История Польши. Том I. От зарождения государства до разделов Речи Посполитой. X–XVIII вв.

6) пятый период, неоконченный период реформ, прерванный развалом государства в 1795 году.

Отрицательные стороны такой периодизации и ее неблагоприятное влияние на трактовку истории и представление ее органического процесса раскрыл Бальцер в своем основательном исследовании «По поводу нового очерка истории государственного устройства Польши», опубликованном в «Квартальнике хисторичном» в 1906 году (см. также: Он же. История государственного устройства Польши. Обзор университетских лекций. Краков, 1905). Однако, не ограничиваясь критикой периодизации Кутшебы, он разделил историю Польши на три периода:

1) период княжеского права до начала XIII века, характеризовавшийся преобладанием государственного элемента над общественным;

2) период самоуправления государственных общин, начиная с привилегий неприкосновенности в пользу церкви с 1211–1215 годов. Период равновесия в организации общественного элемента и его равновесия с государственным элементом;

3) период шляхетской Речи Посполитой (Речь Посполитая как государство, а не сегодняшняя республика), отчасти подготовивший изменения, начиная со второй половины XV века, охватывавший временной отрезок с 1505 года до четырехлетнего Сейма. Период превалирования общественного элемента, то есть шляхты, над государственным элементом.

Такая периодизация польской истории сочеталась с моим ее делением на три периода, правда, с тремя оговорками, а именно:

1) начало второго периода приходится на 1210 год, то есть начинается с первой привилегии польской церкви;

2) начало третьего периода датируется не с конца XV века, а от принятия закона nihil novi⁵⁶ в 1505 году. Как видно, разница небольшая;

3) наступление нового периода приходится на начало работы четырехлетнего Сейма, на что есть, возможно, только одно возражение – его реформы были прерваны слишком скоро.

Однако Кутшеба не сдавался, пытаясь доказать, что перелом в общественном устройстве произошел только с принятия Кошицкого привилея и продолжился в законах первого междуцарствия. Такое его утверждение нашло, в частности, свое выражение в статье «Несколько вопросов по истории устроения Польши» в «Квартальнике хисторичном» в 1906 году. Тем не менее в последующих изданиях своей книги он, оставив предварительный период, ограничил количество исторических периодов до трех: первый до 1370 года, второй до 1572 года и третий до 1795 года, что, однако, отрицательных сторон его представления не убрало.

Причиной разногласий историков в периодизации польской истории, наряду с различным пониманием важности некоторых фактов, является то обстоятельство, что в развитии государства и общества периоды не отделены друг от друга одним мгновением или одним событием. Переход от одного периода к другому совершается медленно и растягивается обычно на одно или даже несколько столетий. К тому же жизнь народа постоянно продвигается вперед по проторенной колее, а под ней подспудно накапливаются явления, являющиеся предвестником и подготовкой нового направления.

Сначала они проявляются как редкие исключения, но потом происходят все чаще и вызывают все большие изменения, пока, наконец, не совершается решительный перелом. И перелом этот не отрицает сразу всего прошлого. При этом, когда жизнь народа идет уже по новой колее, от прежнего порядка вещей многое еще остается в виде следов, которые слабеют лишь постепенно и совсем исчезают только некоторое время спустя. Таким образом, трудность для историка заключается в том, чтобы запечатлеть момент, который, конечно, длится не день, не год и даже не десятилетие, в каком жизнь народа вышла на новые рельсы и движется уже по ним.

Полемика между Бальцером и Кутшебой, какой бы поучительной она ни была, являлась замкнутой на представлении государственного строя и общества. Она не затрагивала вопрос, согласны ли другие стороны жизни народа с разделением на периоды, продиктованные развитием его устроения.

Тем не менее историк, пишущий об общей истории народа, должен задать себе этот вопрос. И пусть его не смущает тот факт, что, будь то история литературы, либо история нравов, либо история искусства, или история экономики, перелом между Средневековьем и Новым временем произошел таким способом, что это невозможно отрицать. Более слабый такой перелом просматривается между историей древних времен и подлинного Средневековья, что является следствием наличия слишком малого числа источников древности.

Нам приходилось догонять Запад аж до начала XVI века, но с конца Средневековья мы уже следовали за его тогдашним развитием, и для нас не является оскорблением, что наша история в познании современной эпохи согласуется с всеобщей историей.

Это признала последняя «Политическая история», изданная в Польской энциклопедии в 1920 году. Однако, будучи коллективным трудом десяти ученых, она не уделила достаточного внимания периодизации истории, так как каждый из авторов ограничивался лишь своей главой. Тем не менее свое произведение они издали в двух частях, обозначив первую из них как «Средние века». Вторая же часть охватила время «С 1506 года до 1775 года». При этом в первой части автор первой главы назвал ее «Периодом до конца XII века».

Само же понятие исторического периода рассматривается в диссертации Владислава Семеньского «Деление истории устроения Польши на периоды», напечатанной во Львове в памятной книге в честь Освальда Бальцера в 1925 году.

Первый период

Начинается с того момента, когда определенная группа польских племен, проживавших на Одере и Висле, слилась в единое польское государство. Продолжается до середины XIII века.

В этот период наиболее актуальной целью внешней политики является сохранение для государства бассейна Эльбы и Одера до их устья в Прибалтике и оборона границ от немцев. Эта тяжелая и трудная борьба увенчалась победой Болеслава I Храброго и Болеслава III Кривоустого, но с момента раскола Польши эта борьба стала оборачиваться для нее неприятностями.

В 1181 году князья Западной Померании принесли присягу на верность императору Священной Римской империи, а на земле лютичей⁵⁷ к тому времени образовалась марка (маркграфство) Бранденбург⁵⁸. Тем не менее окончательно пограничную линию по реке Одер Польша теряет только в середине XIII века, так как оборонительное значение этого заградительного вала, созданного для Польши полабскими славянами, было полностью утрачено.

Тогда же мы лишились также части земель лютичей, а после гибели Генриха II Благочестивого на поле Легницкой битвы с монголами в 1241 году Силезская область стала все более подвергаться германизации, постепенно утрачивая свои союзнические отношения с Польшей. Правда, этот факт юридически был узаконен только в 1335 году.

Целью же внутренней политики являлась задача поднятия все еще диких польских племен на уровень более высокой организации. Из разрозненных племен необходимо было сформировать единую нацию, позаботиться о ее политическом существовании, а из языческого населения создать христианское общество, способное самостоятельно развиваться и самоотверженно трудиться.

Для достижения этих целей использовалась вся государственная организация. При этом патриархальная и самодержавная монархия опиралась на понятия патриархальной власти, и все население ей беспрекословно подчинялось. Монарх объединял в своих руках все силы народа, являясь единственным источником права и власти. Он также осуществлял как внешнюю защиту, так и внутреннюю организацию не только военной и судебной, но и церковной и экономической системы.

Прежде чем эти цели были достигнуты, то есть на протяжении всего первого периода, польское общество носило на себе ярко выраженный отпечаток подросткового возраста – оно было неспособно что-либо делать самостоятельно и всем своим развитием было обязано жесткой школе, в которую попало. Вся цивилизация, как и христианство, новый экономический и юридический порядок, романское искусство были навязаны сверху, но все это пробивало твердую оболочку древнего язычества, старых правовых обычаев и прежних методов ведения хозяйства медленно. А то из древних времен, чего не затронули перемены, до сих пор сохраняется еще в нравах и обычаях, фольклоре, в мире чувств и воображения.

По мере продвижения цивилизационной работы новшества формировались и множились, освобождая место для разных факторов и отношений, являвшихся подготовкой следующего периода, но всегда остававшихся исключением до того момента, когда им удавалось перебороть прежний порядок вещей. Остановить этот процесс не смогло ни убийство святого Станислава⁵⁹, ни завещание Болеслава III Кривоустого, ни Ленчицкий съезд 1180 года⁶⁰. И хотя их последствием и явилось ослабление монаршей власти, а также усиление позиций церковных и светских магнатов, вельможи при своем стремлении к участию в управлении государством оказались не в силах предложить другие цели и действия.

Патриархальное правление закончилось только после создания отдельных, самобытных сословий. Сначала в таком ключе было организовано духовенство, которое, однако, программу своей автономии, провозглашенную в Привилегии 1211 года, осуществляло только с 1230 по 1260 год. Поэтому, основываясь лишь на этой программе и ее оглашении, говорить о начале нового периода в польской истории невозможно.

Городские немецкие общины, составлявшие в начале XIII столетия еще редкое исключение (в основном в Силезии), в 1240–1260 годах образуются по всей стране уже в таком количестве, что становятся государством в государстве и самостоятельным политическим фактором. Однако патриархальное правление больше всего ослабло по отношению к рыцарству, которое общие привилегии получило уже от Владислава III Тонконогого⁶¹ в 1228 году и от Вацлава⁶² в 1291 году. Тем не менее окончательная автономная организация землевладельцев произошла только с начала XIV века. Поэтому если в качестве границы между периодами было бы взято среднее время автономной организации отдельных сословий, то этот момент выпал бы на середину XIII века.

Мы можем так сделать, потому что именно в этом нам видится полное изменение в целях и средствах тогдашнего государства, которое получает значительное дополнительное ускорение под влиянием нападения монголов в 1241 году. А то, что оставалось от польских первобытных отношений после середины XIII века, было уже исключением, остатками ушедшего периода, обреченными на быстрое или медленное вымирание. И если мы не соглашаемся на слишком раннее начало нового периода, то еще меньше у нас оснований относить его к Кошицкому привилею 1374 года, в котором уже давно утвердившиеся привилегии, самоуправление и автономия сословий нашли только свое высшее выражение.

