Страница 3 из 4
– Барг, не надо, – повторила девушка, – ночью я слышала, как говорили мертвые. Что-то плохое ждет нас. Оставайся здесь.
– Мертвые всегда говорят по ночам, – Барг только пренебрежительно качнул головой, – я знаю, что надо делать, Мегам. И я просил совета у отцовского черепа, и ходил к морю в темную ночь. Мы доплывем до земли острого камня, и все будет хорошо.
– Барг…, – снова начала она, но юноша быстро положил ей руку на щеку, потом скользнул вниз по шее.
– Старшие сейчас с козами, – тихо проговорил он, – открой тело. У нас есть время.
Это был день боли, один из тех, к которым Хашма уже привыкла. Чрево болело, где-то внизу и справа, тупо и тошнотворно, но иногда отдаваясь острым уколом – например, когда она резко разгибалась. Во рту стоял вкус мокрой меди, и его нельзя было ничем прогнать.
С прошлого времени дождей, когда появилась боль, женщина уже успела понять, что обращаться к духам предков и Невидимой матери бесполезно, и сейчас просто ждала своего времени. Люди Стены часто умирали после таких болей, а ведь она и так немолода. Её старшая дочь Лукад уже под защитой духов нового рода и несет ребенка от своего мужчины. Зато совсем юна младшая Хин, что станется с ней?
Боль не мешала Хашме выполнять привычную работу, и её руки, пусть и медленнее, чем обычно, замешивали с водой ячменную муку, бросали очищенные ягоды можжевельника в сосуд, до половины наполненный водой, толкли в пыль сухую охру…
– Здоровья и спокойного сна твоим детям, Хашма, – прозвучал голос от двери, – дозволь мне войти.
Тень упала на полосу льющегося через проем утреннего света, но Хашма даже не повернулась.
– Входи и говори, Гонаб, – сказала она, осторожно высыпая бурую охряную пыль в небольшую тарелочку из светло-красной глины.
Сухие ветви, устилавшие пол у входа, сдавленно хрустнули, тень на полу качнулась и поползла. Хашма, наконец, повернулась к входу.
– Я ждала, что ты придешь, – она проглотила часть, где говорилось о детях.
– И знала, что я хочу сказать? – усмехнулась гостья, но Хашма покачала головой:
– Мы все сейчас говорим об одном, о совете, что будет в день тонкой тени, и о том, что надобно делать народу Невидимой матери.
– Я хочу не просто говорить с тобой, Хашма, – Гонаб подобрала свою длинную юбку, так, что открылись крепкие колени, – я хочу тебе показать кое-что. Пойдем со мной.
– Сейчас? – Хашма на мгновение вышла из равнодушия, покрывавшего свербящую боль где-то в глубине, – я видела все, что должна была видеть в Стене.
– Все? – Гонаб впервые улыбнулась, и улыбка вышла недоброй, – а когда ты последний раз смотрела на хранилище?
Хашма только покачала головой в ответ. Обе знали, что за запасы зерна в ямах отвечает Гонаб, она говорит с другими матерями, отмеряя им, сколько нужно. Хашма же привыкла полагаться на дочь, которая просто приносит время от времени полный сосуд.
– Идем со мной, – с нажимом повторила Гонаб, и хозяйка жилища неохотно кивнула, и повернулась, ища взглядом сандалии.
Хранилище представляло собой квадратное здание, самое большое в селении – со сложенными из скрепленных глиной камней стенами, глиняным полом и тщательно вырытыми ямами-хранительницами. Ямы обмазывали глиной, обжигали – но так же окропляли водой из источника и бросали на дно череп черной кошки, что должно было отпугивать прожорливых духов, поражавших зерно гнилью или принимавших вид мышей.
Работало это плохо, и нижние слои зерна, как ячменя, так и пшеницы, неизбежно оказывались сильно попорчены грызунами, перемешаны с их пометом и даже трупиками. И все равно другого выбора не было – и зерно, собрав урожай, сваливали здесь. Оно принадлежало всем – каждая семья, должна была получить его столько, сколько решат дать старшие матери, а давали они, исходя из пользы, которую семейство приносило селению. Впрочем, давно ходили слухи, что некоторые семьи получали больше зерна, чем другие, в обмен на услуги матерям – об этом говорили и на тех, роковых советах, когда…
Хранилище встретило женщин запахом лежалых злаков. Его нельзя было назвать сильным, но он окутывал целиком, и проникал, казалось, даже через глаза. Хашма, чуть пригнувшись, вошла внутрь вслед за Гонаб, оттащившей деревянную дверь-заслонку.
Внутри было почти светло – проемы в потолке, оставленные намеренно, пропускали горячий небесный свет, и словно два ярких пальца упирались вглубь зерновых ям. И дверь, через которую они вошли, чертила на полу яркую полосу. Все же, Хашма чуть поморгала, привыкая к разнице в свете снаружи и здесь, оглянувшись, пару раз втянула воздух, и, наконец, спросила:
– Что это за запах, Гонаб? Раньше он не был таким сильным, как я помню.
Её спутница, ставшая в полушаге от зерновой ямы, усмехнулась, как будто ждала этого вопроса.
– То, что ты должна знать, но не знаешь, – бросила она, – так пахнет зерно, которое порчено.
– Часть зерна всегда бывает порченой, – возразила Хашма, чувствуя, что в этот раз все окажется не так просто, и Гонаб покачала головой:
– Часть – да, но в этот раз порчено куда больше. Мы с сестрой осмотрели здесь всё вчера. Из этого зерна, – женщина вскинула руку, – порчена третья часть. Все, что внизу. Обе ямы.
Она замолчала, и Хашма некоторое время переводила взгляд с одной хранительницы на другую. Ямы, примерно в семь шагов длиной, были сейчас заполнены зерном лишь частично, над пшеницей и ячменем виднелась буро-серая стенка из обожженной глины. Его здесь немного, но если и из него третью часть нельзя есть, то…
– Урожай будет бедным, все, кто ходит на поля, говорят об этом, – ответила невысказанный вопрос Гонаб, – а того, что есть, нам и до дождей не хватит.
– Такое случалось и раньше, – глухо сказала Хашма, сморщившись от очередной болезненной судороги внизу, – плохо, но народ Стены знает, что с этим делать. Охотники принесут мясо, забьем коз, соберем раковины на берегу, рыболовы что-то поймают. Зерна можно выменять в других селениях нашего языка.
