Михал Бобжиньский
История Польши. В 2 т. Т. I. От зарождения государства до разделов Речи Посполитой. X–XVIII вв
MICHAŁ BOBRZYŃSKI
DZIEJE POLSKI W ZARYSIE
© Перевод, «Центрполиграф», 2024
© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2024
Введение
Глава I
О польской исторической науке и ее исследованиях
Историческая школа Нарушевича
Два предшествовавших нам поколения соорудили себе некий своеобразный образ нашей истории. Причем каждое из них создавало такое представление о прошлом Польши, на какое хватало его интеллектуальных и моральных ресурсов и какое отвечало его устремлениям и убеждениям.
Каждое из этих двух поколений имело свою историческую школу, работавшую с уверенностью в своей правоте, правильности применявшихся ею методов и выбранных направлений. И если для поколения времен Станислава1, пережившего еще Великое Герцогство Варшавское2 и Царство Польское3, такие методы и направления выработал Адам Нарушевич4, то для последующего поколения, отдавая должное романтическому направлению в политике и литературе, их разработал Иоахим Лелевель5.
Первым, кто нашу историю рассматривал в процессе ее развития на основе чужих исследований без самостоятельной обработки источников с начала XVI столетия, был Нарушевич (1733–1796). Его несомненной заслугой является уже то, что он обратился к источникам, вытащил их из забвения и именно на них основывал свой труд. В его произведениях четко просматривается попытка подняться до уровня критического анализа и определения истинной истории, очистив ее от нагромождавшихся веками ошибок и разных небылиц. Достойно, наконец, похвалы и то, что он обратил внимание на деяния народа внутри страны, на его социальные и политические учреждения.
Однако Нарушевич заслуживает и серьезной критики за отсутствие убежденности и точности. Так, утверждения историка XV века Длугоша6 служат ему основанием для вычеркивания исследователей времен династии Пяста, то есть более надежных источников, среди которых нельзя не упомянуть Галлуса7 и Кадлубека8. И сделано это только для опровержения утверждений Длугоша.
Нарушевич знаком лишь с малой частью источников, а те из них, которые были ему доступны, не имеют ни критически составленного текста, ни необходимых подготовительных разработок. Воспитанный на трудах римских историков и следующий по пути современной ему французской исторической школы, он также цепляется за голые факты, забывая об их внутренних причинно-следственных связях или их внешней образной стороне.
Историчность в его понимании служит лишь задаче описания крупных событий и деяний прошлого, а также напоминания о былой славе для пробуждения благородных чувств в народе. При этом основы исторических суждений, которые у Нарушевича местами все же отчетливо просматриваются (а именно в описании жизни Ходкевича9), строятся только на тех политических новостях, которые в силу своего высокого положения он смог практически усвоить. Не различает также первый наш историк разные эпохи исторического развития. Зато оценивает и описывает все несчастные случаи в современном ему обществе.
Тем не менее люди большой науки и настоящего таланта своими специальными трудами поддержали епископа Смоленского. В результате историк права Тадеуш Чацкий, историки литературы Юзеф Оссолинский, Ежи Бандтке и Феликс Бентковский так и не смогли составить ни одного сводного очерка истории права или литературы, но зато собрали из рукописей огромный исходный материал и объяснили причины обширности таких сведений. А вот статистик Лаврентий Суровецкий ввел в историческую науку более глубокие экономические понятия. Выдающиеся же археологи-любители, а также собиратели панславянской старины Ян Потоцкий и Адам Чарноцкий (известный в литературе под псевдонимом Зориан Доленги-Ходаковский) впервые изложили свои мысли по изучению славянских древностей.
Однако отрицательные стороны исследований Нарушевича, охватывающие только времена, относящиеся к периоду правления династии Пястов, нашли отражение и в трудах его преемников и последователей, которые решили довести начатое им дело до конца, не обладая при этом его талантом и трудолюбием. Не случайно ксендз В. Калинка10 отмечал: «В их трудах, написанных под впечатлением свежих несчастий, уже не было сердечного стремления показывать плохое и причины его возникновения, которые лежат в пороках наших. Они хотели, скорее, пропеть гимн, панегирик в честь прошлого».
Если Нарушевич в своей истории взял в качестве проводника Длугоша, то и Альбертранди11, Голембиовский12 и Немцевич13 почти раболепно придерживались того же Длугоша или Гейденштейна14, а Богомолец15, Краевский16 и Квятковский17 вообще переписывали живьем Гейденштейна или Коховского18, пренебрегая критикой и изучением источников.
Одновременно образовательная цель, стоявшая у Нарушевича на заднем плане, у его преемников стала выходить на передний план, сводясь к почитаемой декламации и фразеологии. При этом полностью игнорировалось правление обоих Сигизмундов Ягеллонов как эпоха религиозной Реформации. А ведь эта эпоха является для любого историка предметом весьма щекотливым, и не случайно при рассмотрении истории нашего упадка, начиная с конца XVII века, к ней обращались иностранцы, среди которых следует упомянуть Койра19, Сальванди20, Рюльера21 и Феррана22.
В те времена Ежи Бандтке23, получивший образование в немецкой школе, написал учебник по польской истории24, но его далеко обогнали по популярности «Исторические думы» Юлиана Немцевича25, представлявшие собой своего рода поэтическую хрестоматию по польской истории, понимаемой со стороны исключительно декоративно и морально. Эта книжечка раскупалась практически нарасхват.
