Иван Калиничев
Девочка из шара
I
Глава, которая могла бы стать последней
Человек – занятная зверюга. Один, к примеру, поскользнулся на ровном месте, и – хлоп! – темечком о землю. Был человек – и нет человека. А вот другой получил удар шаровой молнией – и ничего, выжил. Только брови с ресницами выгорели начисто.
Или вот, помню, у нас, в летном училище, был случай. Один курсант заснул на подоконнике пятого этажа, выпал из окна и приземлился лицом на торчащий из земли металлический штырь. Железка пропорола ему челюсть и вышла наружу над самой макушкой. И ничего – живехонек. Нет, само собой, была еще операция и долгий период восстановления, но после больнички он чувствовал себя очень даже неплохо. То и дело хвастался, что у него в роду все такие везучие.
Но везение – штука переменчивая.
Живой пример тому я – Вук Обранович, больше известный как Проныра. Кем я был? Фартовым мошенником и любимцем женщин. А кем стал? Жалким водовозом, вкалывающим за гроши на задворках Вселенной.
Кстати, прямо сейчас, когда мою голову посетили вышеизложенные мысли, в мою грудь направлены два мушкетных дула. Владельцы оружия – пара косматых отморозков – не сводят с меня глаз и свирепо ухмыляются. И все идет к тому, что скоро я стану мертвым водовозом.
Я зажмуриваюсь, и перед моими глазами проносится вся моя жизнь. Ведь именно так случается в предсмертные секунды, не правда ли? Я вижу все то и хорошее, и плохое, что со мной было. Детство, юность, зрелость…
Боюсь ли я смерти? О, нет. Глупо бояться того, что неизбежно. Хотя нет, вру. Меня пугает сам процесс умирания, который может быть долгим и мучительным.
Я отчетливо помню тот день, когда впервые увидел человека, умирающего в тяжелейших страданиях. Этого бедолагу подстрелил Циклоп. Тогда мы несли дежурство на караульной вышке и вдруг увидели какого-то субъекта, который направлялся в нашу сторону. Мужик был явно не в себе. Походу, сильно перебрал с самогонкой. Иначе как объяснить то, что он средь бела дня, в одиночку собирался атаковать наш Форт? На наши предупредительные команды нарушитель никак не реагировал. Шел уверенной пьяной походкой, в руках рогатина, на устах: «Ура!».
В другое время мы бы просто посмеялись над незадачливым воякой, но вышедший из строя дуршлаг, как мы называли силовой купол, защищавший Форт, не способствовал юмористическим проявлениям. На самой верхушке охранного сооружения зияло с десяток дыр, что и давало повод для его сравнения с предметом кухонной утвари. Эти отверстия были заводским браком, и мы не раз обращались к начальству с просьбой об устранении дефектов, но в ответ получали только пустые обещания. А вот теперь купол еще и перестал работать! Наш старший техник Гуччи пообещал вскорости починить генератор, ну а пока мы были в диком напряге.
Циклоп решил произвести предупредительный выстрел, но потерял равновесие и нечаянно попал в нарушителя. Простреленное брюхо неадеквата тут же превратилось в сплошное кровавое месиво, он корчился на земле и визжал, как поросенок, но все никак не умирал. И я вторым выстрелом прекратил его мучения. Труп нарушителя мы скорехонько перенесли на территорию Форта и сожгли. Не хотелось лишний раз получать нахлобучку от Коменданта, а иметь дело с собратьями покойного – тем более.
Интересно, что сейчас со мной сделают эти подонки – сразу убьют или сначала от души покуражатся? Сердцем чую, что правильным ответом является вариант два. Достаточно только взглянуть на их оскаленные рожи, чтобы понять: предо мной настоящие отбросы общества, звери в человеческом обличии, которые испытывают кайф от мучений беспомощной жертвы.
А как все-таки было бы хорошо умереть без мучений. Раз – и в дамках!
Но, наверное, надо быть на хорошем счету у Создателя, чтобы отхватить такую привилегию, как быстрая смерть.
Хотя порой меня посещают мысли, что я уже умер и попал в ад. А раз так, то тут должно быть жарко, как в любой нормальной преисподней.
А вот фигушки! За шесть лет прозябания на этой дефективной планете с неблагозвучным названием Сиротка я не помню ни одного теплого дня. Такие слова, как «жарко» или «солнечно», давным-давно покинули мой лексикон. Зато мой словарный запас пополнился десятком-другим определений дождя: моросящий; обложной; недельный хренов ливень; косохлест; полосовой; ливневый со снегом; ситничек; рвущий небеса дождина.
Ненавижу дождь!
Я был рожден для того, чтобы жить в шато в двух шагах от пляжа, круглый год ходить в шортах и есть экзотические фрукты.
Кстати, о еде… Ведь и у самых отпетых негодяев перед казнью есть право на последнюю трапезу. Так чем же я хуже?
Я бы не стал наглеть и вполне бы обошелся банкой тушенки и кружкой свежесваренного крепкого кофе. И чтоб никаких выкрутасов, никаких отвлекающих маневров – только кофе и вода. Разок закипело – и сразу снять с огня. Я жуткий консерватор в том, что касается кофейка. Латте, мокаччино, фраппучино и прочие макиато – это не про меня. Пусть такую муру пьют девочки.
Впрочем, вкусы у всех разные и спорить о них бесполезно. Например, наш капеллан отец Никон белил кофе эрзац-сливками, Ксюха предпочитала, как и я, черный, а Гуччи добавлял в напиток несколько капель спирта из своей плоской фляжки.
Кофе в Форте не переводился с тех пор, как корабль снабжения по ошибке доставил нам целый контейнер отменной арабики.
А вот с приличной едой было туго.
Два года назад к нам перестали прилетать корабли снабжения и с тех пор меню в Форте стало несколько однообразным. Коронное блюдо нашего кашевара – размазня, жидкая белково-углеводная кашица серенького цвета, заправленная комбижиром. В обычной жизни отвратительный вкус размазни исправил бы самый дешевенький кетчуп. Но и с кетчупом у нас была напряженка.
Мамой клянусь, голыми руками задушил бы того урода, что наполнил наши стратегические кладовые этой несъедобной дрянью!
