир Савушкин «Альтернативы атомной энергетике нет и не будет»

Владимир Николаевич Савушкин. Вице-президент АО АСЭ – директор московского филиала АО ИК «АСЭ».

Я поехал работать в представительство внешнеэкономического объединения «Атомэнергоэкспорт» на Кубе в 1988 году, после окончания Академии внешней торговли. Был командирован сначала как сотрудник, а потом стал руководителем представительства. Пробыл там с семьей около шести лет. Конечно же, это большой период, и Куба оказала на меня и на моих близких большое влияние. Впечатления и воспоминания самые замечательные, мы просто влюблены в эту страну до сих пор. И не только моя семья, но и все мои друзья и коллеги, с которыми мы работали.

Помощь кубинским друзьям была главной задачей того времени. Очень активно помогало министерство, лично министр Виктор Никитович Михайлов, замминистра Евгений Александрович Решетников постоянно сам контролировал ход сооружения. Знаю, они тоже были влюблены в Кубу и приложили много усилий, чтобы все получилось…

Решетников поражал своей знаменитой работоспособностью и нас, и кубинцев. Он стал фактически другом Фиделя. Михайлов помогал на своем уровне – из министерского кресла и кремлевских кабинетов. Он, собственно, и взял на себя бо́льшую часть ответственности за все эти рискованные, но такие необходимые в то время для отрасли, для страны зарубежные проекты. Критика преследовала его, даже когда всем уже было понятно, что именно ядерный экспорт помог атомному машиностроению, проектным институтам удержаться на ногах во время стагнации отрасли и экономики. Но Кубу и Михайлов, и все мы выделяли как-то особенно. Мы были заражены неким «кубинским энтузиазмом». Работали, несмотря на сложный климат, жару. Даже перемещаться между зданиями стройплощадки под палящим солнцем было сложно. А как кубинцы работали на строительстве станции! Это просто герои! Нелегко им было, жили они в спартанских условиях, но справлялись и очень старались научиться профессии атомщика-строителя.

К сожалению, после развала Советского Союза не удалось возобновить финансирование проекта. Это печально. Все, кто там был со мной, мечтали продолжить работу, пустить АЭС, ведь оставалось совсем немного. Все, кого я знаю, Кубу просто обожали…

«Металлолом»

Ельцин обещал Фиделю дать деньги на пуск АЭС «Хурагуа», но Минфин и Михаил Касьянов в первую очередь все торпедировали. Мы в то время часто ездили в Минфин, общались с Касьяновым. И видели, какая там стена. Никакие доводы не действовали.

Стройка замерла. И когда исчерпалось терпение Фиделя по поводу российского финансирования, кубинцы приняли решение создать консорциум. Туда вошли мы, англичане, бразильцы, итальянцы и, конечно же, кубинцы. Провели годовой цикл переговоров, подготовили к подписанию все документы, но потом случилось неприятное событие. Кубинцы сбили частный самолет, нарушивший воздушное пространство, американцы заблокировали вообще все движения по АЭС «Хурагуа», и консорциум в лице зарубежных партнеров фактически разбежался.

Было обидно. Куба – прекрасная, дружественная нам страна, многое нас связывало. В Госкомитете по экономическим связям (ГКЭС) СССР, учредившем «Атомэнергоэкспорт», шутка даже такая ходила: «Вся Куба покрыта мелким слоем советской техники». Советский Союз там строил разные заводы, фабрики, комбинаты, в том числе по добыче и переработке никеля. Они в итоге достались канадцам, когда Россия не сумела поддержать Остров свободы.

Куба сильно развивалась тогда в промышленном отношении. Кроме нас там были и другие международные компании, и в этой связи ощущалась потребность в электроэнергии. То, что не получилось достроить АЭС (первый блок был готов на 90 %, второй на 50 %), было, конечно же, неправильно. Российская станция была для кубинцев чуть ли не единственным шансом обрести энергетическую независимость, сделать рывок в интеллектуальном и промышленном развитии. В итоге мы там потеряли свое влияние.