– Там тоже долго не было дождей, и также ярко горит Красный глаз. И, кроме того, на что же мы будем менять, Хашма?
Она не ответила на вопрос, вместо этого несколько раз медленно вздохнула и выдохнула, собираясь с силами.
– Я вижу твои слова, Гонаб, – тихо проговорила она, – ты хочешь, чтобы мы ушли с побережья, и вырыли колодцы на новом месте. Это тяжелый путь.
– И жизнь здесь не легче, – бросила Гонаб, – когда-то у нас был камень и медь с далеких островов, рыба и раковины, зерно и мясо. А сейчас…
– Сейчас, Гонаб, тобой владеет дух того, кто был отдан морю после совета, – сказала Хашма так же тихо, словно её голос шелестел, – ты попросила себе его череп, и мы не отказали. Скажи, теперь…
– Я говорю не о Латха, – голос женщины треснул, как глиняный черепок, по лицу пробежала быстрая гримаса, и так же быстро исчезла, – а о том, что люди Стены будут голодать уже во время дождей, и о том, что у нас нет ни камня, ни меди, ни даже рыбы!
– Лирм должен был привезти камень с далеких островов, – сказала Хашма, её лицо оставалось бесстрастным, в отличие от пылавшей Гонаб, – значит, будет, что предложить на мену.
– Если бы Лирм был жив, он бы уже вернулся, – ответила Гонаб.
Но Лирм вернулся. Хашма услышала шум и голоса, когда, закончив домашние дела, лежала на плетеном мате в своей хижине. Боль в животе постепенно уползала в свою дальнюю нору, словно злой дух, поселившийся там, на время насытился.
Сначала она не обратила особого внимания на возбужденные выклики, решив, что это опять ссорятся женщины или подростки. Но, слыша, как шаги и гул уходят в сторону моря, зашевелилась и приподнялась на ложе.
Красный глаз уже висел низко, так, что каменная кладка стены не позволила бы его увидеть, и в стоячую духоту поселения пробивались первые ручейки вечерней прохлады. Приподнявшись, Хашма взяла с деревянного столика темный сосуд, и сделала несколько глотков. Вода, пусть и нагревшаяся, освежила её рот и мысли.
«Надо посмотреть, что там случилось», – решила она, с усилием сбрасывая с себя полдневную одурь и слабость.
Большинство жилищ Стены стояли плотно одно к одному, но между рядами был оставлен проход – по нему перемещались люди и волочили грузы. Жилища Старших матерей стояли обособлено – за площадкой с Домом Женщин, на каменном возвышении, которое, как говорят, предки оставили намеренно. И сейчас, осторожно ступая по камням, Хашма не была этому рада.
Пара подростков выскочила из какого-то жилища, и заторопились в сторону моря, догоняя вышедшего раньше мужчину. Но, кроме них, Хашма сейчас не видела никого – куда же делись все, кто шумел?
Повернув за низкое жилище, с растрескавшейся глиной над низким дверным проемом, она поняла, в чем было дело. Люди стояли на стене – по обе стороны от неё, много. Те же, кому не хватило места, сгрудились внизу, у каменной кладки, по которой можно было влезть наверх, и обменивались возбужденными выкриками друг с другом и со стоявшими сверху.
– Они уже почти у раздвоенного камня, поворачивают к пристани, – прокричал сверху мужчина с всклокоченными черными волосами, – будут за Стеной раньше, чем Красный глаз коснется воды!
И, хотя мужчина не назвал имени, Хашме вдруг все стало ясно.
– Они все-таки вернулись, – тихо, себе под нос, прошептала она, – Гонаб придется узнать об этом.
И, осторожно присев на круглый камень возле крайней хижины, она стала ждать.
Далекие острова. Народ Невидимой матери знал о них издавна – еще строители Стены плавали к ним и рассказывали об этом за долгими полночными вечерями в урочные дни. Это были нелегкие путешествия – выбирались лишь самые сильные мужчины, способные работать веслом под льющимся с неба жаром, не требуя ничего, кроме глотка теплой, застоявшейся воды и куска сушеного мяса. И даже у них иногда заканчивались силы – бывало, что глаза гребца вдруг начинали плыть и закатываться, и он бессильно падал грудью на весло. Тогда товарищи вытягивали его тело на один из скалистых островков, где ночевали по пути, и, обложив его камнями и закрыв лицо, чтобы уберечь от гнева чужих духов, плыли поутру дальше.
Иногда ушедшие в море ладьи не возвращались вообще. Тогда люди вполголоса рассказывали друг другу о скользких холодных духах глубинных вод, об их ярости, которая заставляла воду вздыматься, о темных, крючковатых лапах, вылезающих из воды и утягивающих ладью вглубь.
Случалось такое редко. Рыбаки, часто ходившие в море, уже умели предугадывать гнев духов Большой воды и отправляли ладьи далеко от берега, лишь когда были уверены в их спокойствии.
Но потом где-то в море поселились люди, о которых говорили вполголоса, которыми пугали детей, игравших у волн до темноты. Люди, которые отвергли Невидимую матерь и были изгнаны куда-то за небокрай, в бескрайнее, шумящее море.
И сейчас Лирм, вернувшийся из моря, тоже говорил о них, а люди слушали его. Он выглядел измученным – широкое, смуглое лицо потемнело еще больше, щеки запали, губы в трещинах с запекшейся кровью, волосы, коротко срезанные перед дорогой, жестко торчали, покрытые белыми пятнами морской соли. Говоря, он резко рубил воздух своей правой рукой, и багровые, еще немного кровящие мозоли показывали, чего ему стоило вернуться.
– Мы доплыли туда. До острова, где добывают острый камень, с нами был старый Ута, он узнал горы. Мы вытянули ладью на берег и дали пищу духам, что позволили нам увидеть эту землю.
Он замолчал, и ожидание повисло над площадкой. Лирм повернулся к черному, покрытому красной росписью сосуду, что стоял рядом с ним, наклонил его, отхлебнул воды и снова заговорил глухим, сиплым голосом:
– Мы ели раковины и спали у берега, и ночные духи не потревожили наш сон. Наутро мы спустили ладью, чтобы плыть вокруг той земли и найти место, где можно добыть камень. Мы шли вдоль берега, пока не увидели гору с обломанным краем и желтый камень на ее склонах. Тогда мы снова вышли на берег. Четверо, взяв корзины, пошли к каменной россыпи. Я, Мегбе и его брат остались у лодки. Потом мы услышали.