А еще на Сиротке вечно пасмурное небо. Из-за густой облачности здесь почти не видно звезд. А ведь когда-то я так любил смотреть на звезды. За эти долгие шесть лет я так и не привык к их отсутствию. Как не привык к вечной осени с ее холодами, дождями и ветром.
Привыкают обычно к хорошему. А что хорошего здесь? Жизнь, протекающая в условиях крайнего дискомфорта, вкупе с тягостной изоляцией и другими проблемами. Обрыдлые будни, надоевшие портреты сослуживцев и один и тот же суровый пейзаж: многометровые отвалы пустой породы, именуемые терриконами, и пустоши, заваленные ржавой техникой и мусором, оставленным космостарателями.
Одним словом, дыра.
Мой сослуживец Сапог целиком разделял эту точку зрения. Когда он служил в спецназе, то побывал в самых отдаленных уголках космоса, но именно Сиротка стала для него эталоном захолустья.
– Клянусь, эта планета – самое паршивое место во Вселенной! – говорил Сапог. – Даже на Титане погода лучше, а в трущобах Боготы кормежка во сто крат вкуснее, причем коронное блюдо там – шаурма с крысой.
«Шаурма. Как аппетитно звучит. Сейчас бы не раздумывая съел парочку, пусть даже внутри будет крысиный яд, – внезапно подумалось мне. – Все равно я уже покойник.»
Выходит, соврала та цыганка, которая нагадала, что я проживу до ста лет.
В этом году мне стукнул сорокет. У меня уже есть небольшая плешь на макушке и седина в волосах. По утрам у меня ломит спину и порой болят колени. «Сорок лет – прости, мой век!». Так, кажется, говорят?
А еще говорят: «Где родился, там и пригодился».
Я родился на Земле в середине двадцать третьего века. В школе нас учили, что мы живем в дивном новом мире. В мире постоянных научных открытий и технических достижений. В мире безграничных возможностей, где все хорошо. Ну или почти хорошо…
На уроках истории мы слушали рассказы о разобщенной Земле, поделенной на страны и государства, в которых жили различные народы, у каждого из которых была своя культура и даже свой язык. Все эти страны и народы только и делали, что воевали друг с другом, а те, кто не воевал, готовились к войне. Ну и довоевались в итоге. В конце двадцать первого века одна восточная страна применила против своего врага-соседа тектоническое оружие, что едва не привело к Армагеддону. Бомбардировка недр планеты разбудила десятки вулканов, спровоцировав разрушительные землетрясения и цунами во всех концах света. С лица Земли были снесены сотни городов, миллионы людей погибли. Глобальный катаклизм оставил после себя хаос и разруху, а человечество было отброшено в развитии на сотню лет назад.
В этом месте я, по идее, должен перейти на возвышенный слог и сказать что-то типа: «Но человечество нашло в себе силы объединиться и противостоять угрозе истребления», но скажу проще: на обломках старого мира возник новый – первое планетарное государство, бесхитростно названное Землей. Столицей нового государства стал Авалон – первый космический город на земной орбите.
Но не все было так радужно: на Земле оставалось все меньше мест, пригодных для жизни, а люди по-прежнему плодились со скоростью кроликов. И тогда мы снова задумались о колонизации других планет. Так началась новая эра – эра покорения космоса.
Человечество шагало семимильными шагами в новые, неизведанные миры. С разной степенью успеха были терраформированы и колонизированы Луна, Марс, Церера, Плутон, спутник Сатурна Титан и спутники Юпитера Ио, Каллисто, Европа и Ганимед.
Короче говоря, будущее наступило.
С младых ногтей я понимал, что все эти слова про «дивный новый мир», «мир безграничных возможностей» и прочее бла-бла-бла не имеют никакого отношения к действительности. Несмотря на все эти звездолеты и инопланетные колонии, мир остался таким, каким и был прежде. Богатые все продолжали богатеть, а бедные – беднеть.
Особенно это было заметно на Земле: куда ни глянь, повсюду нищета и развал. Кругом свалки, полигоны и заводы, отравляющие воздух ядовитыми выбросами.
Всего на Земле было четыре гигантских мегаполиса, отгороженных от внешнего мира высокими стенами: Москва, Чунцин, Дели и Богота. Тем, кому не хватило в них места, жили в полуразрушенных городах, а вернее будет сказать – пытались выжить. В одном из таких мест я и родился. Наш городишко носил говорящее название Старо-Глушанск. Он был выстроен вокруг завода минеральных удобрений, который и кормил его жителей. Опасное соседство здорово испортило и без того плохую экологию города и ударило по здоровью его жителей. Люди в наших краях дохли как мухи. Поэтому с детства моим единственным желанием было свалить из Старо-Глушанска ко всем чертям.
Похожие планы когда-то вынашивал и мой батя, но им так и не суждено было сбыться. В прошлом батя был первоклассным механиком, но после несчастного случая на производстве ноги у него отказали, пришлось для передвижений пользоваться инвалидной коляской. Работодатели, само собой, быстренько отказались от его услуг. А скоро случилась еще одна беда: от нас ушла мама. Она завела интрижку с каким-то приезжим и укатила в закат. Эти несчастья подкосили батю и он, как это часто бывает, запил. Мне тогда только исполнилось восемь лет.
Жили мы бедно, но не голодали. Бате полагалась небольшая пенсия, которой нам худо-бедно хватало на кормежку и аренду дешевой квартиры в разваливающемся доме. Канализации у нас не было, а свет давали на полтора-два часа в сутки.
Моим воспитанием батя занимался эпизодически – меня вырастила улица. В двенадцать лет я поступил в «институт имени Воровского» на факультет карманной тяги, и очень скоро понял, что это мое призвание. Несколько раз попадал в полицию, но всегда умудрялся выходить сухим из воды, из-за чего и получил прозвище «Проныра». А в четырнадцать лет меня взяли с поличным на краже в магазине и отправили в специнтернат. Это была самая настоящая тюрьма для подростков. Однако я не отчаялся, как на моем месте сделали бы многие. Отчаяние – это роскошь, которая может убить. А я собирался жить долго и счастливо.
Когда я перешел в выпускной класс, умер батя.
– Погиб при нападении неизвестного с ножом. Наверное, это сделал какой-нибудь грабитель, – так мне сказал завуч.