Позже, правда, когда Сергей Кужугетович Шойгу стал сопредседателем российско-кубинской комиссии, была попытка с нашей стороны возродить строительство. По поручению руководства были проведены переговоры в посольстве Республики Куба, мы собирались уже вылететь на остров. Но тут кубинцы признались, что они все поставленное и смонтированное оборудование продали на металлолом в Японию. Все, что там было. А там, я повторю, все уже было практически скомплектовано. Продали, когда устали ждать, когда поняли, что уже нет никакой возможности достроить…

Атомный рубеж

Я пришел в ВО «Атомэнергоэкспорт» из центрального аппарата Госкомитета по внешнеэкономическим связям, из Главного управления поставок. Моим руководителем в то время был Михаил Ефимович Фрадков, который позже, после слияния Минвнешторга и ГКЭС, возглавил Министерство внешнеэкономических связей. А еще тогда при Госкомитете было несколько экспортных компаний, которые, в отличие от Внешторга, занимались не только поставками товаров за границу, но и сооружением за рубежом различных объектов промышленного назначения. В частности, «Атомэнергоэкспорт» занимался атомными станциями, центрами ядерных исследований. «Технопромэкспорт», «Сельхозпромэкспорт», «Тяжпромэкспорт», «Нефтехимпромэкспорт» с другими объединениям ГКЭС занимались сооружением объектов и поставками соответственно профилю. Ну а когда распался Советский Союз, обрушилась экономика, из всех этих компаний самой жизнеспособной оказался «Атомэнергоэкспорт». Остальные же почти все после потери госмонополий на внешнюю торговлю потихоньку распались. Правда, долгожителем оказался еще и «Технопромэкспорт», который и сейчас продолжает работать. Однако он, в отличие от наследника «Атомэнергоэкспорта» – «Атомстройэкспорта», монополистом не стал.

История ВО «Атомэнергоэкспорт», потом АО «Атомстройэкспорт», Инжинирингового дивизиона, конечно, поразительна. Наша компания – стойкая крепость российской промышленности и науки в послереформенные годы. Ведь в 1990-е сооружение атомных станций в России в принципе прекратилось. Предприятия, изготавливающие и конструирующие оборудование для атомных объектов, стояли практически без заказов. Какие-то разваливались, другие были приватизированы. Только «Атомэнергоэкспорт» не сдавался – боролся, потому что верил в будущее, в атомную цивилизацию России, всеми силами пытался сохранить взаимоотношения с зарубежными партнерами. В этом, конечно, была огромная заслуга руководителя, Виктора Васильевича Козлова. Чтобы выжить, не допустить гибели компании, занимались всяким бизнесом – вплоть до закупок и продажи нефти. Но, безусловно, старались делать упор на интеллектуальный продукт.

Я, например, после окончательного провала кубинской программы работал по программе европейской помощи ТАСИС. Договаривались с европейскими партнерами о финансировании модернизации российских блоков. А потом прорезались Иран, Китай, Индия. Если бы не продержались в сложный период, не сохранили компанию, кадры, то, конечно, и невозможно было бы подписать эти контракты, провести сложнейшие переговоры и убедить иностранного заказчика, что есть еще порох в пороховницах. Я стал заниматься Китаем, поставками оборудования на Тяньваньскую АЭС.

Ну а сейчас уже, конечно, у нас такой объем заказов, что дай Бог нам со всем этим справиться. Но мое глубокое убеждение – атомная отрасль сумела пережить этот тяжелый период во многом благодаря атомно-энергетическому экспорту. Не будь первых заказов Китая, Ирана, Индии, наверное, все бы у нас закончилось с атомной энергетикой или по крайней мере мы бы серьезно уступили свои передовые позиции в этой области. Зарубежные заказы спасли от развала такие гиганты, как Ижорские заводы, «Силовые машины», «ЗиО-Подольск» и, конечно же, «Гидропресс» и АЭПы.

И стоит отметить, что, несмотря на определенные проблемы в промышленности в то время, «Атомстройэкспорт» обеспечил китайские блоки поставками оборудования с опережением контрактных сроков.

А потом появился Сергей Владиленович Кириенко, который, собственно говоря, окончательно переломил ситуацию в отрасли. Пошло финансирование по российским станциям, расширились взаимоотношения с зарубежными партнерами. Видя потенциал отрасли, поддержку ее со стороны правительства, к нам стали обращаться за содействием в развитии атомных отраслей многие страны. Открылось новое дыхание, начались переговоры, в которых Кириенко, надо отдать ему должное, всегда успешно подводил черту. Результатом были новые контракты с разными странами.