Второй период

Начался во второй половине XIII века и продолжался до конца XV столетия.

Целью внешней политики являлось сохранение устья Вислы, единственного тогда значимого канала экспорта через Балтийское море. Для достижения этой цели, а также для победы над пруссаками, которым принадлежал правый берег Вислы, Польша в XIII веке вступила в союз с Тевтонским орденом, а когда союзник превратился во врага, обрушилась на него всеми своими силами. Именно с этой целью велись войны Владиславом I Локетеком, Ягайло⁶³ и Казимиром IV Ягеллончиком⁶⁴.

Вековая борьба с орденом успешно завершилась Торуньским миром 1466 года⁶⁵, и тогда казалось, что окончательный разгром тевтонов является вопросом ближайшего времени. Для победы над орденом Польша намеревалась восстановить контроль над потерянной Силезией, а для этого в 1340 году строит поселения на Красной Руси⁶⁶, эффективно защищает ее от татар, а также входит в союз с Литвой, неся в Литву блага своей цивилизации.

Целью же внутренней политики являлось дальнейшее развитие, которое осуществлялось за счет самостоятельной работы общества, то есть собственными его силами. При этом цивилизация, которая до той поры принималась народом лишь поверхностно, должна была проникнуть в глубины общества и получить ранее неизвестные результаты. Для этого использовалась организация государства и общества, поскольку оба этих фактора уже выступали независимо друг от друга.

Общество состояло из обладавших почти полной автономией в области законодательства, судебной системы и администрирования трех сословий, а именно из церкви, организованных по немецкому праву городов и из осевшего на земле рыцарства. Причем самоуправление этих сословий обеспечивалось за счет отдельных договоренностей с правителем, а формой таких соглашений выступали привилегии.

При этом правитель во внутренние дела сословий либо вовсе не вмешивался, либо влиял на них лишь незначительно. Общественные же повинности, которые правитель мог потребовать от сословий, в привилегиях строго прописывались и доводились до минимума. Если же правитель желал большего, то в таком случае он должен был получить разрешение сословий. Таким образом, задача монарха сводилась к поддержанию баланса между сословиями и решению внешнеполитических проблем. Средства же для выполнения этой задачи он черпал в основном из доходов от огромных владений короны, то есть от имущества, доставшегося ему по наследству (патримония).

Организованный таким образом самостоятельный общественный труд привел к колоссальному прогрессу цивилизации. В ходе изменения обычаев выросла ученость священнослужителей, развивались ремесла горожан, менялись взгляды рыцарей-феодалов. Пробудилась схоластическая латинско-польская литература, а в организации государства отразились и политические понятия. Из романского постепенно развился готический стиль в искусстве, что нашло широкое отражение при строительстве церквей, городов и замков.

Третий период

Продолжался с конца XV века до упадка Речи Посполитой.

Целью внешней политики являлось сохранение государства в борьбе за существование, которую начали европейские государства с конца XV века. При этом условием выживания для польского государства была опора на берега Балтийского и Черного морей, для чего Польша объединилась с Литвой в единое политическое целое, что было закреплено в Мельницкой 1501 года⁶⁷ и Люблинской униях 1569 года. Поэтому уже с начала XVI века войны она вела за пределами своих хлипких границ на Двине и Днепре. И вела их до самого конца, но в конечном итоге проиграла.

Цель же внутренней политики заключалась в том, чтобы решить высшие цивилизационные задачи, на что сил всех сословий и каждого из них в отдельности не хватало. Она явилась результатом естественного развития вещей, когда сословия уже достигли максимума того, чего могли добиться собственными силами. Так, церковь не могла уже в одиночку нести в народ просвещение и заниматься образованием нации, а торговля, промышленность и сельское хозяйство требовали мощной поддержки для своего развития и завоевания новых рынков сбыта.

Этим целям должна была отвечать новая организация общества, которая не исключала бы его самостоятельного труда, но позволяла бы сосредоточить все силы в руках государства, когда такое фокусирование требовалось для защиты высших интересов. Такое предполагало отказ от средневековых привилегий и опору государства на всеобщие налоги, а с их помощью и на постоянную армию.

Эгоизм же и обособленность сословий должны были уступить место чувству любви к родине и ощущению принадлежности к гражданам государства, без чего народ не смог бы найти в себе сил на трудные и великие свершения. При этом функции государства неизмеримо расширялись, охватывая не только внешнюю политику, но и вопросы поддержания общественного порядка, создавая целый ряд новых задач, неизвестных во времена Средневековья и отвечавших требованиям современного администрирования, цивилизационной и экономической политики.

Работа над этим происходила среди великих потрясших Польшу вместе со всей Западной Европой течений, которые были вызваны открытием Америки, гуманизмом, Реформацией и теорией законов природы. Причем каждое из этих течений затронуло всех, в том числе и низшие слои общества, отразившись на его обычаях и просвещении. Ведь гуманизм с Реформацией в корне изменили направление и ресурсы образования, пробудили польскую национальную литературу, готика уступила место ренессансу, а отблеск итальянского, а затем французского великолепия размыл разницу между сословиями, придав обычаям совершенно новый оттенок. Иностранные слова, которые во множестве впитала в себя Речь Посполитая, стали звучать, по крайней мере, в высших слоях шляхтичей и мещан.

Таким образом, перелом между средневековым и современным периодами наблюдался как в Польше, так и на всем Западе. Вопрос состоит только в том, произошел ли он у нас с западными странами одновременно, то есть уже в конце XV – начале XVI века, или нет? Такой вопрос возникает из-за того, что, несомненно, сходная с Западом организация польского государства происходила вне развития других государств.

Тем не менее слом средневековых привилегий⁶⁸ у нас произошел тоже во второй половине XV века, а в 1505 году была создана начальная государственная власть – сейм, который имел абсолютное право наложения повинностей и введения новых общественных порядков. Правда, сейм, состоявший из представителей шляхты и заботившийся главным образом о ее интересах, не использовал это право должным образом. Сильная, централизованная государственная власть не была создана, а разные средневековые отношения оставались фактически или юридически дольше, чем на Западе. Однако все это не дает нам права увеличивать время господства Средневековья в нашей истории.

Были у нас и попытки отнести начало нового периода до первого междуцарствия. Такое объясняется тем, что работа польского сейма и золотая шляхетская вольность нашли тогда в статутах свое высшее выражение. Но они в конце XV – начале XVI века утвердились уже таким образом, что все отношения были четко отделены от предыдущих. Поэтому решающим в определении начала периода современной Польши должны быть такие условия и задачи внутренней и внешней политики, которые затем круто изменились. Должны были также произойти и перемены в образовании и морали под воздействием гуманизма.

Однако нельзя, как это делает Бальцер, замыкаться на понятии «шляхетской Речи Посполитой, в которой шляхта, получив преимущество в управлении делами государства, лишила ее силы и значения». Это действительно было так, и потому Польша пала. Но это явление распада и упадка не перечеркивает нашей современной истории, имеющей вторую свою сторону. И эта сторона светлая. Она, помимо того что мы стали оплотом христианства и вели победоносные войны, помимо заключенных союзов и объединения с соседними народами и странами, помимо углубления и распространения цивилизации, характеризуется непрерывным совершенствованием Речи Посполитой, которое осуществляли короли, различные партии и выдающиеся мужья из числа дворян в борьбе за создание современного государства.

Труды этих людей, их усилия и борьба как раз и составляют истинное содержание нашей истории с конца XV века. Конечно, шляхта завоевала себе золотую вольность легко и быстро, но дальнейшая история Польши складывалась не из этого, а творилась в обусловленной лучшими факторами борьбе с данной золотой вольностью, в борьбе, которая была слишком долго неэффективной, но неустанной.

Глава III
Славянские народы и племена

Индоевропейские племена

Колыбелью европейского населения была Азия, где в западных предгорьях высоких Гималаев поселились арии – племя, отличавшееся крепким телосложением и бодростью духа. Арии занимались главным образом скотоводством, но знали уже хлебопашество, хотя и вели его кочевым способом, переселяясь с одного места на другое и каждый раз обрабатывая новые земли.

Питались они мясом и молоком домашних животных, а также отчасти и хлебом. Из растений же готовили себе какой-то опьяняющий напиток. Арии умели ткать, плести и шить, а поэтому кроме звериных шкур носили также и шерстяную одежду.

Основой всех отношений был род, крепко сорганизованный на начале моногамии. Во всем племени другой власти, кроме патриархальной, не существовало. Религия основывалась на культе природы, и поэтому арии боготворили главным образом ясное небо.

Найдя благоприятные условия для своего развития, племя ариев начало так сильно разрастаться, что, в конце концов, уже не могло найти себе пропитания и помещаться на своей первобытной родине. Вследствие этого от главного ствола стали отпадать отдельные ветви. Оставив древнюю колыбель, они занимали новые, иногда весьма отдаленные места и давали начало новым племенам.

Эти первые переселения, происходившие в незапамятные времена, а точнее, более чем за десять веков до Рождества Христова, совершались по двум великим маршрутам, из которых один вел на юг в Индию, а другой – на запад в Европу⁶⁹.