Выглядело это, мягко говоря, неправдоподобно – деньги у бати долго не залеживались, разве что в тот роковой день он как раз получил пенсию. Я, конечно, погрустил, но недолго. Ведь, как говаривал мой покойный предок: «Мужику не пристало распускать сопли».
Несмотря на то, что я был изрядным хулиганом, учеба давалась мне легко. Интернат я закончил с золотой медалью. Это позволило мне, сироте-отличнику, поступить без экзаменов в Московское летное училище на бюджетное отделение. С раннего детства я грезил космосом и мечтал стать капитаном звездолета, но директор летки развеял мои юношеские иллюзии, сказав:
– У нас осталось всего лишь одно бюджетное место по специальности «Техник по эксплуатации и обслуживанию систем жизнеобеспечения летательных аппаратов». Звучит не очень, но на кусок хлеба с маслом ты всегда заработаешь.
Поначалу учеба мне нравилась, но бесконечная муштра, палочная дисциплина и холодные казармы быстренько отбили у меня тягу к знаниям. К середине первого курса я был сыт по горло леткой, которая оказалась ничуть не лучше нашего специнтерната. Так что в один прекрасный момент просто свалил из училища, попутно обчистив карманы директора.
Я решил остаться в Москве и снова стал играть за команду «плохих парней». Кем я только не был за свою недолгую, но, без ложной скромности, яркую жизнь – угонщиком, домушником, каталой, впаривал лохам фальшивую ювелирку, просил милостыню, а под конец грабил с подельником дома зажиточных москвичей.
Каждый налет был отработан до мелочей и все у нас шло как по маслу. Заработанные деньги мы инвестировали в секс, алкоголь и волшебные пилюльки. В перерывах между гулянками и налетами я не раз задумывался о том, что пора перестать сорить деньгами и начать откладывать на мечту. А мечтал я о тихой, спокойной жизни на Каллисто. Этот спутник Юпитера был славен своими курортами с пляжами, дикой природой и тропическими лесами. Скопив достаточную сумму денег, я бы купил там прибрежную хижину, днями напролет валялся в шезлонге на пляже, пил экзотические коктейли да заводил шуры-муры с загорелыми красотками. Но моей мечте не было суждено сбыться…
Во время очередного налета хозяин дома успел нажать тревожную кнопку. Дежурившие неподалеку фараоны моментально приехали на вызов. Моего подельника застрелили при попытки бегства, а меня арестовали и отправили на скамью подсудимых. Бывалые люди в СИЗО посоветовали мне закосить под психа и уйти вместо зоны на принудительное лечение, что я с успехом и проделал.
В психушке мне посчастливилось встретить легендарного любовного афериста Кудрявого Жана. Он, как и я, косил от тюрьмы по дурке. Этот толстенький, кучерявый дедушка больше напоминал торговца сладостями, а не пылкого обольстителя. Но в реальной жизни Кудрявый Жан обладал удивительным даром очаровывать женщин и выставлять их на деньги. С его слов, в неволю он попал по глупости. По какой именно глупости, не уточнял, но тонко намекал, что эта глупость могла обойтись ему в десять лет тюрьмы. На суде Кудрявый Жан мастерски изображал человека, страдающего множественным расстройством личности. Их, личностей, у него было двадцать две.
– Да за этот спектакль меня следовало не в дурку сажать, а наградить призом за лучшее исполнение главной мужской роли! Хотя правильнее было бы сказать – ролей, – хвастался мне Кудрявый Жан.
Удивительно, но многие жертвы, которых коварный обольститель обобрал до нитки, навещали его даже в психушке. А одна из самых горячих поклонниц сердцееда ежегодно переводила на счет директора больницы кругленькую сумму. А тот делал все, чтобы его драгоценный пациент жил припеваючи и ни в чем себе не отказывал. Так что Кудрявый Жан ел от пуза, спал до обеда, гулял сколько душе угодно и, главное, не принимал колеса, от которых постоянно кружилась голова и развивалась медвежья болезнь.
Сам не знаю почему, но Кудрявый Жан крепко привязался ко мне. И когда мы подружились, у меня началась совсем другая жизнь. Он выбил мне кое-какие привилегии и охотно делился контрабандой, которую ему приносили многочисленные посетительницы.
Когда я увидел, что за красотки хороводят вокруг этого престарелого Казановы, то немедленно напросился к нему в ученики.
Кудрявый Жан на мгновение задумался и сказал:
– Я давно к тебе присматриваюсь, сынок. В тебе есть какое-то грубое обаяние. Но у меня только один вопрос: страдаешь ли ты угрызениями совести?
– А что такое совесть? – удивленно спросил я.
– Тогда милости прошу на борт!
И Кудрявый Жан стал меня учить. Это был настоящий курс молодого бойца с конспектами, лекциями и, конечно, практическими занятиями.
Я не ленился и был старательным учеником. После того как я соблазнил и выставил на деньги всех наших медсестер, Кудрявый Жан сказал:
– Поздравляю с успешным окончанием обучения, сынок. Здесь наши пути расходятся. Я остаюсь доживать свой век в этом милом местечке, а тебе пора на волю.
– Заманчивое предложение, только вот кто же меня выпустит…
– Вот за это не переживай, – ответил он и загадочно улыбнулся.
Уж и не знаю, на какие кнопки жал Кудрявый Жан, на какой уровень выкручивал ручки мощности своего любовного излучателя, но скоро я оказался на воле с диагнозом «не опасен для общества». За моими плечами были два с половиной года психушки, а в сердце горело желание начать жизнь сначала.
Душа-человек Кудрявый Жан дал мне на первое время денег и наставление: подальше держаться от синьки и наркотиков. Деньгами я распорядился с умом: снял квартирку в многоэтажном клоповнике, обновил гардероб и взял напрокат подержанный небоход. А мудрым наставлением пренебрег – в тот же день, как откинулся, пошел в ночной клуб и надрался, как нищий на поминках.
Кудрявый Жан умер через месяц после моего освобождения. Инфаркт. Ходили слухи, что на его похоронах было не протолкнуться от женщин всех возрастов, а у крематория дежурило сразу три машины «скорой помощи» – для особо впечатлительных поклонниц.