В сердце джунглей

В Бангладеш мы заходили долго, трудно. Кредит на подготовительный период Минфин дал, обязав определить за три года параметры и стоимость АЭС. И мы вместе с партнерами разбирались, сколько нужно денег для того, чтобы построить там, в джунглях, на берегу Ганга, или, как эту реку называют в Бангладеш, Падмы, первый в стране объект атомной энергетики. Все наши восточные проекты до этого осуществлялись на океанском и морских побережьях. А этот – глубоко на материке. Как будет с почвами, с сейсмикой? Ведь Гималаи недалеко…

Для всех соответствующих исследований потребовалось время. При этом вдохновляло то, что у самих бенгальцев было огромное желание строить АЭС, создавать атомную энергетику. Это было в планах еще отца нации Шейха Муджибура Рахмана, который мечтал превратить Бангладеш в процветающее государство, свободное от голода и нищеты. Сегодня его мечты – в том числе об атомной энергетике – воплощает в жизнь его дочь, премьер-министр страны Шейх Хасина. Она удачно консолидировала все силы и средства – благо, деньги у них есть. И на этот их интерес живо откликнулся «Росатом», в частности Николай Николаевич Спасский. Его персональная заслуга в том, что он их убедил: мечты, даже самые смелые, воплощаемы, особенно с таким партнером, как Россия. Да они и сами, конечно, понимали, что лучше нас сегодня нет. Конечно же, им захотелось присоединиться «Атомэнергоэкспорт» не сдавался – боролся, потому что верил в будущее, в атомную цивилизацию России, всеми силами пытался сохранить взаимоотношения с зарубежными партнерами. к ядерно-энергетическому клубу, потому что потребность их развивающейся промышленности в электричестве огромна.

Они решились, несмотря на трудности, которых немало, и одна из них – недостаток кадров. Это в Бангладеш действительно проблемный вопрос.

Достаточно сказать, что фактически все переговоры по генеральному контракту вел один человек. Вокруг него какие-то люди менялись, но по большому счету это была работа «в одно окно». И мы здесь работали не так, как привыкли это делать в других странах, где контракт обсуждается большим количеством рабочих групп, десятками специалистов, либо с приглашением консультантов. Здесь этого не было. Аналитиков они не привлекали, да и не хотели никого, кроме нас, привлекать. Поэтому мы работали с уполномоченным правительством человеком, который сейчас занимается вопросами реализации проекта, – доктором Хасаном. Это, конечно, заняло время.

Альтернатива

Наши прямые конкуренты сейчас придерживаются тренда «не строить самим». То есть все хотят идти по линии оказания технического содействия, как мы это делаем в Индии и в Китае. В принципе, это значит продать проект, а потом осуществлять авторский надзор за строительством и обеспечивать поставку оборудования. Все потому, что последние примеры наших конкурентов были не очень удачны. Проблемы французского проекта в Финляндии – АЭС «Олкилуото» – яркий пример потери в определенном смысле квалификации. Сейчас, насколько я знаю, индийцы ведут переговоры с американцами, но те говорят: «Стройте сами, а мы вам будем документацию и оборудование поставлять». В общем, такая тенденция имеет место.

Но особо подчеркну вот что: несмотря на то что мир и форматы сотрудничества меняются, альтернативы атомной энергетике нет и не будет. И рано или поздно это поймут и те страны, которые по ошибке или политическим мотивам отказались от мирного атома, отказались, по сути, от самого будущего. Да, едешь по Западной Европе – там огромное количество ветряков, солнечных батарей. Но они занимают колоссальные площади, а каков выхлоп? Они не позволяют закрыть потребности страны, особенно если она имеет высокоразвитую промышленность, транспорт, инфраструктуру… Поэтому еще раз: альтернативы атому пока нет.

2020 г.

Лариса Мирончик «До встречи, Куба!»

Лариса Мирончик. Председатель Совета ветеранов АО АСЭ

Куба, Фидель Кастро – это наша юность. Когда Фидель первый раз приезжал в Москву, мне было шестнадцать лет. На Кубе в ту пору совсем недавно, буквально только что, произошла революция. И, помню, Фидель с первым секретарем ЦК Никитой Сергеевичем Хрущевым устроили митинг на стадионе в Лужниках. Люди стояли даже на футбольном поле.

Вскоре я окончила школу и поступила на вечернее отделение энергетического факультета Всесоюзного заочного политехнического института. Параллельно работала в институте «Теплоэлектропроект», занималась проектированием тепловых станций в Народной Республике Болгария, в Пакистане, в СССР.

В 1972 году, уже после Карибского кризиса, Кастро снова приехал в Союз – по серьезным экономическим вопросам. Министр энергетики и электрификации СССР Петр Степанович Непорожний предложил ему посетить Нововоронежскую АЭС: там тогда уже работал третий и строился четвертый энергоблок – с ВВЭР-440. И вот Фидель поехал в Нововоронеж. Все энергетики Советского Союза с замиранием сердца следили, чем это закончится, какое впечатление произведет на лидера кубинской революции наша первая большая атомная станция. Она впечатлила, да как! Так, что в 1975 году Непорожний подписал соглашение о строительстве на Острове свободы первой атомной станции. В 1978 году заключили контракт на технический проект АЭС с двумя реакторами ВВЭР-440, а в июне 1979-го на Кубу отправилась первая бригада проектировщиков и поставщиков, в которую была включена и я.