Он замолчал – как еще раньше замолчали женщины, которые поняли, что из семерых ушедших в море вернулось четверо, и их мужей среди них не было.
– Они кричали, – проговорил Лирм негромко, и стоявшие вокруг подались ближе, чтобы слышать, – мы слышали и не знали, чего ждать. Потом мы увидели. Гач бежал к нам, по тропе сверху. Он хромал, а потом камень ударил его в плечо, и он упал. Поднялся и бежал снова. Эти люди показались за ним. Мы бросились навстречу, я достал нож, Мегбе схватил камень. И тогда увидели их. Четверо, у одного была праща, потом показались еще и еще. Мы дотащили Гача до берега и столкнули ладью в воду. Они гнались за нами по берегу и метали камни. Мы ушли от них.
– Почему люди, что живут на дальних островах, стали так злы? – выкрикнула какая-то женщина, – раньше наши приплывали на мену с ними и…
– Это были не люди с дальних островов, – Лирм повысил голос, – они говорили на языке народа Невидимой матери. На нашем языке. Я слышал, как один из них выкрикивал, раскручивая пращу: «Мавар получит вашу кровь, помет Кумши Дагра!».
И шепот пробежал по толпе – старшие еще помнили эти злобные слова, которыми называли Невидимую матерь отверженные.
Чажре отошла от собравшихся на площади раньше других. Сейчас с Лирмом все равно не поговорить наедине, но его рассказ был для неё ясен. Сейчас надо только понять, какие чувства вызвал он у сородичей – страх или гнев. И удастся ли страх превратить в гнев?
Когда она слушала, как Лирм рассказывал про встречу с людьми, про их крики, перед глазами вновь вставали те дни. Залитая кровью площадка, несколько неубранных тел. И море, с уходящими вдаль ладьями.
Она медленно переступала через черепки и кости – обычаи Стены требовали оставлять весь мусор и отходы снаружи, но нарушались они постоянно, особенно ночью. И свет, проливающийся поутру на проемы между жилищами освещал поднимающиеся от земли пары зловония.
Жилище Мисноб приютилось у самого края, упиралось в угол стены, и сейчас она должна быть у себя. Несмотря на молодость, она редко работает в поле – все уже привыкли, что выходит эта женщина только тогда, когда сама хочет . Ей прощали все – даже Старшие матери, быть одной из которых она отказалась. Когда у людей где-то болело или гноилась рана, шли они только к ней – женщине с шишкой на лбу, знавшей, как облегчить боль и унять кровь.
Чажре сложила щепотью три пальца, увидев, как по-над жилищем пробежала настороженно оглядывающаяся кошка. Это были единственные животные, которым позволялось жить внутри Стены, ибо люди уже успели убедиться, благодаря им сокращается количество крыс и мышей. Но страх перед ними оставался. Кошки по ночам превращались в самых зловредных и коварных духов, завлекали мужчин в образах полных, томящихся желанием женщин или напускали порчу в женское лоно, заставляя его мучительно болеть раз в луну. И все равно убивать их было строго запрещено.
Жилище Мисноб – внешне такое же, как и все остальные. Каменная основа, гладкие стены, обмазанные глиной, сучья покрывают верх – и темный, душный провал. Чажре еще раз собрала в щепоть пальцы, прикоснулась к оберегу, висевшему у неё на груди, и, нагнувшись, шагнула внутрь.
…и разговор с отверженной женщиной еще долго стоял у неё в ушах. Мысль о Мисноб пришла ей в голову еще в ночь бдения в Дом женщин. Когда её дух носился где-то с ночными тенями, а голова плыла, почти не чувствуя тела, всё вдруг возникло перед ней предельно ясно. И сейчас, после слов Мисноб – которая только посмотрела на неё и все поняла – Чажре медленно переступала ногами, поддерживая рукой мешочек на груди. Его, конечно, не видно, но надо быть очень, очень осторожной.
– Ты слышишь меня, Мегам? – голос матери вновь вплыл в вихрь растерянных мыслей, крутившихся в голове у девушки, – они придут через два дня. Мы проведем слюб, когда Белый глаз будет полным, ты знаешь, что делать до того времени.
– Но…, – пробовала возразить дочь, – еще рано, прошу тебя. Я не знаю этих людей, я не…
– Это люди нашего языка, дети Невидимой матери, – её собственная мать выглядела вполне зримой, но от того не менее грозной, – мы говорили с ними, когда кончились дожди, и обменялись дарами. Хватит, Мегам. Ты знаешь, как решают такое. Когда скроется Красный глаз, я скажу тебе все, что ты должна узнать, а пока собери сухих ветвей для очага.
Мегам повиновалась быстрее, чем сама ожидала, может быть потому, что боялась выдать себя неосторожным словом. Новость была горькой из-за своей неожиданности. Они давно, так давно не говорили о том, что отдадут её в селище за Собачьим холмом, что девушка надеялась – все уже забыто. И, когда Барг вернется с далеких островов мужчиной, с грузом острого камня или чего-то ценнее, старшие переменят решение. Но все произошло чересчур быстро – старейший, он же брат её матери и отец Барга – уходил в лес, как она думала, для охоты. А оказалось, для того, чтобы говорить с людьми из другого селища – и выбрать ей нового мужчину.
Теперь целую луну ей не есть мяса, пить горькие напитки из трав – и ночами приходить к женскому краю селения, чтобы склоняться перед камнем Невидимой матери. Когда же лоно её окончит кровоточить – будет слюб. Обряд соединения, питье хмельных ягод и игра на священной дуде. И – новое селище, новый дом, новый мужчина.
Мегам сама не могла бы объяснить, что чувствует сейчас. Старшие выбирали девушкам мужчин, проводили обряды – ей в детстве и не приходило в голову, что должно быть иначе. Потом же, когда грудь её стала расти, а кровь – течь, она вдруг поняла, что рядом с ней все чаще оказывается Барг. Сын брата её матери, старше на два лета, которого она ребенком едва замечала. А потом он стал мужчиной, пройдя обряд у камня, в котором жил Уцаси. Никто из женщин не знал, что мужчины делают в ту ночь, но сила духа, обитавшего в похожем на мужской признак камне, вливалась в них, и плоть их становилась способна так же каменеть нужный миг, чтобы разбудить желание, спящее в женщине. И теперь Барг все чаще ей улыбался, подхватывал руку, касался украдкой бедра… и Мегам запомнила мгновенье, когда увлек её в заросли вики и сорвал тонкую девичью накидку. Тогда она поняла, что он и будет её мужчиной – но сам Барг был мрачен. «Отец запретит», – сказал он ей как-то.