На свободе я не терял времени даром и сразу занялся практикой. Все у меня ладилось. Три раза я вступал в брак. И все три раза удачно. Всех своих жен я обвел вокруг пальца, обобрал до нитки, а сам скрылся в неизвестном направлении. Но такие аферы были слишком рискованными и грозили серьезным тюремным сроком, так что я стал удить рыбку помельче. Представляясь разными именами, знакомился с богатыми женщинами, обольщал их, втирался в доверие и понемногу вытягивал из них деньги. Набравшись опыта, я мог одновременно крутить любовь сразу с несколькими жертвами. Я не боялся возмездия, так как большинство моих клиенток были замужними дамами, которые не желали афишировать свои любовные интрижки.
Я тратил деньги направо и налево, а свою мечту о хижине на Каллисто снова задвинул в дальний угол. В то время я как с цепи сорвался: пил, употреблял разные препараты, не вылезал из клубов и кабаков. Несмотря на разгульный образ жизни, мои дела шли в гору, а молодой организм справлялся с любыми нагрузками, и казалось, что это может продолжаться вечно. Но пруха вечной не бывает, и рано или поздно в жизни наступает момент, когда надо платить по счетам. И я расплатился сполна…
Разрушительным ураганам принято давать женские имена. Мой ураган звали Норико.
С этой азиатской вдовушкой я познакомился на Церере – крохотной планете, расположенной в поясе астероидов между Марсом и Юпитером. Почти всю площадь небесного тела занимал один единственный город, полный тезка планеты. Это было единственное место в Солнечной системе, где разрешались азартные игры, проституция, наркотики и другие сомнительные развлечения. Со всей Системы сюда стекались любители острых ощущений и проходимцы всех мастей. Не город, а мечта!
Норико Ооно, в девичестве – Микато, слыла самой завидной невестой на планете. Красивая, богатая, умная, она не была коренной церерианкой. Норико родилась на Авалоне в семье знаменитого адвоката Тосиро Микато. За глаза его называли «Последний самурай», хотя сам он предпочитал, чтобы к нему обращались Тосиро-сан. Он был большой чудак: носил традиционное японское кимоно, практиковал кендо и в совершенстве владел языком предков. В наш век, когда деление на национальности перестало быть чем-то важным, а все кругом говорили на едином языке космолингве, его поведение казалось немного странным, но что с чудака взять?
Норико росла в атмосфере киношной сказки. Отец и мать сдували со своего чада пылинки, оберегая от всех тягот и лишений. Она получила хорошее домашнее образование, помимо обычных школьных предметов изучала основы экономики, юриспруденцию и японский язык. Потом поступила на юридический факультет, но проучилась там всего два года. Бросив институт, стала моделью. Зная упрямый характер дочери, родители не стали препятствовали ее выбору. Хотя в глубине души и наделись, что Норико одумается и выберет менее, как они говорили, «вызывающую» профессию.
Но Норико не одумалась. За короткое время она сделала сногсшибательную карьеру в этом непростом бизнесе и закрепила свой успех удачным замужеством. Ее избранником стал Акихиро Ооно – молодой миллионер, президент компании «ОоноКорп», владеющей сетью казино на Церере. Но их любовная лодка дала течь в самом начале пути. А вернее, не дала течь, а взорвалась, и не лодка, а его новенький небоход.
Это произошло вскоре после свадьбы. Утром понедельника Акихиро Ооно, как всегда, проснулся ни свет ни заря, поцеловал в лоб еще спящую жену и вместо зарядки решил навернуть пару кружков по району на еще необкатанной тачке. Как только он вставил ключ в зажигание, в салоне сработало взрывное устройство, оборвавшее жизнь миллионера в самом расцвете. Ни у кого не возникло сомнений, что за преступлением стоял межпланетный преступный синдикат «Гаррота», которому Акихиро Ооно отказывался платить дань, за что неоднократно получал угрозы в свой адрес.
По завещанию весь бизнес покойного отошел его жене. И вокруг Норико сразу засуетились полчища шакалов. Внешне они ничем не отличались от успешных бизнесменов: носили дорогие костюмы и складно говорили, вставляя в свою речь умные словечки типа «демпинг» и «анализ сбыта», но внутри каждого из них жил зверь, жаждущий урвать кусок от ее многомилионного состояния. Многие из этих шакалов представлялись близкими друзьями погибшего. Какие только легенды они не придумывали, чтобы залезть в ее карман.
Вот как звучала одна из них:
– Разрешите представиться, Некто Энский. Я – друг Акихиро и его лучший брокер. Вы обо мне ничего не слышали? Нет? Неудивительно. Все мы знаем, каким скрытным был наш Акихиро. Ах, у него не было от вас секретов? Ну тогда он просто не успел вам обо мне рассказать. Я, собственно, к вам вот по какому делу. Не желаете ли купить контрольный пакет акций «Никиты Кожемяки»? Это молодой, перспективный бренд, специализирующийся на выпуске спортивной обуви. Всего-то и надо – полмиллиона кредов. А уже через год ваши вложения окупятся сторицей. Не интересуетесь? Понимаю, неподходящее время. Но если вы вдруг надумаете, вот моя визитка.
А вот еще одна:
– Меня зовут Такой-то Сякой-то, я знал Акихиро с пеленок. Он не рассказывал обо мне? Нет? Странно. Мы ведь были не разлей вода. Кстати, ваш муж перед смертью задолжал мне небольшую сумму. Так, пустяки, каких-то триста тысяч кредов. Проиграл, знаете ли, в покер. Почему сразу не отдал? В тот день мы играли на наличные, а у него не оказалось при себе такой суммы налом. Ах, он никогда не играл в покер? Точно, это был не покер, а бридж! Я бы не стал лезть к вам с такими пустяками, но карточный долг – дело чести. А мы оба знаем, как высоко ценил свою честь Акихиро. Нет, что вы, никаких расписок он мне не давал. Мы ведь друзья, зачем нам какие-то расписки?.. Почему вы зовете охрану? Не надо никакой охраны, я сам уйду. Но помните, о вашем бесчестном поступке скоро узнает вся Церера!
Мнимые друзья мужа отстали от Норико, только когда дочь Последнего самурая собственноручно отлупила бамбуковым мечом парочку особенно настырных шакалов.