Летели 22 часа через Марокко. Долгий путь, и вдруг – Гавана! Лазурное море, голубой небосвод, океан, пальмы и много фруктов. Из столицы нас отвезли в поселок Хурагуа, расположенный на берегу Карибского моря, неподалеку от города Сьенфуэгос и примерно в 250 километрах к юго-востоку от столицы. Там под площадку АЭС было отведено даже не поле, а большое плато, густо заросшее мурабой – кустами колючек высотой в человеческий рост. Мы в сопровождении кубинцев пробрались через эти тернии и оказались на лужайке, посреди которой росла кокосовая пальма.

– Здесь будет ось первого реактора на Кубе, – гордо сказали нам кубинские специалисты.

Около будущей оси нас встретил посол СССР на Кубе Виталий Воротников. Мы, робея, держались скромно, даже боязливо, но Виталий Иванович к нам отнесся очень доброжелательно, показал домики, где мы будем жить, а после, уже в посольстве, стал рассказывать о Кубе. Нам сразу же подали холодный свежевыжатый апельсиновый сок, и так это было необыкновенно после палящего солнца. Казалось, более дорогого подарка нельзя было сделать. Но, как ни странно, на Кубе по-настоящему ценным считается стакан холодной воды.

Поездки на Кубу стали частью трудовых будней. Постепенно мы согласовали графики строительства, монтажа, поставки оборудования. Сначала поставляли оборудование для «стройдвора» (так скромно именовалась огромная строительная база с мастерскими, станками, большими БелАЗами, МАЗами, строительными кранами – все из Советского Союза). И еще были наши советские «джипы» – газики, уазики. Надо сказать, они на экспорт делались очень симпатичные и модернизированные.

Праздник, который всегда с тобой

Закипели строительные работы, они тоже вскоре стали привычными, но, что удивительно, то ощущение праздника, которое мы испытали в первый приезд на остров, так и оставалось на протяжении всего времени сооружения АЭС «Хурагуа».

Были, конечно, и трудности. Так, например, бетон, который заливали в плиту основания реакторного здания, уходил в карстовые поры и полости местной породы. Два года мы лили бетон в фундамент, забетонировали это плато, наверное, до центра Земли.

Бо́льшую часть времени кубинские строители работали в две смены по 12 часов. Только летом, в пятидесятиградусную жару, трудилась одна смена по восемь часов. Работы шли довольно-таки быстро. А вот на этапе поставки оборудования возникло немало проблем. Все электрическое оборудование на Кубе рассчитано на 60 герц – наследие американской инфраструктуры. Это создавало дополнительные сложности для наших поставщиков, так как электрическую его часть приходилось переделывать. Какое-то оборудование разрабатывалось заново.

По контракту мы в основном поставляли оборудование только советского производства, однако часть номенклатуры атомного оборудования в СССР не производилась. Тем не менее ряд заводов справлялся с поставленными проектировщиками задачами. Были и другие сложности, в частности проектные. Так, расчетная температура охлаждающей воды была 28 градусов, температура же воды в Карибском море, как оказалось, не опускалась ниже 30 градусов, и это влияло на КПД станции и другие проектные показатели.

«Хураговка»

Работать было сложно еще и потому, что у нас не было ни телексов, ни факсов, никакой, по сути, телефонной связи. Бывало, сутками сидели у телефона, чтобы связаться со стройкой на Кубе или с Москвой. Для советских специалистов был построен большой поселок «Хураговка», как они ласково его называли, а командировано было на Кубу около тысячи советских специалистов с семьями. Они-то и стали нашей курьерской связью.

Станция строилась, начинялась оборудованием, которое монтировалось и налаживалось. В объединении «Зарубежатомэнергострой» работу по Кубе в качестве заместителя председателя возглавлял Александр Константинович Нечаев – человек огромного мужества, энергии, терпения, энтузиазма, не говоря уже об опыте сооружения финской АЭС и технической осведомленности. На его плечах лежали важные задачи, а для их решения необходимы были еще и физическая сила, и ум, и здоровье.

Весом был вклад и начальника нашего объединения Эдуарда Аркадьевича Акопяна. У него было очень много объектов в разных странах, и поэтому он полностью не мог все свое внимание уделять сооружению АЭС «Хурагуа». Однако он участвовал в решении многих вопросов, неоднократно посещал с делегациями строительство, а несколькими годами раньше жил на Кубе и непосредственно руководил строительством ТЭС в городе Мариэль.