Память о том великом переселении изгладилась, а узы, некогда соединявшие эти вылупившиеся из одного гнезда родственные племена, оборвались. Однако в языках их потомков, проживающих в Индии и в Европе, сохранилось столь большое, неизгладимое сходство и родство, что это и теперь позволяет нам отличать их от племен другого происхождения и причислять к одной арийской или индоевропейской группе.

Шесть таких великих племен избрали для себя Европу. Причем фракийцы и латиняне заняли два прекраснейших южных полуострова, кельты поселились на западных просторах у берегов Атлантического океана, германцы, разделившись на немцев и скандинавов, осели в самой середине, а славянам и литовцам досталась восточная равнина между Карпатами и берегами Балтийского моря.

На арену исторической жизни в Европе арийские племена вступили не сразу и не одновременно. Первыми пробудились греки, которые после длительного самостоятельного развития достигли вершин цивилизации и под предводительством македонских царей перенесли ее далеко на восток, а расширение цивилизации на запад завещали своим ученикам и наследникам – римлянам. Эту античную цивилизацию, которую римляне, обладая железной волей и применяя строгие законы, использовали как средство подчинения всего мира, полностью переняли и кельты.

Только племя германцев поставило непреодолимый заслон на пути дальнейшего наступательного движения римлян. Самые же тяжелые для них времена Римской империи германцы пережили, организуясь в ходе кровопролитной борьбы под военным управлением королей-воевод и вырабатывая в себе способность к полному повиновению власти, необыкновенную энергию и предприимчивость.

Когда в V веке н. э. Римская империя вследствие внутреннего разложения стала быстро приходить в упадок, германские племена разрушили ее границы и на развалинах этой империи основали собственные государства. При этом вместе с церковной организацией в наследство от римлян им досталась и христианская древняя цивилизация. Однако германские племена взяли от нее только обломки и, вдохнув в них свой дух, построили из этих обломков новую форму общества и государства, в котором всякая власть действует во благо личности, а человек перестает быть орудием в руках государства, как это было в Греции и Риме.

Славяне

В худших условиях, вдали от древней цивилизации, находились славяне, называвшие себя сербами. Первоначально, не позднее V века до н. э., они заняли равнину между Вислой, Доном и Днепром, соприкасаясь на западе с германцами и уступив берега Балтийского моря своим ближайшим родичам – литовцам, которые разделялись на собственно литовцев, латышей и пруссов. С севера их соседями были финские племена, принадлежащие к другой, монгольской расе, а на юге и востоке они граничили со скифами и сарматами, которых современная наука тоже причисляет к арийской расе, но к ее азиатской ветви.

При посредничестве скифов, которые соприкасались с греческими колониями на берегу Черного моря, а также напрямую из римских поселений на Дунае славяне путем меновой торговли получали много ремесленных изделий и произведений искусства. Это, конечно, повышало уровень их цивилизации, но не могло оказать значительного влияния на их развитие.

Зато по мере дальнейшего развития славянам многое приходилось претерпевать не только от варварских, но и от более сильных германских племен, которые время от времени их покоряли, а также от нашествий восточных варваров – монголов. Однако им удалось пережить все напасти и набеги до того счастливого момента, выпавшего на их долю в V веке н. э., когда началось переселение германских народов.

Именно тогда на историческую сцену выступает племя, уже давно имевшее общее название венеды и тогда уже разделенное на славян и антов. Оно заняло покинутые германцами земли, вытеснило их остатки и расселилось на всем пространстве от истоков Волги и Днепра до Эльбы, Адриатического, Средиземного и Черного морей. При этом почти единственное отличие у ветвей данного племени составляли лишь незначительные различия в языке.

Тем не менее западные славяне отличались от восточных, а те, в свою очередь, после занятия Фракийского полуострова⁷⁰ разделились на восточных и южных. В западной же группе по наречиям стали различаться чешская и польская ветви, в южной (словенской) группе – сербская, хорватская, словенская и болгарская ветви. А вот восточная группа (русская) представляла собой наиболее однородное целое.

Таким образом, славяне непосредственно столкнулись с цивилизацией только в V веке н. э. и уже тогда очутились в таких же условиях, в каких германское племя находилось с незапамятных времен, развиваясь в соседстве с римлянами. Поэтому славяне не могли даже мечтать о том, чтобы сравниться с германцами и вступить с ними в борьбу за ту роль, которую те начали играть на исторической сцене. Ведь хотя германцы и продолжали оставаться варварами, но тем не менее обладали крепкой организацией.

А вот славянам такой организации недоставало. Делясь на бесчисленное множество мелких племен, не имевших прочного соединения между собой и рассеянных на огромном занятом ими пространстве, они занимались охотой, пчеловодством, скотоводством и преимущественно хлебопашеством, к которому сама природа занятых ими просторов привела их раньше, чем западных германцев.

Быстро отойдя от кочевого и военного образа жизни, славяне не выработали в себе уважение к закону и деспотической власти, не понимая, какую силу дает внутренняя дисциплина и солидарность. Свою задачу они видели лишь в том, чтобы, пользуясь благоприятными условиями, прочно закрепиться на занятой земле, определить границы своих территорий, отражать нападения и, постепенно усваивая плоды старшей цивилизации, фокусироваться и объединяться в правильно развивающиеся, хорошо организованные народы и государства с сильной властью. И эту задачу славяне выполняли на протяжении пяти веков с того момента, когда они окончательно перешли к оседлому образу жизни, то есть с VI по X столетие н. э.

Русичи и болгары

В сплоченный народ и сильное государство легче всего организовались те группы разрозненных мелких славянских племен, в которых вследствие их завоевания к славянской крови примешивалась кровь какого-либо чужого племени, более склонного к активной политической и общественной жизни, до которой славяне из-за своей традиционной розни и чрезмерного свободолюбия еще не доросли. Такое чуждое племя покоряло несколько мелких славянских племен, уничтожало их своеобразие, навязывало им свое однородное государственное устройство, династию и название, смешиваясь, в свою очередь, со славянским населением, ассимилируясь с ним и принимая его обычаи и язык. Именно такому историческому факту обязаны своим возникновением народы и государства болгар и Руси.

Болгары, являясь ветвью монгольской расы, во второй половине VII века (в 678 г.) вторглись на территорию, расположенную по нижнему течению Дуная, покорили жившие там славянские племена и основали грозное для всех соседей государство. Расселившись среди более многочисленного славянского населения, они очень скоро смешались с ним, образовав болгарский народ, у которого славянский элемент в языке и обычаях получил абсолютное преобладание.

Ту же роль, но уже спустя два столетия, по отношению к северным славянским племенам, поселившимся вдоль Днепра и Двины, исполнили варяги, иначе называемые руссами. Организуясь в многочисленные военные дружины, они в те времена под именем норманнов отправлялись из Скандинавии на грабеж и завоевания, став настоящим ужасом для всей Западной Европы. Вот это скандинавское племя, вернее, одна из его военных дружин, под предводительством Рюрика овладела Новгородом и Киевом (в 862 г.) и, опираясь на скандинавскую военную машину, основала здесь во второй половине IX века огромное государство под названием Русь.

Но и тут по сравнению с покоренными племенами завоеватели были слишком малочисленны. И им удалось постепенно подчинить себе столь большую территорию только потому, что они принимали в свои ряды славян. А это, в свою очередь, способствовало быстрому ослаблению и утрате ими своих национальных отличий. Приняв же славянский язык, норманны бесследно растворились в славянском обществе, оставив ему только свое имя, династию Рюриковичей и устроение созданного ими государства.

Усилению и дальнейшему развитию возникших таким образом обоих государств во многом способствовало влияние византийской церкви и самой Византийской империи, которая к тому времени уже совершенно ослабла и поэтому не могла думать о покорении славянских земель и об уничтожении их самостоятельности. Она заботилась только о собственной защите, так как вооруженные рати болгар и руссов не раз стояли у стен Царьграда, как, например, дружины болгарского хана Крума (755–814) в 813 году и русского князя Олега в 907 году.

Для того чтобы оградить себя от таких нападений, у византийских императоров было только одно действенное средство – распространение своей цивилизации среди воинственных варваров, а также подчинение их нравственному влиянию и авторитету Константинополя. И это им вполне удалось.

Приняв в 864 году вместе со своим народом крещение из рук греческих епископов, болгарский царь Богорис Михаил⁷¹ временно устранил их влияние и обратился к папе Николаю I. Однако уже в 870 году он признал главенство византийского патриарха над своей церковью. В 988 году также с помощью греческих священников Владимир Великий ввел христианство и Восточную церковь⁷² на Руси, а женившись на греческой царевне Анне, открыл широкий доступ византийскому влиянию на свой двор и государство. И влияние это простиралось чрезвычайно далеко, так как абсолютизм восточных императоров вполне соответствовал устремлениям болгарских и русских государей, предлагая им готовые формы для подражания.

Между тем Восточная церковь уже давно утратила прежнее значение и не могла идти ни в какое сравнение со свободно развивавшейся Западной церковью. Служа во всем государству и будучи политическим учреждением, она не представляла идеи свободы, как на Западе, не поддерживала самобытности общества и вместо того, чтобы бороться с самодержавием государей, служила для него самой сильной опорой.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что Византийская империя, ее церковь и право дружно воздействовали на болгар и Русь, а в их общественных и политических учреждениях отчетливо просматривался перевес византийского влияния как фактора, довлеющего над славянскими и даже скандинавскими традициями.