Он рассказал ей, что хочет делать с другими юнцами их рода – пройти на ладье к далеким островам, привезти камень, в котором селище так нуждается. Прошедшие морем станут среди сородичей теми, к чьим словам прислушиваются даже старшие – и никто не помешает Баргу взять её в жены. Но теперь мать говорит ей, что этому не бывать .
Все еще как во сне Мегам понесла сухие сучья в жилище. Набрать их не составило труда – уже больше луны душный жар тянул влагу и соки из всего, и подлесок был переполнен сухостоем. Значит, теперь ей проходить обряд подготовки в жены, и все закончится слишком быстро, надо, чтобы Барг успел…
– А! Смотри куда идешь, Мегам! – выкрикнул кто-то, в кого она врезалась, повернув за ограду. Зир, её сестра, младше всего на два лета.
– Прости, Зир, я тебя не увидела, – пробормотала Мегам и присела, чтобы подобрать упавшие ветви, – ты не знаешь, Барг в селище?
– На пастбище, – ответила Зир и потерла живот. Она была тоньше Мегам, и серая накидка из грубо тканого полотна висела на ней мешком, – что ты от него хотела?
– Мать сказала, что…, – Мегам начала, но не закончила предложения, ничего не придумав, – хорошо, я сейчас сложу ветви и найду его там.
И она поспешила в жилище, не видя, как Зир пристально смотрит ей вслед.
– Мы успеем, – лицо Барга было перепачкано охрой, просверленная раковина белела на почерневшей от солнца груди, – я буду говорить с юными. Мы выйдем в море второго дня, должны успеть вернуться за десять дней, – Барг вскинул руки, показывая жест «десять», плотно сложенные пальцы ладони, переплетенные большие.
– А если меня заставят пройти слюб до того? – спросила Мегам, её голос чуть дрожал, как всегда бывало после того, как Барг входил в её тело. Он лишь покачал головой.
– Так быстро этого не делают. Сначала ты должна будешь есть лишь лепешки и ягоды, да пить травы, потом нужно дождаться твоей лунной крови, потом…, – он чуть подумал, наморщив лоб, – скажись больной. Притворись, что в чреве у тебя поселился жабий дух, ты протянешь достаточно, вот увидишь.
– Я не знаю, – Мегам покачала головой, – мать тяжело обмануть, она даже спит рядом со мной.
– У нас достаточно дней, – с нажимом сказал юноша, и взял её за подбородок, заставив посмотреть в глаза, – сейчас ты моя женщина. Я входил в тебя, дал тебе силу камня Уцаси. Ты должна будешь сделать, как я сказал. Дождаться, когда мы вернемся.
Но селище, когда они вернулись туда, встретило их гомоном и непонятным оживлением. Почти все люди столпились у жилищ, окружив кого-то. Барг и Мегам переглянулись.
– Кто-то пришел, – упавшим голосом сказала Мегам, в её голове пронеслась мысль «неужели мать решила не ждать?».
– Идем, посмотрим, – юноша, казалось, полностью владел собой. Легонько коснувшись плеча Мегам, он шагнул вперед, намеренно оставляя между ними разницу в шаг, и они поспешили к сородичам.
Отодвинув плечо Зир, Мегам увидела, кто стоял в середине круга. Двое мужчин, похожих друг на друга – высокие, жилистые, с дочерна загорелой кожей и бугристыми мышцами рук. Но один был на полголовы выше второго, а грудь низкого испещряла полоска шрамов. Оба были почти голые, если не считать узких полос выделанной кожи на ребрах и босые, что удивило девушку. Кто же ходит босой по лесу?
– Селища за долгим мысом не знали дождей уже две луны, – говорил один, на их языке, со слегка отличающимся выговором, – мы плыли на ладье вдоль берега и шли лесом по воле наших старейших, чтобы говорить с людьми по эту сторону мыса. Мы хотим узнать, где могут выменять зерно и сухие ягоды.
– Мы ничего не сможем вам предложить, – ответил старый Герм, и Мегам увидела, что он вышел из круга и стоит против чужаков, сжимая деревянную палицу с набалдашником в руке, – никто по нашей земле не имел доброго урожая. У нас есть сосуды и ножи, камень и даже медь, но зерна не так много. Едва хватит самим.
Мегам увидела, как пришедшие обменялись быстрым взглядом, и выражение их лиц показалось ей странным. Они пришли менять вещи на еду, но не казались разочарованными, узнав, что ни зерна, ни ягод не получат.
– Раз так, надо возвращаться к нашей ладье и плыть дальше, – проговорил один из них, – наши в селище велели искать, пока не найдем лучшей земли.
– Пройдите к очагу и примите нашу пищу, – сказал Герм, – Невидимая матерь велит помогать всем своим детям.
Чужаки снова быстро переглянулись.
– Мы примем вашу пищу, – сказал тот, что говорил, а второй только кивнул.
Они не задержались в селище надолго и ушли в сторону разросшихся пихт, заслонявших здесь море. Мегам хотелось обсудить с Баргом странных чужаков, но тот подошел к Тхвими и они заговорили вполголоса. Мегам не знала , что делать дальше, когда вдруг почувствовала, как кто-то коснулся её локтя. Обернувшись, она увидела Зир.
– Ты была с ним, – сходу сказала сестра, – с Баргом. Вы любились в зарослях за отлогом, я знаю. Я уже видела вас раньше.
– Ты не видела нас, Зир, – пробормотала Мегам, и резко добавила, – ты не скажешь старшим.
– Почему же мне не сказать, Мегам? – по лицу девушки пробежала нехорошая усмешка, – что ты дашь мне за это молчание?
– Зир, так нельзя…, – Мегам все еще была растеряна, но чувствовала, как начинает шевелиться в глубине души горячий гнев.
– Ты – старшая, – сестра больше не усмехалась, – Тхвими сказал мне, что юные хотят плыть на острова. Я хочу долю того, что они привезут. Пусть твой Барг поклянется отдать это мне, поклянется завтра поутру. Я тоже хочу найти себе мужчину.