На могиле мужа Норико поклялась продолжить дело всей его жизни, и слово свое сдержала. Она была прирожденной победительницей – упорной, целеустремленной, не привыкшей пасовать перед трудностями. Под ее руководством компания «ОоноКорп» разрослась и расширила сферу деятельности. Помимо игорного бизнеса на Церере Норико запустила собственную линию одежды и открыла сеть популярных супермаркетов по всей Системе.
В интересах бизнеса дочь Последнего самурая уладила все разногласия с «Гарротой». И после этого ее милое личико стало мелькать не только в светской хронике, но и в криминальных репортажах. Имя Норико упоминали в связи с содержанием нелегальных борделей и отмыванием денег. Но она отвергала все обвинения.
За твердый характер и крепкую деловую хватку Норико прозвали «Клешня». И черт ее дернул связаться со мной…
В те славные деньки я уже крепко бухал и торчал на наркоте. Но это никак не повлияло на мою работу. Я придумал себе легенду о том, что я – бедный художник с тонкой душевной организацией и затянувшимся творческим кризисом, который искал утешение в зелье. А для правдоподобности арендовал грязный подвал, уставил его картинами, купленными у одного уличного мазилы, и разбросал по углам кисти и тюбики из-под краски.
Возможно, кто-то скажет, что легенда так себе, что ни одна нормальная женщина не клюнет на такую туфту. Но ведь клевали, тем самым обеспечивая мне безбедную жизнь!
Сценарий соблазнения был до безобразия прост. Я работал по старинке. На каком-нибудь вернисаже знакомился с богатой тетенькой, ездил ей по ушам, используя приемы пикапа, которым меня обучил Кудрявый Жан, а дальше, как говорится, дело техники.
С Норико я познакомился случайно, на благотворительной выставке, куда приволок пару «своих работ». Мы столкнулись у стола с халявным шампанским, она что-то там рассыпала, я уронил кисти, ну и, слово за слово, разговорились. С выставки мы уехали вместе и потом долго не расставались.
Мы быстро сошлись и привязались друг к другу. Или правильнее сказать: она привязалась ко мне, а я – к ее деньгам. Норико безропотно верила моему вранью, была щедрой и любящей, а я пользовался этим на всю катушку. Я даже загордился. Ишь, какую фифу отхватил! Жаль, меня не видит мой учитель.
Тогда я все это списывал на свой профессионализм, но сейчас, по прошествии многих лет, у меня в голове не укладывается, как могла Норико Ооно, прозванная Клешней – прирожденная победительница, самая завидная невеста на Церере, дочь Последнего самурая, – повестись на такую фигню?
А может быть, она просто любила меня таким, какой я есть, несмотря ни на что? Как в той сказке про принцессу и свинопаса, а? Впрочем, какой из меня свинопас. Я, скорее, свинья. По крайне мере, был ею. Самовлюбленной свиньей, которая не видела ничего дальше своего рыла.
Наш пылкий роман продлился три месяца, а потом все рухнуло.
Случилось это так: я запал на одну рыженькую красотку и стал потихоньку с ней мутить. Я успел переспать с ней всего только раз да выманил у нее пару сотен кредов, но Норико узнала про измену и жестко отомстила. Порядка ради замечу, что я не нуждался в финансах и развел эту рыжулю на деньги, поскольку всегда считал, что любой труд должен быть оплачен.
Не знаю, на чем я спалился, но, когда я свинтил на очередную свиданку с этой рыжей чертовкой, Норико послала за мной слежку. Мордовороты из ее личной охраны накрыли нас в тайном любовном гнездышке. Девушку не тронули, а мне ввалили таких звездюлей, что мало не показалось.
Очнулся я в муниципальном госпитале. Врачи диагностировали перелом двух ребер, носа, челюсти, ну и там всякое по мелочи. Можно сказать, отделался легким испугом. Но были и плохие новости. Фараоны установили мою личность и выяснили, что я нахожусь в межпланетном розыске за совершение мошеннических действий. После этого меня быстренько залатали и в кресле-каталке привезли в суд. Там я встретил трех бывших жен, которые с радостью дали показания против меня.
Приговор был девять лет.
Перед выпиской из больнички ко мне в палату заглянул незнакомый субъект. Высокий, широкоплечий, в черном костюме и навороченных смарт-очках. К бабке не ходи, особист. И точно, этот костюмный хлыщ сунул мне под нос бляху «Особого отдела» и, не мешкая, предложил сделку:
– Капитан Вук Обранович, мы учли ваши заслуги перед Отечеством и предлагаем вам принять участие в нашей исправительно-трудовой программе. Мы готовы заменить ваш приговор четырьмя годами исправительных работ на планете Сиротка в качестве сотрудника службы охраны.
Разумеется, никаким капитаном я не был и никаких «заслуг перед Отечеством» не имел. Диплом об окончании летного училища, погоны лейтенанта космофлота и какую-то медальку в качестве оплаты по карточному долгу мне выправил один чиновник из Министерства обороны. Как знал, что это когда-нибудь сослужит мне добрую службу!
– Уж не та ли это планета, с которой никто не возвращался? – спросил я и изобразил пальцами решетку.
– Так точно. На Сиротке располагается колония-поселение для пыжей.
– Кого-кого?
– Простите за мой профессиональный сленг, я имел в виду – для пожизненно заключенных.
– И вы хотите назначить меня туда вертухаем?
– Нет, конечно! Вы будете охранять станцию водоподготовки. А вертухаев на Сиротке отродясь не было. Колония-поселение практически полностью находится на самоуправлении.
– И что, никто не пробовал сбежать?
– А куда бежать? Кругом космос. Правда, был случай, одного пыжа пытались вытащить подельники. Полетели аж на трех звездолетах. Но так и не долетели.
– Передумали, что ли?
– Нет, что вы, ребята были настроены очень серьезно. Как говорится, с щитом или на щите.
– И что же им помешало?
– Сторожевые космодроны. Подступы к планете надежно охраняются беспилотными боевыми машинами, которые стреляют на поражение при любой угрозе.
Я невольно вздрогнул. А особист продолжил:
– Да, я еще забыл сказать, в течение этого времени вам будет выплачиваться жалованье в размере прожиточного минимума. Ну что, по рукам?