Под тем же влиянием, но без примеси чуждого племени стал наконец развиваться и пробуждаться к самостоятельной жизни сербский народ, который жил на берегах Дуная в соседстве с болгарами, но к западу от них. В XIII веке сербы сорганизовались в сильное государство, опиравшееся на византийские учреждения, как в церковном, так и в политическом отношении.

Чехи

Византийская цивилизация Востока еще в пределах сербского государства сталкивалась со своей грозной соперницей – римской цивилизацией Запада. Но настоящей ареной их соперничества и борьбы стала территория нынешней Австрии, которую тогда заселяли мелкие славянские племена, не связанные между собой никакими прочными узами. Причем силы противников долго были примерно равными.

При этом славянские народы склонялись на ту сторону, которая предлагала им наиболее благоприятные не только цивилизационные, но и политические условия. Поэтому, как видно, на окончательный результат этой борьбы повлияли чисто внешние и, можно сказать, случайные обстоятельства.

Рассматривая данный вопрос с такого ракурса, мы легко поймем, почему сначала перевес был на стороне Восточной церкви и цивилизации. Ведь Восточная церковь в своей апостольской деятельности не только не встречала никакого сопротивления со стороны слабой Византийской империи, а, наоборот, получала от нее деятельную поддержку. Обращая же в христианство славянские племена, она пробуждала их и к самостоятельной политической жизни.

А вот положение римской церкви было совсем иное. Вопреки собственной задаче, а может быть, и против своей воли она полностью солидаризировалась с пагубной политической системой, которую ей навязала германская империя⁷³. Дело заключалось в том, что в конце VIII века на Западе развилась теория, гласившая, что верховная власть над целым миром должна принадлежать императору и папе. При этом императору отводилась роль главы светской власти, а папе – духовной, где оба должны были взаимно поддерживать друг друга.

Следует признать, что эта теория некоторое время помогала папам расширять пределы их влияния и добиться решительного перевеса над Константинопольским патриархатом. Но за это она возложила на германский народ и императора миссию распространения христианства среди языческих племен. Германцы же пользовались этой миссией как средством для покорения и уничтожения славянских племен, пребывавших в язычестве.

В результате вместо проповедников, которые приходили бы к язычникам со словами любви и проповедью учения Христа, славянские племена ежегодно видели в своих землях вооруженные отряды немецких рыцарей, которые под предлогом войны с неверными огнем и мечом опустошали их территории, убивая или угоняя в неволю население. Император же присоединял к своим владениям завоеванные подобным образом земли, предварительно отданные ему папами, строил в них укрепленные замки и оставлял там сильные гарнизоны.

Германское же духовенство воздвигало среди еще дымящихся развалин славянских храмов и селений кресты и церкви, в которых должны были молиться оставшиеся в живых рабы из числа славян и немецкие колонисты. Конечно, папы нередко с ужасом смотрели на такое апостольство и часто были готовы поддержать любое добровольное стремление славян к принятию христианства. Они даже приветствовали возникновение новых христианских государств, которые освободили бы римскую курию от давления империи, но у них на протяжении длительного времени не хватало сил для воплощения в жизнь такой задачи. К тому же, не имея непосредственных контактов со славянскими народами, папы были лишены и влияния на них.

В результате положение славянских племен, граничивших на западе с немцами, было отчаянным, и им не оставалось ничего иного, как ввиду общей опасности объединяться для коллективной защиты и в кровопролитной борьбе учиться у врага, как нужно организовываться и бороться с ним его же оружием. Вот каким образом началось воздействие на славян со стороны западной цивилизации.

Впервые для отпора немцам и монгольскому племени аваров, вторгнувшемуся в древнюю Паннонию⁷⁴, западные славянские племена и народы в VII веке от Рождества Христова объединились в большой военный союз⁷⁵ (633–662) под предводительством Само. Само отразил нашествие аваров и в битве под Вогастисбургом в 631 году нанес решительное поражение франкскому королю Дагоберту. Однако это первое объединение славян оказалось непрочным – союз после смерти Само распался, и немцы вновь получили перевес в отношении славянских племен, начавших действовать разрозненно.

Словенцы (хорутане) первыми подчинились баварским герцогам, которые, присоединив их к своему государству, начали процесс германизации посредством немецкой колонизации. При этом любые признаки политической и общественной самостоятельности словенцев нещадно уничтожались, а их самих стали использовать в наступательных действиях против хорватов.

Карл Великий⁷⁶, будто бы заступаясь за словенцев, разбил и рассеял аваров, но одновременно в 789 году переправился с войском через Эльбу и победил боровшиеся между собой полабские племена, а несколько позже покорил чехов и усмирил даже хорватов, начав везде навязывать христианство и проводить германизацию.

Новый спаситель славян появился лишь в 822 году в лице князя моравов Моймира⁷⁷, который не только объединил соседних славян в большой военный союз, но и начал искать против немцев более действенное, чем оружие, средство. Победив свое отвращение к христианству, Моймир позволил окрестить себя зальцбургскому епископу и начал основывать церкви, рассчитывая таким путем лишить немцев предлога для борьбы со славянами, как язычниками, и приобрести для своего народа право на самостоятельное существование.

Однако вскоре моравы убедились в том, что подчинение влиянию немецкой церкви ведет лишь к политической зависимости от немцев, что епископы заботятся не столько об их обращении, сколько об их порабощении под предлогом апостольской деятельности. Поэтому нет ничего удивительного, что вскоре моравы стали искать менее опасную для себя цивилизацию. В результате наследник Моймира Ростислав⁷⁸ прекратил отношения с немецкой духовной иерархией, пригласил из Константинополя новых духовников Кирилла и Мефодия и с их помощью в 863 году ввел славянский церковный обряд.

Казалось, что Царьград одержал полную победу над Римом. Но политические соображения заставили славянские племена обратиться к Риму и для защиты от немцев требовать торжественного одобрения своего христианского обряда, добиваясь с ним союза. Такое римская курия, естественно, встретила с большой радостью, поскольку это предоставляло ей желаемую возможность освободиться от влияния немцев.

Вопреки желанию немецкой духовной иерархии папа римский Адриан признал славянский церковный обряд и назначил Мефодия епископом Моравии и Паннонии. Вот таким оригинальным образом с санкции Рима среди западных славянских племен начала распространяться восточная цивилизация, которая перевалила даже за Карпаты и, пустив глубокие корни, принесла спасительные плоды. Их результаты заметны и спустя много веков.

Немецкое латинское духовенство, однако, не собиралось сдаваться, и после многих лет раздоров и борьбы, когда умер Мефодий, ему удалось в 885 году добиться от Святого Престола отмены славянского церковного обряда и иерархии. В Моравии же сохранилась отдельная от немцев епархия, но с латинским церковным обрядом.

Великоморавский союз, еще более укрепившись благодаря христианству и получив великого вождя в лице Святополка (870–894), смог отразить нападения немцев и включил в свой состав чехов, полабских сербов, а также, вероятно, силезцев и вислян⁷⁹. Все, казалось, предсказывало ему блестящую будущность, как вдруг в конце IX века на него обрушилось совершенно непредвиденное бедствие, в корне изменившее историю западного славянства.

Дикие орды венгров напали на славян, уничтожили при содействии немцев, всегда готовых на подобные дела, великоморавское государство, искоренили только что привитое христианство и цивилизацию и, поселившись в Паннонии в землях по среднему течению Дуная, разделили славянство на две части – западную и южную. При этом связи чешских и моравских славян с Царьградом были разорваны, а сами племена оказались под исключительным влиянием немцев.

Чешские племена, начавшие объединяться под охраной моравского союза и организовываться под управлением могущественной династии Пржемысловичей⁸⁰, теперь из страха перед венграми вынуждены были прибегнуть к покровительству немцев. Их князь Борживой I (852–888) в 871 году принял латинский церковный обряд и политические учреждения Запада.

Немцы, временно отойдя от политики уничтожения, согласились на эти условия, поскольку венгры были опасны и для них. Чтобы обезопасить себя, они стремились оградиться от них вассальным славянским государством.

Таким образом, возникшее чешское государство приобрело возможность внутреннего развития, оберегая тем самым славянский элемент от германизации. Чешский князь Болеслав I Грозный (915–967) в 955 году отвоевал Моравию у венгров и расширил свою власть вплоть до Кракова. Но, признав верховенство германских императоров и войдя в состав германского государства⁸¹, Чехия уже не могла встать во главе всего западного славянства, организовать его в единое государство и вести борьбу с немцами. Она не смогла исполнить ту великую миссию, которая досталась в удел более счастливой Польше.

Глава IV
Истоки Польши

Территория

В условиях, похожих на те, в каких жили чешско-моравские племена, находились и очень близкие друг к другу по происхождению, обычаям и языку славянские племена, из которых позднее образовались польский народ и государство. Поэтому они имеют общее название польских славян, проживавших на огромной равнине к северу от Чехии, гранича с Балтийским морем и занимая территорию по обоим берегам Одера и Вислы вместе с многочисленными притоками к ним.

В то время все это огромное равнинное пространство сплошь было покрыто девственными лесами. В плодородных низинах росли в основном исполинские вековые дубы, грабы, буки, березы и липы, а на возвышенностях – лиственницы, пихты, ели и сосны. Такого рода лес создавал особые климатические условия и представлял собой естественное хранилище влаги. Поддерживая более низкую температуру, он превращал приносимые западными ветрами водяные пары в почти непрерывные дожди, сберегая влагу в густой тени. Ведь солнечным лучам было трудно извлекать ее оттуда, а ветры, шумевшие над вершинами деревьев, не могли уносить ее на восток в далекие степи.