За эти годы на Воронежском и Запорожском учебных комбинатах было подготовлено более 1500 кубинских специалистов по монтажу оборудования для АЭС и около 700 – по эксплуатации АЭС. Специалисты со всех заводов и институтов обеих стран с огромным энтузиазмом и любовью строили АЭС «Хурагуа». Особенно запомнилось, что именно кубинским энтузиазмом были охвачены не только наши люди, но и специалисты других стран: так, из Болгарии неоднократно направлялись спецотряды для работы на этой станции.

Фидель

Стройку контролировал сам Фидель. Раз или два в квартал он появлялся на площадке – и всегда совершенно внезапно. Прилетал на вертолете, доезжал до площадки с эскортом военных джипов, вбегал на второй этаж. Совещался недолго, не больше получаса, потом быстро спускался по лестнице. Он еще бежал по ступеням, а джипы уже трогались с места, и, догоняя машины на ходу, он запрыгивал в головной джип и брал наперевес автомат. В 60 лет!

Да, на Кубе каждый день – праздник. Казалось бы, почему каждый день? Вроде все работают – и все равно. Все улыбаются, и мужчины обязательно говорят женщинам комплименты. Это все солнце, это оно дает очень большую энергию, какую-то радость, Есть круг людей, которые очень верят, что если не эта, то другая атомная станция на Кубе обязательно будет построена. гормон счастья. И еще интересная встреча, уже последняя, была у нашей делегации в 1992 году в Доме правительства в Гаване.

Фидель появился на приеме в резиденции неожиданно, как и всегда. Уже приступали к десерту на ужине – и вдруг откуда ни возьмись вырастает его фигура с охраной по периметру. Я начала доставать из сумочки помаду, очки. За моей спиной сразу выросла фигура карабинера. Это как команда «Не шевелиться», и я замерла, слушала только. Фидель сел за стол перед Евгением Александровичем Решетниковым – он тогда в качестве замминистра курировал стройку и возглавлял нашу делегацию. Очень интересный был разговор: о надежде, доверии, о том, что все стараются, работают, и вот-вот, вот уже… Станция почти готова, надо приложить еще усилие. Никаких не было сомнений, что все это будет воплощено в жизнь и АЭС даст первый ток.

Но мы не успели одолеть современную систему автоматизации станции, так называемую АСУ ТП. Сначала мы работали с чешской стороной, а потом переключились на немецкую Siemens, и на это ушли годы и большие средства. Станция у нас была уже практически готова, а этой системы все не было.

Выстрел на взлете

И этот великолепный объект АЭС «Хурагуа», который был сильно модернизирован по сравнению с финским проектом АЭС «Ловииса» и в котором уже учитывался опыт чернобыльской аварии, был законсервирован. В СССР началась перестройка, все платежи стали осуществляться в конвертируемой валюте. Видимо, это условие кубинская сторона принять не могла. Они и раньше получали кредиты под разные объекты строительства, а расплачивались сырьевой продукцией, например, сахаром, да и вообще считали, что мы оказываем им безвозмездную братскую помощь. До этого СССР им построил несколько тепловых станций на кредитных условиях, а вот атомной станции не повезло – наступили другие времена.

Мы долго надеялись, что все это будет возобновлено, но чаяния наши не сбылись.

Вообще, есть круг людей, которые очень верят, что если не эта, то какая-то другая атомная станция на Кубе обязательно будет построена. Современным странам развиваться без АЭС нельзя.

В 2018 году Россия и Куба подписали Меморандум о стратегическом партнерстве в развитии и применении облучательных технологий.

2019 г.

Александр Зайцев «Вспоминали Кубу, и нас охватывала ностальгия»

Александр Зайцев. Главный специалист Управления по строительству Ленинградской АЭС-2 АО АСЭ

Конкуренция среди желающих поехать на Кубу была очень высокая, отбор шел и по партийной, и по производственной линии. Я был начальником отдела и оказался в числе счастливчиков. Было это 9 мая 1990 года. Командирование на Остров свободы в День Победы – мне показалось это очень символичным.

В то время прямых рейсов до Гаваны еще не было. ИЛ-86 летел в Гавану с двумя посадками: в ирландском Шенноне и в канадском Гандере на острове Ньюфаундленд. Общее время полета от Москвы до Гаваны составляло примерно 18 часов.