Она повернулась и пошла к загону, где сейчас не было коз – Зир убирала за ними, потому её руки постоянно были красными и растрескавшимися. Она младшая, значит, лучший мужчина полагался Мегам, а не ей. А вот теперь она знает про её встречи с Баргом, и считает, что старшей сестре достается слишком много всего.
Разговор с Зир стоял в ушах Мегам целый день, ей казалось, что и мать, и другие старшие начали смотреть как-то не так, словно тоже догадываются. Она гнала от себя подозрения, но те роем докучливых мух крутились над головой, лишая покоя.
Вечером, когда люди их рода сидели в кругу и ломали сухие пшеничные лепешки, размачивая их в стоявшей в глиняных мисочках воде, Мегам боялась поднять глаза в ту сторону круга, где сидела её мать. Она грызла размякшее тесто, запивала водой и думала, что теперь делать. Придется пообещать Зир, ничего другого не придумаешь. Если мать узнает о намерении Барга, она может отдать её в соседнее селище немедленно. Любиться с юношей, которого старшие признали не парой – такого у них очень не одобряли. И Мегам не хотела представлять, какой будет кара.
Но кара пришла ночью, в глухой час, когда девушка лежала на плетеном мате, натянув на озябшие ноги козью шкуру. Сначала она услышала хруст и треск, словно кто-то ходил неподалеку, и не придала этому особого значения. Животные по ночам часто бродили вокруг селища, и ей, выходящей из хижины, чтобы облегчить тело, приходилось видеть их быстрые серые тени в клубящемся сумраке… но эти шаги не принадлежали животным. Несколько человек идут один за другим, приближаясь к жилищам – и, только подумав так, услышала сдавленный голос. Слишком тихий, чтобы понять слова, но голос человеческий. Она испуганно выпрямилась на лежанке, думая, толкнуть ли мать или другого из старших – и все началось.
Тишина раскололась яростным воплем, от которого её сердце подпрыгнуло в горло, на миг перекрыв дыхание. Она замерла и ошалело слушала яростный вой, какой-то треск и сдавленные вскрики – люди просыпались, вскакивали, натыкаясь друг на друга в густой, удушающей тьме, которая вопила и вопила… и вдруг к воплям добавился новый звук – шелестящее шуршание и треск, с которым огонь бросается на свежую пищу. И тогда Мегам тоже вскочила.
Во тьме её толкнули локтем в бок и наступили на ногу, раздался звук падения и заверещал ребенок. Девушка метнулась в сторону, ударившись в стены жилища. Раздался треск, и тут рухнула заслонка, которой они преграждали путь ночной прохладе и зловредным порождениям темноты. Рассеянный свет ночи и в нем – красные отсветы. Что-то горело.
Мегам не могла потом восстановить в голове все, что происходило, – помнила только, что была уже снаружи и видела, как пылает крыша соседней хижины.
Метались рядом жуткие тени, сжимающее что-то в руках. И опять крики – ярости и боли, пронзительный плач детей. Земля, холодная ночная земля под её босыми ногами. Острые края чего-то ранят ступни. Боль. Она на бегу врезается в человека, падает, задыхаясь от страха. И голос над головой:
– Это женщина, молодая. Возьмем?
Ночь говорила на понятном ей языке, и она вдруг поняла, кто пришел к ним в глухой час. Даже увидела их лица. Мужчины склонились над нею в красноватых сполохах огня.
– Возьмем. Стереги её, пока мы не закончим.
Она увидела, как один из мужчин нагнулся к ней, попыталась вскочить, но почувствовала острую боль в ноге, вскрикнула и упала.
– Лежи или еще получишь, – рявкнул чужак, и Мегам, скорчившись, подняла взгляд. Позади пылало жилище, и крики со стонами часто обрывались тем чавкающим звуком, с которым острие входит в человеческую плоть.
– Мы кончили почти всех, кто остался, Скел! – крикнул кто-то в темноте грубым голосом.
Последние багряные лучи, пробивавшиеся сквозь рощу на холме, погасли. Последыша окутал полусвет сумерек, согретый красноватым свечением углей от костра. Он свернулся на земле, стараясь не дрожать. И знал, что дело не в ночной прохладе, нет, не только в ней. Подтянув колени к груди, юноша вспоминал то, что видел и слышал этой ночью. Стертые руки жгли, тело по-прежнему ныло, но сейчас он не замечал этого, спрашивая себя – что же это за люди? И что это за земля?
Еще луну назад он не мог бы представить себе такой жизни и в худшем сне – но прошло шесть дней, как его втолкнули на плот заморских людей, и вот он здесь, на тверди за морем .
Хотя начиналось все не так и страшно. Тогда, осознав, что сбежать не получится, он стал оглядываться по сторонам. Плот чужаков был совсем не похож на знакомые ему долбленки людей Земли – его сделали из связанных стеблей какого-то растения, толстые охапки плотно прилегали одна к другой, их соединяли ленты из скрученных жил и кожи. Широкий – почти пять его шагов – плот посередине разделялся на две части сооружением из обструганных ветвей. Последыш увидел четыре тяжелых сосуда с каменными крышками, вымощенное скрепленными глиной камнями пространство, золу, связку сухих веток и плетеную корзину. Плот качнуло на прибрежной волне, и он услышал резкий оклик справа – оглянувшись, увидел уже знакомого ему мужчину, стоявшего на носу с длинным веслом или багром в руке. Нос плота, из тех же связанных и переплетенных стеблей, резко загибался вверх более чем на половину его роста. К нему крепились два малых обструганных деревца, от которых отходили продольные ветви – они шли вдоль всего сооружения, на высоте пары локтей от воды опираясь на торчавшие снизу деревянные раструбы. Юноша задался вопросом, как все это держится. Гребцы, сидевшие у воды и упиравшие ноги в закрепленные каким-то образом камни, опирались плечами на эти ветви. Это позволяло им не падать в воду, и они уже начинали работать веслами.