Вследствие этого наш край представлял собой огромное, постоянно расширяющееся хранилище воды. Земля, пресыщенная влагой, могла впитать в себя только незначительную ее часть. Другая, тоже небольшая ее часть удерживалась на поверхности, образуя бесчисленное количество озер и болот. Поэтому основная масса воды вынуждена была прокладывать себе естественные пути к близкому Балтийскому морю. Такими водными путями являлись Эльба (Лаба), Одер (Одра) и Висла. Однако ни одна из этих рек не имела тогда постоянного русла. Они разливались на несколько квадратных миль, затопляя соседние леса и образуя обширные трясины, делавшие само русло недоступным.

При этом реки после каждого наводнения меняли свое русло, набрасываясь с неудержимой яростью на соседние леса, опрокидывая их и пробивая себе новый путь среди торчавших пней и корней старых дубов и буков. Причем зачастую реки и вовсе исчезали, распадаясь на бесчисленное множество рукавов, образуя массу больших и малых островов, чтобы затем ниже по течению вновь появиться из поросших кустарником заболоченных озер.

Хозяйство

Жителей среди бесчисленных рек, болот, озер и обширных дремучих лесов было немного. Для поселения они выбирали себе места посуше. А для того чтобы защитить себя от диких зверей и не менее диких врагов, строили свои жилища на многочисленных островах посреди озер, а еще раньше и на самих озерах, вбивая в них тысячи свай, следы от которых сохранились и по сей день. Причем такие жилища соединялись с ближайшим берегом длинными мостами, которые в минуту опасности могли подниматься.

Население жило охотой, рыбной ловлей, пчеловодством, скотоводством и хлебопашеством. Однако сельское хозяйство имело лишь второстепенное значение, поскольку необъятные леса давали много дичи, а широко разлившиеся воды изобиловали рыбой. К тому же обширные луга и дубравы позволяли без всякого труда содержать лошадей, крупный и мелкий скот.

Тем не менее по мере роста числа населения сельское хозяйство постепенно развивалось и с началом корчевания лесов стало приобретать все большие размеры. Посреди лесов появились обширные поля, а возле Варты они вообще раскинулись так далеко от лесов, что местных жителей стали называть полянами.

Хозяйство велось только для личных нужд за счет переработки сырья, и поэтому предметом торговли могли выступать только воск, добываемый из многочисленных лесных ульев, и дорогие меха, а в Померании – янтарь. Причем продавались и рабы.

В роли торговцев очень скоро стали выступать в основном евреи, которые вывозили купленный товар на Восток и в Испанию. Об экспорте, а следовательно, о более широком производстве зерна или крупного рогатого скота тогда никто не мог и думать, хотя бы потому, что этого не позволяли имевшиеся тогда средства коммуникации.

Существовало два вида таких средств. Там, где было возможно, пользовались спокойными водами и доступными берегами озер, соединявшихся естественными каналами. Реки только местами облегчали коммуникацию, но роли крупных водных торговых артерий из-за отсутствия постоянных русел играть не могли.

Главными являлись сухопутные торговые пути. При этом дороги прокладывались по местам, где почва была суше. Они извивались, словно змеи, среди болот и топей, по которым иногда приходилось настилать тянувшиеся на многие мили гати. Такие настилы обычно вели в те места, где реки, стесненные высокими берегами, были более удобны для переправы.

Через торговлю, преимущественно меновую, в край завозились плоды более высокой цивилизации, какие сегодня при раскопках мы находим в большом количестве. Причем с древнейших времен существовало два торговых пути, шедшие к берегам Балтийского моря, где собирался дорого ценившийся в античном мире янтарь. Один путь шел с юга из Италии, а другой – с юго-востока из греческих колоний, располагавшихся по берегам Черного моря.

Таким образом, на нашей территории встречались две цивилизации. Конечно, характер и значение влияния каждой из них в течение веков, особенно после переселения народов, менялись. Через франкское государство и Чехию к нам приближалась цивилизация Запада, а через Русь с трудом проникала цивилизация Востока. Позже же ареной самостоятельной торговли, а вместе с ней и распространения цивилизации среди ближайших племен, а затем при их посредничестве и среди живших в отдалении племен сделались берега Балтийского моря.

Однако насколько слабо было это культурное влияние, лучше всего видно из того, что, за исключением, пожалуй, одного Поморья, население нигде не сосредоточилось в одном месте и городов не знало.

Семейные, родовые и народные связи

Прямых источников, характеризующих социальный строй польских племен до создания государства, у нас нет. Тем не менее можно с большой вероятностью предполагать, что он основывался на ощущении близкого или далекого родства.

Население территориально расселялось, сгруппировавшись по семьям и родам, состоявшим из нескольких или десятков семей. Большое число родов, в свою очередь, объединялось в так называемые люды, а те – в племена, складывающиеся из определенного числа людов. При этом экономическая организация, которая на протяжении веков проходила через различные, не поддающиеся определению общинные типы вплоть до индивидуального хозяйства, основывалась на союзах семьи и рода. Эти союзы, остававшиеся под властью отца семьи и главы рода (старейшины), заботились о своих членах и обеспечивали им защиту.

Народные союзы сохранились и в организации государства Пястов. При этом несколько родов, связанных между собой кровными узами и проживавших поблизости друг от друга, по-прежнему составляли люд. Каждый такой люд насчитывал несколько тысяч человек. Он чуждался других людов и имел свое особое управление.

Верховная власть в нем принадлежала вече, то есть собранию всего люда, на котором предводительствовал старейшина. Вече решало вопросы о войне и мире, разбирало судебные тяжбы и вообще ведало всеми важнейшими делами. Решения веча в исполнение приводили старейшины, и главным образом князья, существовавшие, впрочем, не у всех людов. При этом у людей, составлявших один люд, сохранялось столь живое осознание кровного родства, что они смотрели на вече как на собрание рода, а на князя, там, где он был, – как на его главу. Именно на этом чувстве основывалось уважение к вечевым постановлениям, княжеским приказам и повиновение им.

Население было редким, а невозделанной земли так много, что использованные поля часто бросались, а их бывшие владельцы в поисках лучшего поля переносили свои жилища на новые места. Никто в люде не дорожил правом владения своим куском земли, никто не назывался его собственником, и никто не отмежевывался от других соплеменников. Однако при этом каждый люд очень стойко защищал занятую им территорию от других людов, считая себя единственным ее владельцем и собственником. Ведь земля принадлежала не отдельным лицам, не семье, не роду, а всему люду. Но там, где устанавливалась абсолютная княжеская власть, там собственником земли становился князь.

Центром общественной и хозяйственной жизни каждого люда являлся «грод», или «гродзиско», представлявший собой место, укрепленное самой природой, то есть находившееся или на возвышенности, или среди непроходимых лесов и болот, окруженное к тому же рвом, валом и засеками. Именно там люд собирался на вече, поклонялся богам, обменивался плодами своего земледельческого и ремесленного труда, создавал запасы на случай нужды. И именно сюда в случае опасности члены этого люда сносили свои пожитки, защищая их всеми силами.

В мирное же время в гроде находилась постоянно меняющаяся стража или гарнизон, но в целом этот грод был пуст и не походил на город в его истинном значении. Однако если у люда был князь, то он жил в нем, а его многочисленный двор придавал гроду больше жизни, что повышало его значение. Но все это настоящим городом его все-таки не делало.

Религия. Племена

Все славяне, жившие на территории между Эльбой и Вислой, были язычниками и почитали бога под разными именами. Лютичи, например, поклонялись Даждьбогу, сыну Сварога, как богу солнца и огня. В померанских племенах бога называли Святовитом и Яровитом, а у ругов – Руевитом, а также Треглавом. Кроме того, народная фантазия создала бесчисленное множество второстепенных добрых и злых духов как представителей творческих и разрушительных сил природы, которыми наполнялись леса и рощи, поля и пустоши, реки, ручьи и озера, деревья и цветы. Веруя в загробную жизнь, славяне приносили в дар покойникам, тела которых сжигались, напитки и кушанья.

Эта религия, богатая обрядами, суевериями и колдовством, столь разная в своих проявлениях, представляла собой, однако, определенное соединительное звено между людами, которые во всем остальном отличались один от другого. Несколько или даже десятки родственных людов, поселившихся рядом и составлявших одно племя, имели одинаковые религиозные представления, признавали одни и те же божества, одинаково их называя и поклоняясь им.

Обычно они имели даже один храм, в котором стояло изваяние верховного бога и который являлся центром всей их религиозной жизни. В определенные времена года там собирались все люды, принадлежавшие к одному племени, или, по крайней мере, их представители, которые от их имени приносили богу жертвы, так называемые «объяты», занимались предсказаниями и молились.

Такие святыни или, по крайней мере, рощи и священные места, а при них жрецы имелись, в частности, в Ретре⁸² у лютичей, в Щецине у померанцев и в городе Арконы⁸³ на острове Руян (ныне Рюген), которые сохранялись еще очень длительное время.

Аналогичной должна была быть религия и у других польских племен. Однако достоверных сведений о ней не сохранилось, так как ни один из апостолов христианства об этом не писал⁸⁴.