Прилетели, открылись двери самолета. И мы думаем: наконец-то вдохнем полной грудью нормального свежего воздуха, а не того, что надоел уже в пути. И каково было мое разочарование, когда я вышел на трап, вдохнул – и почувствовал себя как в предбаннике. Правда, это состояние быстро прошло.

Два дня мы жили в Гаване – нам дали время на акклиматизацию. От того пребывания в кубинской столице в памяти остался сладкий вкус манго да и всей кубинской кухни. Ром и табачные изделия – и те были сладковатыми, поэтому мы курили сигареты, привезенные из дома. И особенно ярко вспоминаются флаги и плакаты, которые были, казалось, везде. «Patria o muerte» – «Родина или смерть», «Huntes i adelante» – «Вместе и вперед». Такими были лозунги того времени.

Через два дня нас с чемоданами и всей нашей утварью посадили в автобус, и мы поехали из Гаваны до Хурагуа. Это примерно 250 километров от столицы на восток по их центральной трассе «Аутописта». Дорога построена еще американцами и тянется через всю Кубу на 2 000 километров. Тогда из окошка автобуса я впервые в жизни увидел своими глазами тропики: кокосовые пальмы, деревья с плодами манго, гуайяву, бананы, ну и, конечно, апельсины и мандарины. Земля была устлана так называемой мурабой – зеленой травой с острыми колючками. А без травы почва красноватая.

По приезде в поселок, расположенный километрах в восьми от АЭС, нас разместили в гостинице «Ательере». Это два больших корпуса для несемейных специалистов. Меня поселили в одноместном номере с кондиционером, ванной и кухней с плитой. Имелся даже балкон, но вместо стекол, как почти везде на Кубе, были только жалюзи и сетка от очень крупных комаров, если судить по величине ячеек.

Комары на Кубе оказались интересными, хотя и обычного размера. При свете их не видно и не слышно, но как только выключишь электричество, они начинают пищать и кусаться, и никакие цветочные одеколоны из Москвы их не отпугивают. Причем от укуса кубинских комаров очень сильно воспаляются руки, особенно у людей, непривычных к таким испытаниям. И по красным рукам можно было легко определить, кто приехал недавно. От укусов помогало только кубинское средство роха – ярко-оранжевая мазь.

Разумеется, сетка не пропускала жуков, но они проникали внутрь жилища через открытые двери комнаты и балкона. Черные и крупные, они носились по комнате, и поначалу я думал, что это летающие тараканы, но оказалось, что это кукарачи – «братья» наших майских жуков.

Тропики

Работали мы пять дней в неделю. Утром за нами приезжал автобус-пазик. В нем у каждого было свое место; я этого не знал, поэтому в первый день сел на ближайшее незанятое сиденье. Потом мне объяснили, что поближе к кабине садятся старожилы, а новички устраиваются на оставшиеся свободные места – таковы неписаные правила. «А если не успеваешь на автобус или он просто не пришел, добираешься как можешь, всеми видами наземного транспорта», – сообщили мне дополнительно.

Интересно, что простых кубинцев на АЭС не возили на автобусах, как нас: для них были изготовлены большие квадратные закрытые конструкции из железа, которые крепились к МАЗам и КРАЗам. Кубинцы называли их «бутейа», то есть «бутылки». В них было всего несколько окошек, и если поутру в таких «удобствах» еще можно было преодолеть восемь километров до площадки, то к вечеру там невозможно было дышать от жара раскаленного металла. Иногда нам приходилось ездить и на них.

Коллектив Ленинградского АЭП был очень дружный, мы сразу перезнакомились. Назову своих коллег и друзей: Борис Мельник, Виктор Герасимов, Николай Уткин, Валерий Ионов, Геннадий Майоров, Аллан Кисатаев, Евгений Мулык, Евгений Головин, Виктор Мосейко, Владимир Рябов и другие. Всего же в авторском надзоре Ленинградского АЭП было более 20 человек. В АЭП имелись все направления, в том числе и мое, которое было очень востребованным, так как влажный тропический климат и морская атмосфера требовали особых способов антикоррозионной защиты оборудования, особенно из нержавеющей стали. Необходимо было сохранить это оборудование на периоды хранения, монтажа и ПНР. Надо было также следить за выполнением строймонтажных работ, выдавать рекомендации, разъяснения по выполнению антикоррозионных и специальных работ.