– Сиротка? – нахмурился я. – Странное название.
– Название как название. Не странней, чем Макемаке или Хаумеа.
Каков был мой ответ?
Разве не ясно?
Я видел тех несчастных, что отмотали свой срок в тюряге, в основном это были сломленные люди с отбитыми мозгами. И я не хотел быть одним из них.
«Ничего, ничего, – утешал я себя, – перекантуюсь на этой вашей Сиротке, заработаю деньжат и вернусь обратно. Жалко только, что эти мордовороты уничтожили мой главный рабочий инструмент – лицо. Погнули нос, сломали челюсть, так что теперь я выгляжу как на портрете какого-нибудь абстракциониста. Но это дело поправимое. Заработанных денег должно хватить на простенькую пластическую операцию, а уж там поглядим».
Теперь-то я думаю иначе. Если бы я мог вернуться в прошлое, то не раздумывая сел бы в тюрьму. Отмотал бы свой срок от звонка до звонка, вышел на волю и начал жизнь с чистого листа.
А ведь были деньки, когда я любил эту треклятую планету. Это было давно, еще в первый год службы. Я радовался тому, что не попал за решетку, и считал себя настоящим везунчиком. Наивный дурак.
От осознания всего этого хочется заплакать. Ведь случаются в жизни моменты, когда не стыдно заплакать и мужчине. И сейчас именно такой момент. Когда я вообще последний раз плакал? Наверное, в тот день, когда ушла мама. Помнится, я рыдал так, что было слышно на всю округу. Но вот сейчас, когда смерть так близка, я не могу выжать из себя и слезники.
Да, с годами я малость почерствел, но не растерял дух авантюризма. Что-что, а мое особое умение влипать в истории по-прежнему на высоте. А в этот раз я просто превзошел самого себя. Кому рассказать – не поверят. Чего только не произошло за это время! Я тонул, дрался на гладиаторской арене, едва не погиб при пожаре, шизанутый психопат хотел сделать из меня чучело, а потом меня похитил птерозавр… И наконец судьба свела меня с ней. С девочкой из шара.
II
Глава, с которой следовало бы начинать
То утро было точно таким же, как и любое другое здесь, на Сиротке: серым и неприветливым. Я проснулся, умылся, оделся и спустился в столовку.
Мои сослуживцы уже вовсю гремели оловянными ложками и шумно хлебали кофе, обжигаясь и морщась. Все были одеты в одинаковые серые комбинезоны, все – потрепанные и какие-то заранее уставшие.
У котла скучал наш кашевар Арчил. До Сиротки он работал на Авалоне личным поваром у одного отставного министра. Экс-министр не был гурманом. Его пристрастия ограничивались простыми блюдами: каша, рагу, суп. Но больше всего он любил уху. Простую рыбацкую уху с добавлением водки. Экс-министр даже сам разводил рыбу в пруду, вырытом недалеко от его имения.
А еще он обожал устраивать застолья и частенько принимал гостей. На этих пирах рекой лилось спиртное, а столы ломились от закусок. Застолье могло продолжаться несколько дней с перерывом на отдых. Изрядно подпив, хлебосольный хозяин любил похвастать перед гостями своими многочисленными наградами, которые еле умещались на его пиджаке, и потравить байки про свою прошлую, министерскую жизнь. Рассказчик из экс-министра был так себе, но гости делали вид, что внимательно слушают, смеялись над его неуклюжими шутками и аплодировали на кульминационных моментах. Ради такого вкусного угощения можно было и потерпеть.
От своих невинных увлечений он и принял смерть. После того как разъехались очередные гости, экс-министр, уже еле держась на ногах, пошел «проведать рыбок». Поскользнулся на бережке и упал в пруд. Пиджак со всеми «обвесами» и потянул его ко дну.
Так Арчил остался без работы и абсолютно без средств. Но он недолго сидел без дела. Тем же днем в Центре занятости Арчилу предложили поработать на Сиротке. Он легко мог бы найти работенку поприличней, но отказываться не стал. Вообще-то наш повар был крайне нерешителен и как огня боялся ситуаций, требующих сделать выбор.
Было время, когда качеству и разнообразию блюд в Форте мог позавидовать какой-нибудь фешенебельный ресторан, но в последнее время наше меню заметно оскудело. Причина этому была одна. Два года назад, аккурат в день окончания моего контракта, вдруг замолчал наш космопередатчик, а корабли снабжения перестали доставлять на Сиротку грузы. Не скажу, что это стало для меня сюрпризом, я давно ожидал какой-нибудь подлянки со стороны начальства.
Стало ясно, что застряли мы здесь надолго, если не навсегда. Наш Комендант ничего толком не мог прояснить и на все вопросы отвечал: «Они обязательно прилетят. Ждите». И мы ждали. А что еще оставалось делать?
Порой мы пытались связаться хоть с кем-то космопередатчику, но результаты были нулевые.
В общем, ели мы что дают. А давали в основном размазню. Благо, ингредиентов для приготовления этого нехитрого блюда было сколько душе угодно. В стратегических кладовых хранились обильные запасы белково-углеводного концентрата и гигантский брикет комбижира, напоминающий надгробную плиту на могиле сказочного великана.
А ведь раньше Арчил частенько баловал нас чудесной выпечкой. Приготовленный им бисквитный торт с лимонным желе и заварным кремом выглядел как произведение искусства, а вкус мог свести с ума кого угодно. А какой он делал зефир! О, я в жизни не едал такого зефира!
Арчил любил и умел готовить, и очень тосковал по настоящей работе. И эта тоска сожрала его с потрохами. Лишенный возможности заниматься любимым делом, он как-то весь сник, стал угрюмым и отстранился от людей. Его и раньше-то нельзя было назвать рубахой-парнем, но в последнее время Арчил совсем замкнулся в себе. Перестал разговаривать, а все свободное время проводил в своей каморе.
Начитанный Циклоп как-то сказал, что у буддистов такое состояние называется «ретрит».
– А что это такое? – поинтересовался я.
– Ретрит переводится как «уединение» или «затворничество», – охотно пояснил Циклоп. – Добровольный уход от общества, обет молчания и полное погружение в себя. В тибетских монастырях это было обычным делом. Некоторые монахи могли годами не раскрывать рта. Далай-лама пишет, что эта практика очень помогает в плане просветления и выявляет скрытые возможности организма. Был такой случай, после многолетнего ретрита один монах научился летать. А другой овладел техникой телепортации.