С течением времени религиозная общность превратилась в основу политического единства в пределах каждого племени. В момент общей опасности люды, принадлежавшие к одному племени, собирались у храма своего божества, где заключали союз для отражения нападения, выбирали одного вождя, а потом подчинялись его приказам. И чем чаще происходили неприятельские нашествия, чем больше они угрожали польскому славянству, тем теснее сплачивались люды одного племени, тем крепче становился племенной военный союз и тем более усиливалась его верховная власть.

А вот стремление к общему единству у польских племен отсутствовало полностью. Постоянные раздоры и междоусобицы разделяли их до такой степени, что даже при нашествии чужестранных врагов одно славянское племя нередко сражалось под вражескими знаменами против другого. Каждое племя развивалось обособленно, и бывали случаи, когда одно племя раскалывалось на два отдельных союза. Так, например, западные люды поморского племени развивались отдельно от восточных, которые назывались кашубами. При этом границей между ними служила речка Персанта. То же самое наблюдалось и в Силезии, где ополяне шли своей особой дорогой.

Тем не менее на протяжении очень длительного времени трудно было найти более глубокие основополагающие различия между всеми этими людами и племенами. Их сближали одинаковое происхождение и близость языка. Но больше всего их сплачивала территория, на которой они поселились. Плодородная, богатая лесами и водами равнинная земля давала легкое пропитание своим немногочисленным обитателям и не вынуждала их вести тяжелую борьбу за существование, не строя никаких больших препятствий, какие им пришлось бы преодолевать. Однако это не способствовало развитию у жителей силы воли, предприимчивости и энергии. Такие условия делали их кроткими, гостеприимными и благородными, но вместе с тем на удивление легкомысленными, непредприимчивыми и беспечными, что проявлялось в их песнях и плясках без заботы о завтрашнем дне.

От долгой спячки польских славян пробудило лишь бряцанье оружия немцев, которые в начале IX века от Рождества Христова приблизились к их границам. Необходимо было проснуться, пробудиться к жизни и действиям, иначе грозная и организованная сила германцев могла их всех поглотить. Свирепый немецкий удар, нанесенный по соседним с немцами племенам, не мог не отразиться на тех племенах, которые проживали в глубине края и чувствовали себя до той поры неуязвимыми. Поэтому в период исторического развития и жизни все племена одновременно вступили именно в IX веке.

Характеристика основных племен⁸⁵

В наихудшем положении находились полабские племена, а именно: ободриты, занимавшие клин между нижним течением Эльбы и Немецким морем⁸⁶ (ныне Гольштейн и Мекленбург), лютичи, называвшиеся также вильками, жившие по среднему течению Эльбы и опиравшиеся на Одер и Балтийское море, и, наконец, лужичане или сербы, граничившие с чехами между реками Сола и Бобжа (Лужица и Мейсен) и принадлежавшие по наречию уже к чешской группе.

Эти племена в противостоянии с более организованными и сильными немцами были обречены на полное уничтожение. Ни к чему не приводили ни геройская храбрость полабских славян, ни даже их блистательные победы.

Здесь уместно будет напомнить, что они сбросили иго, наложенное Карлом Великим, но через сто лет Генрих I Птицелов вновь покорил их. Полабские славяне опять отвоевали свою свободу, однако в скором времени маркграф Восточной Саксонской марки Геро снова оказался победителем. И так повторялось постоянно. Причем каждый раз немцы уничтожали часть славян, отодвигали дальше на восток свои границы, присылали колонистов, вводили свое управление, основывали епископства и окончательно овладевали частью края, некогда принадлежавшего славянам.

В этих восточных пределах немцы образовывали так называемые марки или маркграфства с военной организацией: Мейсенскую – на землях сербов и Северную (называвшуюся позднее Бранденбургской) – на землях лютичей. При этом маркграф являлся почти самостоятельным государем. Он объявлял и вел войны, заключал мир, решал дела без апелляции к императору, и горе было бы тому, кто бы осмелился ему сопротивляться.

Между тем полабские славяне вместо того, чтобы подражать немцам, брать на вооружение их лучшую организацию, принимать христианство и культуру, из ненависти к ним упорно держались своей языческой религии, древних обычаев и немощного общественного устройства. Временно объединяясь в племенные союзы, они вследствие раздоров и несогласий вскоре снова разделялись – каждый «люд» отстаивал свою особенность, а поставленный племенем вождь не всегда мог рассчитывать на повиновение. Поэтому немцы, благодаря своему единству, настойчивости и лучшей организации, в конце концов всегда их побеждали.

То же самое можно сказать и о поморянах. Жившие у моря и защищенные от опустошительных набегов, они рано завязали отношения с Данией и Скандинавией, развили у себя торговлю, промышленность и мореплавание. Поморяне первыми основали на морском побережье поселения, которые по численности жителей, занимавшихся торговлей и ремеслом, могли называться городами. Однако они отличались чрезвычайным консерватизмом, упорно держась за старинные понятия, религиозные и политические установки. При этом сословие жрецов, которого у других людов не существовало, отстаивая свое положение и политическое значение, с такой величайшей ревностью защищало язычество, что может показаться, будто бы вся энергия поморян была направлена на достижение этой цели.

Совсем в иных условиях находились мазовшане, или мазуры. жившие дальше к востоку по среднему течению Вислы и постоянно сталкивавшиеся с пруссами, литовцами и ятвягами, окружавшими их с севера и востока. Частые нашествия северных и восточных варваров выработали у этого племени воинственный дух, создав из него своего рода древнейшее польское казачество.

Победоносно отражая нападения врагов, мазуры отстаивали свое право на существование. Однако образ жизни, который при этом они вынуждены были вести, препятствовал всякому их развитию – мазовшане постоянно отрывались от земледелия и сделались в результате совершенно диким племенем, жившим почти исключительно охотой и разбоями, что на несколько веков отодвинуло назад его культуру.

О вислянах⁸⁷, живших на северном склоне Карпат в верхнем течении Вислы и Сана, известно, что у них было два древних княжеских «грода» – Краков и Вислица под управлением собственного князя. Покоренные Святополком около 879 года, они вошли в состав великоморавского государства и вследствие этого пользовались плодами просветительской миссии святого Мефодия и, скорее всего, имели даже своего епископа, отправлявшего богослужения сначала по славянскому, а потом по латинскому церковному обряду. После распада великоморавского государства висляне в начале X века восстановили независимость, но уже в середине того же столетия как минимум в западной части своей территории вместе с Краковом подпали под власть чехов.

Еще меньше нам известно о слензанах или слензаках, господствовавших на верхнем течении Одера до Судет. Кажется даже, что население восточной части позднейшей Силезии составляло особое племя ополян. Однако в Силезии, как и в землях вислян, самостоятельной политической жизни не отмечалось, и их жители начало более высокому развитию не положили.

Тогда они еще не доросли до выработки новых широких намерений и не пробудились к выполнению высшей исторической миссии.

А миссия эта заключалась в том, чтобы объединить все славянские племена от Карпат до Балтийского моря в один народ и единое государство и создать, таким образом, силу, которая могла бы устоять перед напором немцев, усмирить восточных и северных варваров, а также открыть широкие ворота для проникновения христианской цивилизации.

Исполнение этой миссии взяли на себя поляне – племя, проживавшее в самом сердце польского славянства, прикрытое поморянами с севера, лютичами с запада, слензанами и вислянами с юга и мазурами с востока. В их землях, лежавших вдоль берегов реки Варта, имелась система озер, которые для поддержания высокого уровня воды соединялись между собой естественными каналами и обладали твердыми, доступными берегами, что способствовало обмену предметами первобытной культуры. Кроме того, находя среди озер поля, пригодные для возделывания, племя полян спокойно развивалось и наблюдало за происходящим вокруг него. Это позволяло предвидеть, чего стоит ожидать в скором времени, что и ему предстоит борьба с немцами за свое существование. А предвидя такое, поляне соответствующим образом готовились и организовывались⁸⁸.

Возникновение польского государства

О том, каким образом слабая племенная организация сменилась государством, история умалчивает. Этого явления не объясняют также былинные предания польских славян, которые жившие позднее летописцы переделывали и соединяли, как им заблагорассудится. От последних ничем не отличается и Длугош, слепивший в одно целое все эти легенды, начиная от предания о Краке – воеводе, убившем гнездившегося в пещере Вавель дракона и основавшем город Краков, сказания о бросившейся в Вислу Ванде, переходящие в притчу о добывающем корону государства на состязании Лешеке⁸⁹ и легенду о съеденном мышами князе Попеле, и кончая преданием о гостеприимно принявшем странников Пясте.

Некоторые современные ученые, которые не считают эти легенды измышлением летописцев XII и XIII веков и не относят их к мифам, пытаются извлечь из них историческую нить, относя их к традиции династии Пястов, сменившей старую династию, окончившуюся на Попеле. Ведь историческое содержание и становление польского государства в любом случае связаны со сказанием о Пясте.

Согласно повествованию древнейшего нашего летописца Галлуса, в Гнезне одновременно праздновали пострижение своих сыновей князь этой земли Попель и бедный селянин Пяст со своей женой Ржепкой. Тогда по тайному предначертанию Бога в Гнезно прибыли два странника. Жестокий и гордый владыка Попель оттолкнул их, а Пяст, наоборот, принял со всем гостеприимством. В благодарность за это странники сотворили чудо и так преумножили скромные кушанья и напитки, приготовленные Пястом, что тот пригласил князя Попеля с его гостями на пострижение своего сына и пышно их угостил. При пострижении сына назвали Земовитом, что говорило о том, что в будущем ему предстоит совершить великие дела (имя состояло из двух частей – «зем», то есть земля, и «вит» от слова «витязь», что в совокупности означало «богатырь, собирающий земли»).