Так, например, пришлось отстаивать перед руководством стройки, Владимиром Филипповичем Дудником, да и перед ЗАЭС, требования по антикоррозионной защите заводского оборудования. Фирма «Свердловхиммаш» изготовила для системы безопасности блочную спринклерную установку из нержавеющей стали, что в тропическом климате требует особой защиты. И мне пришлось заложить для углеродистой стали комбинированное покрытие: металлизацию алюминием с перекрытием в несколько слоев эпоксидной эмалью ЭП-525. Это было сделано, объемы были приличные. Разрабатывались решения по защите от хлоридов воздуха нержавеющих облицовок баков спецкорпуса. Кроме того, я настаивал на том, чтобы делать сварной шов конструкций из нержавеющей стали сплошным, а не прерывистым, согласно нормативам, как это было выполнено фирмой, так как при дезактивации вся радиация могла скапливаться именно здесь. И вот благодаря поддержке нашего металлиста Виктора Герасимова, начальника участка Геннадия Владимировича Гапонова (потом работал начальником Управления «Севэнергоизоляция» в Санкт-Петербурге) удалось это решение отстоять. Геннадий Владимирович вообще очень толковый человек, на первых порах он меня опекал и учил тонкостям работы на Кубе: как строить взаимоотношения с кубинцами, с кем общаться. Черные и крупные, жуки носились по комнате, и поначалу я думал, что это летающие тараканы, но оказалось, что это кукарачи – «братья» наших майских жуков.

Наша страна оказывала содействие в сооружении АЭС в полном объеме, из СССР было свыше 500 человек специалистов. Кубинцы в основном занимались строительными, подсобными работами, но были и специалисты в моей области.

С кубинской стороны у нас были так называемые контропары, и я работал с цехом кубинских химиков. Общались в основном на русском, они его знали, потому что перед строительством прошли полугодовые курсы в Воронеже, где учили русский язык и изучали все требования, которые предъявляются к оборудованию. Некоторые наши товарищи тоже заранее готовились к этой поездке и проходили языковые курсы в Союзе, но я и многие другие приехали на Кубу неожиданно, поэтому нам пришлось поступать на организованные для нас трехгодичные вечерние курсы по испанскому языку. Проходили они в средней школе, в которой учились дети наших специалистов. Наша преподавательница по имени Валькирия по-русски ничего не знала и учила нас, как первоклассников: показывала карточки с предметами и называла вещи по-испански. Мы же усваивали, как это звучит и пишется. Интересно, что многие потом признавались: мол, ходили на курсы только для того, чтобы посмотреть на нашу Валькирию, пообщаться с ней. Она была мулатка, в самом расцвете сил и необычайной красоты. Хотя среди наших контропар тоже были красивые кубинки.

Период эспесиаль

На первое время нас снабдили продуктами, потом вручили карточки (торхеты), потому что в это время на Кубе уже начался эспесиаль – особый период, когда действовало ограничение на приобретение тех или иных продуктов. По торхетам, в которых по дням отмечалось, что ты взял на месяц, отовариваться надо было в местном магазине. Нам выдали сразу полный набор продуктов на месяц: хлеб, молоко, воду, мясо, асете (растительное масло), рыбу, кофе, сигареты, консервы – наши и кубинские. Помню, наши банки с тушенкой были промасленные, явно из какого-то стратегического запаса.

А еще раз в месяц нам выдавали целых шесть бутылок рома по 0,7 л. Многие из нас очень удивились – для чего ром в таком количестве? Оказалось, для акклиматизации и чтобы не пристали разные болячки, в том числе по гастрологии. Ром предписывался для профилактики и дезинфекции на ночь грамм по 50–70. Кое-кто из наших товарищей, конечно, не соблюдал предписания врачей, и ром у них кончался через неделю после получения.

По приезде на площадку нас предупреждали, что вода для питья довольно жесткая и что ее нужно кипятить. Поначалу мы не поняли, для чего это нужно. А когда начали кипятить, увидели, что оседает много хлопьев. Потом у нас появились специальные емкости, в которых мы хранили кипяченую воду и уже из нее варили суп, предварительно процедив воду через несколько слоев марли. Марля тут была дефицитом, и ее нам привозили из Москвы.

Никто нас не предупредил, как хранить на Кубе сыпучие продукты. Я, например, все ставил в подвесные полки, как дома. И вот однажды решил сделать горчицу по собственному рецепту. Открыл, а в пакете – одни остатки. Причина была простая: муравьи. Они подворовывали все сыпучие продукты. Так же было и с манкой, и с сахарным песком. Если на стенах есть дорожки, тропы – значит, муравьи воруют. После я уже хранил такие продукты в холодильнике, но ведь все туда не поставишь – емкости не хватит.