Человека с багром звали Скел – так, по крайней мере, Последыш понял имя, которое тот произнес, когда плот покинул прибрежные воды. Сейчас берег тянулся по левую руку, так далеко, что фигурка человека на берегу была плохо различима. Острый страх вдруг опять сжал его сердце – он на плоту с чужаками, и его уносит все дальше от берега, от всего, что знакомо. Юноша дернулся к краю плота, движимый одним желанием – броситься в воду и плыть назад. Но мгновение спустя взял себя в руки. Во-первых, вместе с ним дернулся и Скел – тот явно не собирался позволить ему уйти, что уже раз показал. Во-вторых, до берега было довольно далеко – он невеликий пловец, мог бы и не доплыть. В-третьих… куда ему, собственно, возвращаться? И Последыш уселся на еще почти сухие стебли, скрестив ноги.
Долго так сидеть ему не позволили. Положивший свое весло-багор Скел сделал три шага навстречу юноше, нагнулся и взял другое весло – уже заметно меньше. Показав его, он что-то спросил и сделал жест, точно греб. Последыш кивнул головой, надеясь, что правильно понял, и что этот жест значит для чужаков то же, что и для жителей Земли. И получил в руки весло.
Ему уже случалось грести несколько раз, но только сейчас он убедился, что не знает о гребле ничего. Ставший теперь на задней части плота Скел взял в руки свое весло, с широким нижним краем и погрузил его в воду. Он выкрикивал какое-то слово, и все сидевшие на веслах погружали их в воду, потом доставали и ждали некоторое время. Скел опять выкрикивал слово, и все повторялось.
Поначалу Последышу это даже нравилось. Работа была слаженной, время между гребками позволяло перевести дух, и уже казалось, что грести не так уж сложно. Стоит только приноровиться к частоте и удобнее усесться, чтобы накатывавшая сбоку небольшая волна не утащила в воду. Увы, так казалось только сначала. Прошло немало времени – гребцы так же налегали на весла по окрику – и он почувствовал в плечах и спине боль. Сначала легкая, тянущая, она постепенно нарастала, и ему требовались все больше усилий, чтобы провести веслом в воде, вытянуть его и отряхнуть. Брызги почти не долетали до головы, но он ощущал, как промокли его волосы, и тонкие капли пота, одна за другой, сбегали по щекам и застревали на ресницах. Последыш украдкой поднял голову – сидевшие впереди и позади него мужчины продолжали мерные взмахи веслами, не показывая особых признаков утомления.
Плот сейчас шел вдоль земли, берег тянулся по левую руку, далекий и манящий. Юноша почувствовал, как пересохло его горло. Желание пить накрыло с необычайной силой. Ему, как и всем, поднесли глиняную кружку и дали сделать пару глотков, перед тем, как мужчины сели за весла, но это было давно, и воды было так мало. И он тогда не задавался вопросом, где они её взяли. Юноша беспомощно оглянулся и снова услышал крик с задней части плота – только теперь он звучал немного иначе. Следя за тем, что делали его новые товарищи, он опустил весло в воду, и почувствовал резкое движение плота вбок. Качнувшись, он увидел, что они медленно поворачиваются. Раздался новый крик, и гребцы опустили весла в воду один раз, потом еще раз. Поворот становился все резче, и Последыш уже не видел берега, оказавшегося у него за спиной. Теперь плот шел прямо прочь от Земли.
Отдохнуть им дали чуть позже – и, распрямив горевшие плечи, Последыш тревожно оглядывал своих невольных товарищей по путешествию. Мужчины, некоторые юные как он, другие чуть старше, отличались телосложением – резко развитые мышцы плеч и предплечий, сейчас взбугрившиеся после работы – и их кожа была немного смуглее, чем у него. Большинство голые – даже те, кто на суше прикрывал бедра кожаными повязками, отбросили их, приступив к гребле – но на груди белели обереги. Как правило, это были круглые или чуть вытянутые светлые камешки странной формы, но у пары – раковины. Сидя и разминая руки, они переговаривались на своем резко звучащем языке, а Скел обходил их с глиняной кружкой, давая каждому немного выпить. Последыш тоже жадно приник к нагревшейся воде, но сделать ему дали лишь пару глотков, после чего резко оттолкнули от глиняного ободка. Когда Скел протягивал кружку следующему гребцу, юноша увидел, что на светлом глиняном боку чем-то черным был нарисован знак – вытянутый символ, напоминавший не то палку, не то признак мужчины, и рядом две продольные полосы.
В течение дня мало кто обращал внимание на Последыша. Они гребли, потом опять отдыхали, позже он видел, как двое отошедших к задней части плота мужчин вытянули странное, плетеное из тонких нитей, полотнище с привязанными к нему круглыми камнями, и, осторожно укрепив его на колышках, опустили в воду. Впрочем, юноша тут же вспомнил рассказы о жизни в соседнем поселении – его жители полагались не только на сушу, но и на море, и тоже забрасывали туда плетеные мешки, вытягивая их назад с рыбой.
Во время одного из перерывов, когда Последыш разминал дрожавшие от усталости руки, к нему подошел старший, на этот раз заменявший одного из гребцов.
– Скел, – проговорил он, ткнув пальцем себе в грудь.
– Последыш, – ответил юноша, показав на себя, разговор повторял то, о чем они говорили на Земле у костра.
– Ласса, – четко произнес Скел, – и показал пальцем на переливавшуюся под солнцем воду. Последыш молчал.
– Ласса, – настойчиво повторил мужчина, и ткнул пальцем на губы Последыша.
– Ласса, – повторил за ним Последыш, поняв, что чужаки пытаются научить его своему языку.
Сначала отвечая неохотно, он постепенно втянулся, странный урок, напоминавший разговоры детей со старым Кедром, отвлек его мысли от страха и ноющих мышц. Скел объяснил ему, как на языке чужаков называется весло (либо гребля), море и вода для того, чтобы пить – слова были разные, плот, небо, земля и даже рыба, которую его товарищи, наконец, вытянули, проверив в очередной раз сеть.
Пойманную рыбину, не слишком большую, чуть длиннее локтя, ударили острым резцом в основание головы, вскрыли и выпотрошили. К удивлению Последыша, внутренности не выбросили, а тщательно сложили в стороне. После чего мужчина, разделывавший рыбу, аккуратно отделил её голову, и, подойдя к краю плота, бросил в воду, повторив какие-то слова – подхваченные затем остальными. Между тем, Последыш увидел, как другой чужак, осторожно собрав внутренности рыбы, начал бросать их в воду, куда вновь опустили сеть. Еще один встал рядом с краем плота, сжимая тонкий дротик с зазубренным острием.