Так оно и произошло. Земовит рос в силе и доблести, пока Господь Бог не сделал его польским князем, а Попеля с потомством окончательно искоренил – свергнутого с трона Попеля сожрали мыши. Земовит же путем военных действий расширил границы своего государства, а начатое им дело продолжили его сын Лешек и внук Земомысл. А вот сын Земомысла Мешко или Мечислав является уже строго исторической фигурой.

Это предание, положившее начало семейной традиции Пястов, имеет преимущество в том, что не позволяет нам искать истоки Польши в авантюрных гипотезах, которые выдвигали новые историки, и объясняет ее образование постепенным завоеванием и объединением польских людов князьями одного из этих людов. Такое предположение самое простое, а следовательно, наиболее правдоподобное и лучше всего объясняет, каким образом появилась более поздняя система внутреннего устройства Польши.

Сильный натиск немцев на полабских славян в IX веке неизбежно должен был косвенно отразиться и на людах, принадлежавших к племени полян. Среди возникших вследствие этого завихрений у отдельных людов усилилась власть князей-воинов, что ослабило влияние вече.

Один из таких князей, вероятно Гнезненский и, может быть, Земовит, явившийся основателем новой династии, начал присоединение соседних людов. При этом один люд помогал ему в покорении другого, а затем уже оба этих люда – третьего и так далее. Таким путем князь и его наследники либо силой подчиняли себе все больше людов, либо объединяли их под своим скипетром на добровольной основе, соединяя в единое целое люды, принадлежавшие к одному Полянскому племени, кладя, таким образом, начало образованию польского государства. Причем сформированная на постоянной основе князем воинская дружина, которая его всегда окружала, обеспечивала ему повиновение народа, подавляя возможные бунты и вооруженное сопротивление недовольных.

Для отражения грозившей опасности объединялись и другие соседние славянские люды. Однако их союзы были слабы и шатки, так как военная власть, стоявшая во главе их, была выборная и основывалась на временном добровольном подчинении ей нескольких людов. А тот, кто присоединялся добровольно, тот мог при всяком удобном случае и выйти из союза или, не разрывая отношений, своим равнодушным поведением, неповиновением и упорством ослабить его и свести на нет значение такого объединения. Каждый вождь добивался в нем собственной власти, а когда она доставалась другому, считал себя оскорбленным и не уважал ее.

Вследствие этого ни полабские племена, ни поморяне, ни слензане, ни висляне не смогли достигнуть более высокой ступени развития и неминуемо погибли бы. Так бы и случилось, не появись в племени полян идея о самодержавной княжеской власти, основанной не на выборном начале, а на собственной своей силе, которая смогла бы насильственным путем расширить свои пределы и которой всякий вынужден был бы подчиняться по необходимости. Появление такой силы и явилось началом государства.

В этом новообразованном государстве люды, объединенные силой оружия, естественно, потеряли свою обособленность – вече или собрание люда. Князь сосредоточил в своих руках неограниченную власть, начав управлять с помощью назначаемых им чиновников, ставя их во главе отдельных частей края.

Переход от прежней свободы людов к столь полному самодержавию явился пусть и трудным, но огромным скачком вперед, хотя он и растянулся на сто и более лет. При этом в славянском обществе еще раньше должны были существовать какие-нибудь понятия о сильной и абсолютной власти. И хотя их не было в организации людов и племен, они все же имелись в семье и роде – немногие безропотно повиновались постановлениям вече, но всякий трепетал перед авторитетом отца семейства и главы рода. Вот это сильное чувство и явилось исходной точкой развития власти и авторитета князей полян при завоевании и покорении людов и племен. Оттуда же, как видим, происходил и вполне патриархальный характер их власти – объединенные люды становились одной великой семьей, отцом и главой которой был князь.

Объединив одно племя, князья из семейства Пястов могли уже помышлять и о покорении соседних племен, а также навязывании им Полянской организации. Однако польское государство, опиравшееся на объединение нескольких племен, пребывало еще в язычестве и находилось в прямом столкновении с немцами. И эта возобновившаяся вскоре борьба с ними сильно облегчила вышеназванную задачу, ведь осознание общей опасности заставляло всех сплачиваться все теснее.

В результате князья полян присоединили к себе мазовшан, слензанов, вислян, лютичей и поморян, создав великое польское государство, включившее в себя территорию нескольких племен. Однако точно определить время, когда происходили эти события, из-за отсутствия соответствующих источников мы не можем. Не подлежит сомнению только одно – завершением этого великого дела мы обязаны Мешку и Болеславу Храброму.

Объединенные и организованные в одно государство племена стали составлять единое целое, а племя полян, выступившее зачинателем этого процесса, дало появившемуся государству свое имя. Оно стало называться Польшей, а его жители – поляками. Однако ощущение некоторой разницы между племенами, а вместе с этим и их названия сохранялись еще долго. Исчезло только название «висляне», замененное на наименование Краковского округа, а потом на «Малую Польшу», в отличие от названия исконной земли племени полян, которая тогда именовалась «Великой Польшей». Русские же всех поляков называли ляхами⁹⁰.

Однако в самом способе завоевания мы замечаем некоторые принципиальные отличия, на которые ход дальнейшего исторического развития оказал большое влияние. Так, землю вислян и, вероятно, Силезию захватили польские князья из Чехии, сделав это, насколько можно судить, достаточно легко, поскольку чисто чешское и чуждое членам этих племен правление представлялось им игом.

Пясты тоже в приобретенных таким способом землях не могли действовать столь же безжалостно, как когда-то на территории, принадлежавшей племени полян, где они истребили всех своих могущественных конкурентов – князей. В других же завоеванных ими землях Пясты княжеские династии не тронули, но к власти их не допустили, оставив управлять своими имениями. Опираясь на полностью покоренное ими племя полян и свою воинскую дружину, они не опасались потомков дюжины или около того княжеских родов, оставшихся в землях вислян и в Силезии, ни один из которых, несмотря на их обширные владения, не мог сравниться с ними в силе. В результате в нашей первобытной истории появился фактор, который не совсем сочетался с идеей патриархального государства и требовал времени, чтобы после многих перипетий с ней полностью согласоваться.

Еще меньшей прочностью обладало завоевание развитых и воинственных племен поморян и лютичей, так как здесь даже самые деятельные Пясты могли добиться лишь принесения им присяги на верность со стороны местных князей и признания ими своей вассальной зависимости. Однако эти сохранявшие власть князья быстро отрекались от такой клятвы и начинали воздвигать непреодолимую преграду на пути тесного объединения своих племен с польским народом и государством.

Первый период – с X века до середины XIII века. Первоначальная Польша

Глава V
Основание первоначального польского государства Мешко I и Болеславом I Храбрым (960-1025)

Мешко I⁹¹ (960–992). Принятие христианства

Сын Земомысла Мешко взошел на гнезненско-познаньский трон в 960 году, как раз в тот момент, когда в немецкой национальной политике на первый план снова вышел вопрос по завоеванию славянских земель по Эльбе и Одеру. При этом немцы, создав большую Восточную марку, неумолимо продвигались к Одеру, а Польша, в свою очередь, стремилась к нему с востока, чтобы расширить свою власть на земли лютичей и поморян. В таких условиях военное столкновение поляков и немцев было неизбежно, что и произошло впервые в 963 году.

Мешко не последовал примеру своих западных соседей по Эльбе и уклонился от битвы с маркграфом Героном⁹², решив не вверять в руки военной удачи будущее своего государства. Принеся присягу на верность германскому императору, пообещав ему платить дань и предоставлять войско для ведения войны, он не только обезопасил себя от превосходивших по силе германцев, но и направил свой народ на путь такого развития и к той цивилизации, которая до той поры обеспечивала немцам их преимущество.

Женившись в 965 году на дочери чешского князя Болеслава I, христианке по имени Домбрувка, Мешко по ее настоянию принял в 966 году крещение и обратил весь народ в христианство. При этом первым польским епископом-миссионером стал в Познани Йордан, который не имел определенной епархии и не подчинялся никакой митрополии⁹³.

Принятие христианства имело для молодой Польши очень важные последствия. Этот шаг оградил ее от немцев, которые под видом просвещения вели кровавую борьбу с языческими славянами, дав ей защиту в виде двух самых мощных сил христианского мира того времени – папы и императора. Однако, принимая это учение и признавая по тогдашним понятиям верховенство светской власти императора над всеми христианскими государствами и присягая ему лично, Мешко не дал полностью поглотить германской империи свой народ и государство.

К тому же в бытность свою язычником он был лишен всяких прав в международных отношениях. Теперь же Мешко такие права для себя и для своего молодого государства получил и стал принимать деятельное участие в интригах и распрях немецких князей. С одними он поддерживал дружеские отношения, а с другими воевал. И когда в 972 году Мешко вместе со своим братом Цыдебуром под Цедыней⁹⁴ наголову разбил маркграфа Одо, то не только не вызвал этим нашествия на Польшу всей немецкой силы, но даже был признан правым императором Оттоном, на суд которого было представлено это дело.

Мечислав не раз появлялся при императорском дворе сменявших друг друга Оттонов как «друг императора», будучи уверенным в их расположении. Ведь императорам было лестно, что их влияние распространяется и на славянские государства.