Когда в 1992 году нас переселили из «Ательеры» в квартиры, возникли неприятные моменты: внутрь стали проникать крысы. У нас с водой всегда было тяжело, только в определенное время наполнялись бачки, которые стояли на крышах домов. И, конечно, вода уходила очень быстро – на стирку, на готовку, на душ и так далее. Поэтому бачки нередко пустовали. Крысы карабкались по сточному стояку и проникали в жилище через обратный клапан унитаза. Потом мы выяснили, что такая возможность у грызунов появилась из-за того, что у сточных люков были сдвинуты решетки. Когда их поставили на место и закрепили, крыс в квартирах не стало.

Отдых

Суббота и воскресенье – выходные дни. Обычно заранее определялся маршрут поездки: Гавана, Варадеро, Тринидад или СантаКлара, Плая-Хирон, горы Эскамбрайя и другие. Конечно, на экскурсии была очередь.

В Гаване побывали, например, в Капитолии, он похож на американский. После революции там открыли музей, билет в него стоил 20 песо ($1). На стадионе под Гаваной мы смотрели Панамериканские игры. Побывали и в музее Эрнеста Хемингуэя. Эрнесто – так на испанский манер звучит имя писателя. Видели библиотеку, усыпальницу кошек, обсерваторию с телескопом, где бывал сам Фидель. Это запечатлено на одном из фото: два приятеля, Фидель и Эрнесто, пьют из больших бокалов сербесу – местное пиво. Ну и, конечно, постояли на капитанском мостике знаменитого катера «Пилар», который находится на территории музея, покрутили штурвал. Наша преподавательница по имени Валькирия по-русски ничего не знала и учила нас, как первоклассников.

Были вылазки и на всемирно известный курорт Варадеро. Океан, огромный белопесчаный пляж, изумрудная чистая вода. Там в основном всегда отдыхали иностранцы, им по карману было это дорогое удовольствие.

Некоторые из наших, кто был при машинах, выезжали на Атлантику за лангустами, имея специальное разрешение. Лангусты вроде омаров, крупные, похожи на наших раков, но мясо по вкусу напоминает куриное. Мне его как-то подарили, я сварил, заморозил и даже довез до Москвы.

Поначалу перед всеми поездками надо было писать письменное заявление, а после августа 1991 года это правило отменили и можно было свободно уезжать в районный центр Сьенфуэгос, что означает «Тысяча огней». Мы обычно добирались по заливу на баркасе, который доставлял до места за 30–40 минут. Ездили посмотреть город, народ, сходить в шопы (по-испански – «тьенды»), куда пускали только по спецпропускам, выдаваемым иностранцам, нам в том числе.

В Сьенфуэгосе мы могли позвонить домой. Правда, минута разговора стоила $5, но когда необходимо было поздравить близких с Новым годом, днем рождения, мы звонили. Определенные трудности были связаны с разницей во времени – восемь часов. Если, допустим, в Москве уже конец рабочего дня, то у нас там – еще утро. Письма доходили недели за три. Когда кто-то летел в Москву, письма отправляли с ним.

Телевизор в поселке показывал только два канала: центральный «Ребельда», по которому, как правило, все вечера демонстрировали бейсбол (кубинцы – чемпионы мира по этому виду спорта), и вещание местной телевизионной станции. Мы сами делали антенны, направляя их на телецентр в Санта-Кларе, и тогда получали более-менее четкую картинку. Все, конечно, транслировалось на испанском, изредка – с титрами, в основном английскими. Я чаще всего смотрел сериалы. Что интересно: через год, будучи в отпуске в Москве, обнаружил, что и у нас идут те же сериалы, например «Девушки из песка», знаменитая «Санта-Барбара» и другие.

Новый год по московскому времени у нас было принято встречать на берегу залива. Собирались все с семьями и часам к трем по местному времени располагались недалеко от специально выстроенной сауны, где был банкетный зал, холодильник, посуда. Московские куранты били здесь в 16:00. А по кубинскому времени Новый год праздновали обычно дома. Один раз, правда, вывели на улицу музыку от киноустановки и праздновали все вместе на просторе. К нам присоединились и кубинцы: начальство, специалисты, рабочие. Было весело.

По другим праздникам – 1 мая, 26 июля (День национального восстания) – у кубинцев в поселке играла музыка, танцевали ламбаду. Приезжала поливальная машина, и из нее раздавали-разливали сербесу. Обычно кубинцы приходили с ведрами, и туда продавцы подкидывали льда – как бы заботясь, чтобы было похолоднее, на самом же деле просто разбавляя пиво. А вот карнавалы ежегодно проходили только в Санта-Кларе, Сантьяго-де-Куба и других крупных городах.