– Как думаешь, если Арчил еще с полгодика помолчит, он сможет телепортировать на Сиротку ящик с консервами или какой-нибудь другой еды? – спросил я.
– Мечтать не вредно, – только и ответил Циклоп.
Полной противоположностью Арчилу был наш старший техник Гуччи – неугомонный весельчак, выпивоха и первый балабол Форта. Любимая присказка, а заодно жизненный девиз Гуччи: «Главное – процесс». Старший техник не скрывал от нас, что дома, на Ганимеде, его ждала не только жена с дочками-двойняшками, но и солидный срок за незаконный сбыт гелия-три, в народе – трюнделя. Нелегальная продажа этого ценного изотопа, применяемого в качестве горючего для звездолетов с термоядерными двигателями, каралась тюремным заключением от десяти лет до пожизненного.
– Дядька во всем виноват, – сокрушался Гуччи. – Говорит: «Есть тема. Мне птичка в клювике принесла канистру трюнделя. Поможешь толкнуть – тридцать процентов тебе». Я думал отказаться, но дядька у меня речистый, такой и мертвого уболтает. Говорит: «У тебя жена, дети и вредная работа на буровой. А сколько там тебе платят? Сущие гроши. А я тебе хорошие деньги предлагаю за пять минут работы. Дельце пустяковое. Приезжаем на место, отдаем товар клиенту, забираем креды, веселимся. Тема надежная, без дураков. Я бы и сам управился, но вдвоем как-то сподручней будет. Ты главное, племяш, молчи в тряпочку и руку из кармана не вынимай, как будто у тебя там пушка». Я малеха покумекал и подписался. Дело провернули гладко. Без сучка, без задоринки. А влипли по глупости. Дядька на сутки просрочил техосмотр, и первый же постовой нас тормознул. Надо было на месте разобраться, ведь это Ганимед, где даже светофоры мзду берут. Но дядька струхнул и как дал по газам! Фараоны за нами. Я ему кричу: «Куда ты втопил, гад?». А он мне: «Спокуха, племяш, я этот город как свои пять пальцев знаю, оторвемся». Но мы не оторвались. А через пять минут у нас на хвосте уже сидела целая процессия с мигалками. Я понял, что дело пахнет керосином, и сделал ноги. Выбрал удачный момент и на ходу спрыгнул на тент кафе. Домой не пошел, а схоронился у знакомых, пока все не прояснится. И там до меня дошли слухи, что дядьку приняли фараоны со всеми нашими деньгами. Он бы, конечно, отмазался, но в его тачке нашли частицы трюнделя, и фараоны стали шить ему дело. На допросе дядька быстро раскололся и стал все валить на меня. Мол, это я достал тот злополучный трюндель, обманом втянул его в мутную историю, а он просто невинная жертва обстоятельств. Короче говоря, я влип. Но помогли друзья, дали кому надо на лапу, и – прощай Ганимед! Здравствуй, Сиротка! Единственное, что расстраивает, дом больше не увижу. Теперь мой дом – Сиротка, тут меня и похоронят. А за жену и ребятишек беспокойства нет, выкрутятся. Мир не без добрых людей. И на дядьку я зла не таю, он и так вляпался по самые уши. Фараоны пообещали скостить срок, если он даст показания против меня, а сами вкатили ему на полную катушку – двадцать лет с хвостиком.
Кстати, свое прозвище старший техник получил не из-за того, что любил модно одеваться, а по фамилии – Гуччин. Внешность у него была самая заурядная. Средний рост, веснушчатое лицо, уши торчком и характерный для прожженного пьяницы нос-баклажан.
Он, единственный из нас, не жаловался на хреновую кормежку. Аппетит у Гуччи был такой, что любая бабушка растаяла бы от умиления. В столовке он всегда просил добавку, и пока ел, не умолкал ни на секунду. Бородатые анекдоты и пошлые шутки лились из него, как из рога изобилия. И тот день не был исключением.
– Хочешь хохму? – обратился он к Мире, миниатюрной мулатке, фельдшеру нашего лазарета.
Мира не сказала ничего, только устало вздохнула. Расценив это как положительный ответ, Гуччи затянул свою волынку:
– Короче. Сидит алкаш на тротуаре. Подходит к нему фараон и говорит: «Эй, ты чего здесь сидишь?». А алкаш ему: «А правда, что Земля вертится?». «Ну правда. И что?» «Да вот жду, пока мой дом подъедет».
Этот анекдот лично я слышал от Гуччи раз двадцать, то же самое, наверное, можно сказать и про остальных. Но его это мало волновало. Ведь главное что? Главное – процесс! Так что Гуччи откашлялся и пошел на второй круг:
– Вот еще хохма. Тебе понравится. Заходят в бар пессимист, оптимист и реалист. И…
Тут на его плечо легла тяжелая рука нашего капеллана отца Никона, и Гуччи сразу притих. В другой руке служитель культа держал поднос с пустой посудой, на который спадала его длиннющая иссиня-черная борода, закрывающая увесистый наперстный крест из серебра.
– Сын мой, помните, я вам недавно про протечку на потолке говорил? – спросил он.
Гуччи почесал лоб:
– Протечку?
– Да. Течет потолок в часовне.
– Не припомню, отче. Совсем забегался, из головы и вылетело. Понимаете, кручусь как белка с колесом, ни на что времени нет…
– В колесе, – поправил его отец Никон.
– Где?
– В колесе. Белка в колесе.
– Во-во, это вы правильно сказали, как белка в колесе, туда-сюда, туда-сюда. Здесь – ремонт, там – авария. Рук не напасешься. А Комендант такой: «Требую повысить выработку пресной воды». А как я это сделаю? Наша станция водоподготовки и так работает на износ, чуть увеличишь мощность, и все – кирдык. Вообще без воды останемся. Я понимаю, что главное – процесс, но ведь и голову иногда включать надо.
Отец Никон спокойно выслушал тираду Гуччи и сказал:
– Сочувствую, но и вы войдите в мое положение. В другой раз я бы и сам справился, да вот на днях разбил радикулит. Ни согнуться, ни разогнуться.