Считаясь с превосходством германской империи, Мешко искал противовес в папстве. Следы такого подхода были обнаружены, в частности, в одном из сборников канонов, где записано, что Мешко вместе со своей женой Одой и сыновьями Мешко и Ламбертом признает подданство Польши Святому Престолу⁹⁵. В результате каждый раз, когда наступал срок уплаты налога, известного как «денарий Св. Петра»⁹⁶, Польша получала документ о том, что она находится под защитой мощной силы, каковой в то время было папство, и что она признается, несмотря на более поздние ее разделы, как единое политическое и национальное целое.

Капелланам, прибывавшим в Польшу с просветительскими целями, решать эту задачу было непросто. По всей видимости, это были немцы – монахи-бенедиктинцы из известного в то время саксонского Ново-Корвейского аббатства. Сначала они не знали местного языка, а когда научились обращаться к народу на его родном языке, то и тогда чувствовалась огромная пропасть, которую создавала между простыми людьми и духовенством латинская литургия римской церкви. Народ ее не понимал и поэтому не соглашался отказываться от прежних языческих обычаев и обрядов, соединить с ней свои печали и радости, плачи и песни. Официально исповедуя по княжескому приказу новую веру, он еще не знал содержания нового учения и в повседневной жизни возвращался к язычеству.

И такое положение дел менялось очень медленно и то по мере того, как христианство, защищая Польшу от немецких нашествий, открывало доступ в нее миссионерскому и цивилизационному влиянию Запада. Постепенно священники все больше сближались с народом, а основывая костелы, заводили при них более прогрессивные хозяйства, которые служили другим примером. Кроме того, вместо попыток силой искоренить старинные языческие обряды они старались придать им христианский характер, что сильнее всего укрепило в умах простого народа новую религию. Церковная организация во многих отношениях стала также примером для светских органов.

Постоянно сталкиваясь с немцами и посещая императорский двор в Кледвинбурге, Мешко присматривался к тамошним обычаям и законам, а потом устроил свой двор как у императора, расставил по стране чиновников и организовал войско, вооружая его, насколько это было возможно, по немецкому образцу. Это явилось единственным средством спасения молодого государства и подготовки народа к самостоятельной деятельности. Однако умы, неспособные смотреть на вещи более широким взглядом, не смогли или не захотели понять мудрое поведение Мешко и вместо того, чтобы подражать ему, считали его изменником славянского дела и активно против него выступали.

Так поступали главным образом несчастные полабские люды, которые продолжали отстаивать свое язычество и отчаянно, хотя и тщетно, защищались от кровавого немецкого миссионерства. Причем в этой борьбе, продолжавшейся долгие годы, польский князь был вынужден неоднократно становиться на сторону императора, чтобы продемонстрировать свою приверженность христианству, в которое он недавно обратился, и обеспечить себе полную свободу действий в пределах своего государства.

Одновременно Мешко направлял Польшу на восток, стремясь вытеснить чехов из Кракова и части Силезии, которые они некогда заняли⁹⁷. Восточная граница его государства и линия обороны проходили через Пшемысль и далее от Сана до верховьев Буга по Червенским городам⁹⁸. По этой линии, какую также оборудовал князь Киевский Владимир Великий, принявший крещение от Царьграда в 988 году, государство Мешко граничило с русским государством. И именно здесь, на границе, обозначенной этими городами, встречались две культуры – римская и византийская, которые представляли Польша и Русь. Однако в 981 году эти города занял Владимир⁹⁹.

А в 992 году во время войны с лютичами Мешко умер.

Болеслав I Храбрый¹⁰⁰ (992-1025). Построение государства

Результаты тридцатилетней плодотворной деятельности Мешко чуть не пропали даром, так как его многочисленные сыновья, разделившие между собой по тогдашнему обычаю государство, раздробили его силы и своими распрями поставили страну на край гибели. Однако между наследниками Мешко нашелся один, самый старший из них – сын Домбрувки Болеслав, который силой оружия выгнал своих родных братьев из их уделов и вообще из Польши, а их сторонников Одилена и Пшибувоя велел ослепить, собрав, таким образом, под своим скипетром все отцовское наследие и став единоличным правителем.

Приняв наследство, он унаследовал и мудрую политику своего отца, высоко подняв ее силою своего гения и придав ей невиданные ранее границы и цели. И если Мечислав заложил для польского народа и государства прочное основание, то Болеслав Храбрый построил на этом фундаменте Польшу, указав ей направление, по которому она должна была следовать на пути своего дальнейшего развития.

Болеслав, несмотря на богатырскую удаль и храбрость, всегда поступал спокойно и обдуманно. На протяжении первых десяти лет своего правления он ни в чем не нарушал установленные еще его отцом отношения с немцами, сосредотачивая все свои силы на окончательном покорении всех польских славян и объединении их в едином государстве.

Прежде всего он выступил против полабских племен, а затем в 995 году покорил Поморье и смирил пруссов, открыв тем самым доступ Польше к Балтийскому морю. Решив эту главную задачу, Болеслав повернул на юг и утвердил свое господство на всех землях племени вислян, в Краковской и Сандомирской областях, покорил моравов и закарпатских словаков.

В результате польское общество вышло за рамки своих границ, стремясь найти великий торговый путь, который соединил бы его с цивилизованным миром и облегчил бы обмен сырья на промышленные изделия и произведения искусства. С этого времени Польша сосредоточивается на бассейне Одера, стараясь всеми силами удержать за собой эту реку вместе с ее притоками от верховья до устья.

Не довольствуясь присоединением к своему государству новых земель и введением в них польских учреждений, Болеслав заботился об упрочении достигнутого, для чего добивался торжественного признания этого со стороны папы и императора. И надо отметить, что сложившиеся тогда обстоятельства чрезвычайно благоприятствовали достижению такой цели.

В то же время немцы с завистью смотрели на завоевания Болеслава. Их древние и могучие силы могли стать очень опасными для молодого польского государства, если бы немцы смогли объединиться и наброситься на Польшу со всей энергией. Но тогдашняя Германия состояла из нескольких отдельных племен: франков, саксов, баваров и швабов, каждое из которых имело своего наследственного герцога и соперничало с другими. При этом германский король не мог склонить их к долговременным совместным действиям, так как, избираясь на пожизненный срок этими племенными герцогами, он не мог с ними не считаться и поэтому большой властью не обладал. Такое положение дел спасало Польшу, которой, собственно, приходилось считаться только с ближайшими соседями – саксонскими герцогами, а справиться с ними одними было уже легче.

Вместе с тем германские короли одновременно являлись императорами Священной Римской империи, а в то время им являлся Оттон III. Как человек молодой, он отличался большими амбициями, но еще больше любил помечтать. Его тяготили постоянные споры с немецкими герцогами, и, чувствуя, что найти в них действительную опору ему не удастся, он больше заботился о своей императорской, то есть римской, короне, чем о короне немецкого короля.

Всю свою жизнь Оттон III стремился распространить свое влияние на все христианские народы и осуществить идею всемирной империи. Поглощенный этой великой задачей, он забывал о чисто немецких интересах и нередко действовал даже вопреки им, ища точку опоры для усмирения внутренних немецких раздоров за пределами германских границ.

Честолюбивые замыслы Оттона поддерживал знаменитый ученый Герберт, занявший в 999 году папский престол под именем Сильвестр II¹⁰¹. Его взгляды были еще шире – опасаясь слишком большого усиления императоров, он сочувственно относился к возвышению других христианских государств, которые могли бы составить противовес Германии. Таким образом, и император, и папа, каждый исходя из своих личных мотивов, готовы были признать завоевания Болеслава и торжественно принять созданное им государство в содружество христианских стран.

Сильвестр решил, что первым в Польшу должен поехать Оттон, и в 1000 году император с большой пышностью действительно прибыл в польскую столицу. Поводом для приезда послужило поклонение гробу знаменитого в то время мученика – святого Войцеха. Этот обратитель язычников в христианскую веру, чех по национальности, долго гостил при польском дворе, а затем отправился с просветительской миссией к язычникам-пруссам, которые его убили. Болеслав выкупил его тело и выставил в Гнезно для всеобщего почитания и поклонения благочестивых пилигримов.

Излишне говорить, что Болеслав принял пилигрима-императора со всей пышностью, на какую только был способен. Воинские упражнения демонстрировали силу, а пышные пиры и щедрые подарки императору, а также его дружине свидетельствовали о благосостоянии и экономической мощи нового польского государства. Немцы, и прежде всего сам Оттон, чуть не ослепли от такой роскоши. Гордости императора польстило, что такой могущественный монарх, как Болеслав, оказывает ему должный почет и признает его первенство, обещая всяческую помощь и содействие.

Поэтому Оттон не только признал государство Болеслава самим фактом своего пребывания в Польше, но и подарил ему копье святого Маврикия вместе с гвоздем из Святого креста, а на торжественном пире снял со своего чела корону и, увенчав ею Болеслава, провозгласил его патрицием, то есть другом и союзником народа римского. Однако еще более весомым фактом стало основание гнезненской митрополии и освобождение польской церкви от немецкой зависимости, совершенное тогда же по инициативе и с согласия папы Сильвестра II, что явилось для Польши одним из важнейших условий ее политической самостоятельности. Тем не менее Болеслав еще долго не мог провести церемонию своей коронации, объявлением которой был жест Оттона в Гнезно, так как этому противился наследник Оттона на престоле Германии Генрих II, а Святой Престол, поддавшись его подавляющему влиянию в самом Риме, воздерживался от разрешения на консекрацию¹⁰².