Жители Земли тоже иногда ловили рыбу при помощи таких вот гарпунов, но вскоре Последыш убедился, что чужаки намного искуснее их в этом. До вечера они поймали четыре рыбины, одна из которых была длиной в два с лишним локтя – эту пробили дротиком, приманив внутренностями другой, поменьше, и, после яростной борьбы, вытащили на плот. Головы рыб неизменно бросали в море с повторением каких-то слов, на что Последыш уже не обращал внимания. Он увидел, как одну рыбу, выпотрошив, разделали на куски и раздали людям сырой.
С недоумением и отвращением он наблюдал, как чужаки скручивали рыбью плоть, выжимая капли себе на язык, а потом клали мясо и медленно разжевывали. Последыш попробовал сделать так же, вкус рыбьего сока вызвал тошноту, но он все же сумел заставить себя проглотить и пахнущую морем влагу, и саму сырую рыбу. К его удивлению, через некоторое время он понял, что пить хочется уже гораздо меньше.
Между тем, трое мужчин скорчилось на четвереньках посередине качавшегося плота. Один продолжал орудовать ножом с обмотанной кожей рукоятью, разделывая рыбу. Второй, опираясь на третьего, яростно водил по толстой ветке чем-то, зажатым в руках. Последыш долго наблюдал за ними, прежде чем в воздухе задрожали тонкие струйки дыма.
Он многое увидел в тот день впервые – как ловят рыбу сетью, добывают огонь посреди воды, выжимают в горло рыбий сок. Но, когда красный свет медленно таял в небе, ему пришлось увидеть то, что его действительно напугало. Мужчины, захватившие его с собой, почти все голые и покрытые потом после дня гребли, по очереди становились на ноги и произносили непонятные слова, обращаясь к морю. Потом каждый по очереди проводил по груди ножом и стряхивал кровавые капли в морскую воду – и передавал нож следующему. Когда Последыш увидел узкое, замазанное кровью острие рядом с собой, его дыхание перехватило, и он невольно поднял руку в жесте защиты. Сидевший перед ним мужчина ухмыльнулся, показав просвет на месте нижнего клыка, и провел ножом вдоль шеи, в волосе от кожи. Он не спускал глаз с юноши – после чего протянул нож подошедшему к нему Скелу.
– Ра и-хиба! – выкрикнул тот, и Последыш увидел вязь шрамов на его груди, – и-ка тхимо, Мехви!
И Скел, оттянув кожу, обрезал кусочек плоти и швырнул его в море. Последыш поднял глаза – кровь стекала по груди мужчины, на его же лице отразилось что-то среднее между болью и восторгом. Он присел на корточки, омыл в воде нож и, потом, плеснул её на рану.
– Меге-те, Мавар, – произнес он глухо.
– Мы шли только к закату, Скел, – заметил Харак.
Он стоял, широко расставив босые ноги. Плот почти не качался, удерживать равновесие было несложно.
– Мы плыли весь день к закату, – повторил он, – ты думаешь, мы уже достигли земли народа женщин?
– Идти к закату всегда быстрее, духи черной воды сами тянут плоты в свой дом – ответил Скел, рассматривая землю. Острые пики гор, в голубоватом мареве, темная полоска под ними. Полоска была неровной, на ней даже видны были отдельные бугорки и черточки, видимо, деревья.
– Они живут здесь, – тихо сказал он и, повернувшись, посмотрел на Харака – те, из-за кого мы ушли на Калкид и другие острова, Харак. Из-за кого мы не знаем, будем ли сыты, и накормим ли детей.
– В море человек не остается голодным, – Харак стер пот и еще раз провел взглядом по далекому берегу, – но что мы будем делать сейчас? Искать место, где пристать?
– Что могут еще делать люди, сосуды которых опустели? – раздраженно спросил Скел, – эта Большая Земля, мы должны найти здесь речку или родник, или достать воду из-под земли. Пусть люди отдохнут, и будем править к берегу.
Харак посмотрел на сидевших мужчин. Они почти не двигались, уже успев размять руки, и сейчас просто старались восстановить хоть немного сил. Так же вымотаны, как и он, даже, наверное, больше. Вот один приподнялся и начал пробираться в конец плота, остановившись у прорези в тростнике, намеренно оставленной, чтобы можно было облегчить тело, не упав в воду.
– Мы можем встретить здесь людей, – сказал он, снова взглянув на Скела.
– Здесь уже живет народ женщин, – сказал тот, по голосу его нельзя было определить с уверенностью, вопрос это или нет, – те, кто слушает голос Кумши Дагра. Кто отверг волю Мавара, Воздвигающего твердь. Но мы можем напомнить о ней.
Харак, кажется, хотел что-то сказать, но сдержался, пожал плечами, отвернулся и сделал пару шагов к своему месту для гребли.
Плот, которым сейчас никто не управлял, лениво покачивался на низкой волне, повернувшись почти боком к далекому берегу. Возвращаться с Далекой Земли было проще, чем плыть туда – люди Калкид давно поняли это. Вода сама несла их. Но все же добраться до островов с Далекой земли без пристанищ на берегу было невозможно. Рыбная ловля, даже удачная, не возмещала быстро заканчивающихся запасов воды, и сейчас, на склоне второго дня после того, как они отплыли, их сосуды опустели. Как ни старайся сберечь, десять взрослых мужчин пьют вместе очень много.
– Где Камеш? – подумал он вслух, и тут же увидел юношу.
Захваченного на Далекой земле чужака он прозвал Камеш, не желая ломать язык об имя, которое тот пытался им втолковать. Камеш – чужой, так все понятно. Юноша сейчас сидел у края, положив руку на ветку-заградку, и казался вконец вымотанным. Скел довольно быстро понял, что у того нет навыков морехода, его руки, привычные к мотыге, быстро уставали от весла. Впрочем, как-то он все же греб, заменяя Мехви, и то хорошо. Лучше у него получалось усваивать слова из языка Калкид, которым его обучал Скел оба дня. Сейчас Камеш уже довольно хорошо понимал, когда от него требуют грести, когда можно отдохнуть или сделать глоток воды. Но пройдет еще немало времени, прежде чем можно будет использовать его, как проводника на Далекой земле.