– Вот закончу с делами – и сразу к вам, – пообещал старший техник.
Капеллан одобряюще похлопал Гуччи по плечу:
– Я буду молиться за вас, сын мой. А если вам понадобится лишняя пара рук, то с радостью помогу, как только радикулит отпустит.
– Поправляйтесь, отче, – сказал Гуччи, а когда капеллан покинул столовку, достал откуда-то плоскую фляжку, плеснул в кружку немного спирта и немедленно выпил.
Наша часовня располагалась в тесном помещении в самом конце здания. Внутри – неуютно, полутемно. Покатые потолки, медные иконы на кривых стенах и небрежно сколоченный амвон – вот и все убранство. Ах, нет, забыл! В часовне еще висело большое, вырезанное из слоновой кости распятие. Его отцу Никону подарил сам президент Земли, когда был с визитом в воинской части, которую окормлял капеллан.
Ни для кого не секрет, что возрождение тюремного и военного капелланства в Системе – целиком и полностью заслуга нашего главы государства. В молодости он примкнул к новообразованной Экуменистической церкви и, заняв высшую политическую должность, всячески содействовал распространению этой конфессии. Президент Земли искренне верил в то, что экуменистическая вера помогает решить если не все, то почти все проблемы. И когда ему доложили об участившихся случаях дедовщины и тюремных бунтах, он выпустил указ, согласно которому во все тюрьмы и армейские роты Системы были рекрутированы тысячи капелланов-экуменистов. Особых перемен это нововведение не принесло, но и не навредило.
Особой набожностью у нас в Форте никто не отличался и по этой причине мы редко заглядывали в часовню. Было время, когда отец Никон на полном серьезе собирался нести слово Божье пыжам, но Комендант строго-настрого запретил это делать. По его словам, здешние уголовники не особо жаловали духовенство, и затея капеллана могла закончиться фатально.
О том, какую жизнь вел отец Никон до того, как принял сан, не знал никто. А если кто-то и задавал ему вопросы личного характера, он либо отшучивался, либо игнорировал их. Гуччи божился, что видел на левой лопатке капеллана след от сведенной татуировки. Именно на этом месте боевики из «Гарроты» носили свой опознавательный знак – наколку в виде спрута. Сапог же имел прямо противоположное мнение, считая отца Никона особистом. Но по жизни наш капеллан был нормальным мужиком, готовым помочь ближнему своему не только словом, но и делом. Если надо, таскал тачки с песком и гравием, крепил тросы, махал тяжелой киркой и заколачивал гвозди.
Все свободное от молитв и честных трудов время отец Никон посвящал физическим нагрузкам и стрельбе. Капеллан был единственный из нас, кто держал себя в форме. Он с такой силой долбил боксерскую грушу, что из нее сыпался песок, а достигнутому им мастерству в разборке-сборке плазмамета и точности стрельбы позавидовал бы любой вояка. Вот тебе и церковник!
Да и вообще, коллективчик у нас собрался тот еще!
Взять хотя бы Ксюху. Когда-то давно она была инженером-геологом. Руководила разработкой полезных ископаемых на троянских астероидах Юпитера. Зарабатывала прилично, а выглядела как принцесса из сказки. У Ксюхи намечалась свадьба с любимым человеком, с которым она встречалась еще в старших классах. Но жизнь выкинула такой финт, что все планы и мечты рухнули в одночасье.
Ксюха загремела за решетку по обвинению в убийстве, совершенному с особой жестокостью. Свою вину она не отрицала, но говорила, что это была самозащита. Со слов Ксюхи, во время обеденного перерыва ее пытался изнасиловать разнорабочий. Защищаясь, она ударила его киркой и убила. Поверить в эту версию мешал тот факт, что на «нападавшем» было обнаружено семнадцать рубленых ран, а на Ксюхе – ни малюсенькой царапинки.
Но благодаря работе дорогих столичных адвокатов вместо десяти лет заключения обвиняемая получила вдвое меньше. Вышла на год раньше по УДО. Все ее накопления сожрал судебный процесс, а тюрьма пошатнула и без того нестойкую психику. Вольная жизнь не сулила никаких перспектив: дома нет, работы нет, будущего нет. Родители и друзья отвернулись от Ксюхи, а жених сбежал, едва запахло жареным.
В бюро по трудоустройству бывших заключенных нашлась вакансия помощника старшего техника на планете Сиротка сроком на четыре года с возможностью продления контракта. Как сказала тетка в бюро:
– Для вас это прекрасная возможность начать все заново, а главное – разобраться в себе.
И Ксюха подписалась под это дело.
Я видел ее старые фотографии. Пикантная, надо сказать, барышня. Все при ней или, как говаривал мой учитель и наставник Кудрявый Жан: «Фигурка – космос!».
Но от былой красоты не осталось и следа. С тех пор Ксюха сильно похудела, лицо осунулось, под глазами легли тени, а губы покрылись желтоватой корочкой. Она перестала следить за собой, не мылась сутками. В мешковатом комбинезоне, который висел на ней как на вешалке, Ксюха напоминала меланхоличного зомби.
В Форте все ее сторонились и считали чокнутой. Впрочем, небезосновательно. Ее настроение менялось по сто раз на дню, из-за чего находиться рядом с ней было, мягко говоря, не очень комфортно. Утром Ксюха могла быть веселой хохотушкой, но уже к обеду впадала во вселенскую тоску. Потом вдруг становилась агрессивной, ругалась по любому поводу и распускала руки. Могла часами играть в молчанку, а в какой-то момент внезапно начинала болтать без умолку, неся всякую чушь.
Сейчас Ксюха сидела напротив меня. Она хмурилась, глядя куда-то в пространство, механически пережевывала пищу и иногда что-то бормотала себе под нос. Интересно, в какой ипостаси она сейчас пребывала? Я бы предпочел, чтобы это была Ксюха-молчунья. Но, как назло, в этот раз я столкнулся с Ксюхой-болтушкой. М-да, теперь придется выслушивать очередной ее бред.
– Проныра, вот ты о чем мечтаешь? – спросила она голосом умирающего лебедя.
– О мире во всем мире, – не задумываясь ответил я и живо заработал ложкой.