Ладно, сейчас не до этого. Надо достичь побережья, и как можно быстрее, пока жажда не начала мучить людей всерьез. Кстати, интересно, что там у Гвеча. Он поискал глазами второй плот, и нашел его не без труда – несмотря на все усилия, связанные ночью, днем плоты сильно разошлись, и сейчас второй плот казался маленьким пятнышком у небокрая. Но, так или иначе, они тоже плыли к Большой земле. Что ж, там все и увидимся. Он протянул руку к шее, на которой теперь уже висели два оберега – помимо знака мужчины он повесил и кольцо, которое…
– На весла, дети Калкид, на весла! Помоги нам Мавар, духи черной и белой воды! – выкрикнул он, – сегодня до заката мы сможем наесться и напиться на суше!
Сказать «дойдем до земли до заката» было легче, чем действительно сделать это. Борьба с морем – всегда тяжелое дело, даже с малолетства сидевшие на веслах мужчины через пару дней непрерывной гребли выглядят измученными. Но делать нечего – и они вновь и вновь, со всхрапами и стонами, налегали на весла, стараясь хоть немного приблизить плот к желанному отдыху.
По опыту Скел знал, что лучше не смотреть на берег слишком часто – иначе становилось тягостно от того, как медленно он приближается. Но, выждав достаточно долгое время, он все-таки не удержался и поднял взгляд. Берег приблизился не так уж заметно – но теперь он мог различить отдельные деревья.
– Еще раз! Отдыхать! Еще раз! – продолжал он повторять охрипшим за день голосом, стараясь держать кормовое весло как надо. Его нельзя было погружать в воду слишком быстро – иначе обломится, но все же достаточно, чтобы его широкий край задавал правильное направление плоту, скрадывая то, что на одном борту больше гребцов, чем на другом. Впрочем, так, как гребет Камеш…
– Слева! Весла из воды! Надо еще немного повернуть! – голос хрипел все больше, и, хотя Скел, за годы морских путешествий научился подавлять голод и жажду, кружка с прохладной водой все чаще возникала перед мысленным взором.
Плот медленно поворачивался носом к двузубой горе.
Жаркий свет, лившийся с неба, стал красноватым, солнце висело над самой кромкой воды, когда они, наконец, приблизились к берегу на расстояние нескольких полетов камня из пращи. Скел опять заставил плот развернуться, и они пошли вдоль побережья, выискивая подходящее место. Пристать порой было сложнее, чем держать плот в открытом море – прибой, неожиданно меняющиеся прибрежные течения, подводные камни – все это опытные мореходы Большой земли и островов знали на собственном горьком опыте. Не один из их товарищей ушел к подводным духам, ясно видя землю перед собой.
Они шли вдоль белой полосы прибоя, и, скользя глазами по спинам гребцов, Скел постоянно останавливал взгляд на Камеше – юноше-чужаке, который сидел третьим слева и с видимым трудом опускал весло в воду. Надолго его не хватит.
– Там можно пристать, Скел! – выкрикнул кто-то из сидевших справа, и Скел посмотрел, куда указывала рука мужчины. Небольшой мыс резко выдавался вперед в море, ломая волны, и у его основания образовалась тихая заводь.
– Поворачиваем туда, – сказал он сипло и, надавив еще раз на весло, услышал хруст, и, дернув, вытащил его из воды надломленным.
– Сам Мавар не хочет, чтобы мы оставались в воде надолго, – по пересохшим и покрытым коркой соли губам пробежала кривая усмешка, и он потер рукой саднящую корку на груди, след надреза, – справа – весла из воды! Слева, первые три, налегли!
Плот, качаясь, медленно поворачивался к берегу.
Когда они, после долгой борьбы с прибойной волной, насквозь мокрые и окончательно вымотанные, наконец, вытянули плот на сушу, дневной свет погас окончательно. Вечер еще не был темным, но уже скрадывал очертания вдалеке, и люди Калкид опасливо оглядывали землю, к которой пристали.
Неровный берег, усыпанный галькой и камнями крупнее, местами невысокие скалы подходили прямо к полосе прибоя, чуть дальше светлела тонкая полоска песка. Деревья, не доползшие до воды несколько десятков шагов, темнели в надвигающихся сумерках. Под их кронами было темно – свет полностью гас среди листвы. Мыс, на который они правили, теперь слева от них – узкий и каменистый, он разбивал волны, образовав заводь.
Вечерний ветер понемногу крепчал, становилось зябко. Сползшие с плота мужчины, все еще голые и измученные, оглядывались по сторонам, неуверенно топчась на месте.
– Это лишь Большая земля, – громко сказал он, – Харак, Шакри, Кицл, пройдите по берегу, найдите место, где можно добыть воды!
– Здесь могут быть люди, – ответил ему кто-то.
– Мы не видели ни селения, ни лодок, но возьмите с собой топоры и дротики. И смотрите иногда на море, не видно ли людей Гвеча. Чорех, возьми ветки, сколько осталось, собери, если нужно, и разведи огонь на мысу. Надо показать им, где мы.
Приказы звучали привычно, немного рассеяв страх людей перед вечерней пустотой незнакомого берега. И вскоре трое мужчин, двое из которых несло дротики и один – топор, двинулось вдоль берега, а юноша с глубоким шрамом на щеке уже тащил охапку веток вверх по камням на мыс.
Скел оглянулся.
– Камеш? Где ты? Вижу. Иди сюда, – последние слова он сопроводил жестом, и увидел, как юноша-чужак медленно приближается к нему, его лицо казалось маской усталости.
– Иди сюда, – повторил Скел.
Походка юнца была неуверенна, он волочил ноги. Они, конечно, все устали за два дня в море, но юноше они дались тяжелее.
– Садись, – раздельно произнес мужчина, и, показав пример, сам уселся на неровные голыши, стараясь, чтобы их жесткие грани пришлись на кожаную повязку, которую он обмотал вокруг бедер, сойдя на берег.
– Садись, – повторил он, как мог громко и раздельно, и юноша, почувствовав, что от него хотят, тяжело опустился рядом с ним.
– Топор, – произнес Скел, и, обхватив рукой обтесанную деревянную рукоять с широкими бороздами на ней, раздельно сказал, – я беру топор.
Он вел такой разговор не впервые. Когда они плавали на острова к закату и встречались с теми людьми, то тоже пытались обучить их своему языку и понять какие-то слова на их наречии, в итоге научившись как-то объясняться друг с другом. И в этот раз, обходя на плоту вокруг Далекой земли, он успел также выучить с десяток слов на языке её жителей. Но сейчас надо было самому учить чужака.