В результате украшательство и морализация стали вытеснять беспристрастный исторический анализ и правду истории, которые уступили место бесчисленному множеству исторических драм и эпопей, открываемых нам через дошедшую до нас псевдоклассическую поэзию. Мы воспаряли над большими событиями прошлого, искали в нем преимущественно отдельных королей, гетманов, епископов, поднимали их на искусственный пьедестал величия, как в злых, так и в добрых делах. Одних мы любили и боготворили, других осыпали проклятиями, уважая главным образом исторические традиции, связанные с той или иной исторической личностью. И горе было тому историку, который, хотя и с документами в руках, эту традицию пытался переменить или, что еще хуже, очернить.
Не осознавалось и значение великих переворотов, служивших своеобразными социальными и политическими вратами, сквозь которые проходил народ, и все его деяния освещались только светом XVIII века. История же Польши была механически поделена на три периода: пястовский, ягеллонский и выборной монархии. Всю же вину за несчастья и падения возложили на плечи отдельных козлов отпущения: представителей рода Кмитов, на Зебжидовского, Радзиевского, иезуитов, Тарговицкую конфедерацию26, а всякое более глубокое понятие о вещах, выявление общих национальных пороков считалось бесчестием собственного гнезда и кощунством.
Ниже приводятся краткие сведения, восполняющие пробелы в библиографическом перечне и представляющие собой наиболее важные труды, которые нам оставила школа Нарушевича и его последователей:
• Нарушевич Адам (1733–1796):
«История польского народа» (адресованная Владиславу Ягайло): В 6 т. (со 2-го по 7-й), Варшава, 1780–1786 и 1803; издание второе, 1803–1804; издание третье, Липск, 1836–1837; издание четвертое, Краков, 1859–1860. Первый том не завершен и охватывает времена язычества, издан в Варшаве в 1824 году;
«История Яна Кароля Ходкевича», том 2, Варшава, 1781, 1805, второе издание, Липск, 1837, третье издание, Краков, 1858.
• Потоцкий Ян (1761–1816):
«Летописи, мемуары и искания для служения истории всех славянских народов», Варшава, 1793;
«Эссе по всеобщей истории и исследованиям Сарматии», том 4, Варшава, 1789–1792;
«Историко-географические фрагменты о Скифии, Сарматии и славянах», том 4, Брауншвейг, 1796;
«Первобытная история народов России», Петербург, 1802.
• Суровецкий Лаврентий (1769–1827):
«Исследование начала народов славянских» (Ежегодник Варшавского общества любителей наук, том 17), Варшава, 1824.
• Доленга-Ходаковский Зориан (настоящее имя Адам Черноцкий (1784–1825):
«О славянщине до христианства», Краков, 1835.
• Нарбут Матфей Теодор (Феодор Ефимович) (1784–1864):
«История литовского народа» в 9 томах, Вильно, 1835–1841.
• Свенцицкий Фома (1774–1837):
«Описание древней Польши» в 2 томах, Варшава, 1816 и 1828 годы, второе издание Краков, 1861.
• Чацкий Тадеуш (1755–1813):
«Собрание трудов», 3-й том, Познань, 1843–1845 (1-й и 2-й том посвящены литовским и польским законам, три трактата);
«О литовских и польских законах». В 2 т. Варшава, 1800–1801, второе издание Познань, 1843, третье издание 1861;
«Трактат о евреях», Вильно, 1807, второе издание Краков, 1860.
• Бентковский Феликс (1781–1852):
«История польской литературы» в 2 томах, Варшава, 1814.
• Оссолинский Иосиф-Максимилиан (1748–1826):
«Исторический критический вестник по истории польской литературы», в 3 томах, Краков, 1819–1822, 4-й том, Львов, 1852.
Историческая школа Лелевеля
Из прокрустова ложа пагубной заскорузлости и неглубоких рассуждений, в которое попали преемники Нарушевича, нашу историческую науку вырвал только Иоахим Лелевель (1786–1861).
Наш народ, морально оздоровившись под влиянием разделов и обретя в себе любовь к общественному благу, должен был сам себе задать вопрос, почему и теперь вся его деятельность заканчивается новыми поражениями? А чтобы на него ответить, ему необходимо было внимательно посмотреть на самого себя и поискать в своих прошлых поступках наряду со свидетельствами упадка морали еще и другие пороки и грехи, от которых он еще не излечился и которые, тяготея над ним, мешают всей его текущей деятельности.
Вот в этих новых исследованиях руководителем как раз и выступил Лелевель. Отказавшись и даже совсем пренебрегая образностью в историографии, опираясь на первоисточники, он извлек из них много новых фактов, проработал их критически и оценил имевшиеся в них взаимосвязи. Основываясь на этом, Лелевель своим глубоким умом проник в тонкости нашего социального и политического развития, затронул огромное количество важнейших вопросов, а пытаясь состыковать их и найти безотлагательное решение, построил новое здание нашей истории.
Все его подробные исследования и труды, составившие двадцать томов издания Жупанского (серия «Польша, история и дела ее», Познань, 1854–1868), находят свое окончательное выражение в двух дополняющих друг друга произведениях:
«История Польши, обращение к сыновьям», Варшава, 1829 год, приумноженное в дальнейших выпусках 1830, 1837, 1843, 1845, 1849 (два), 1852, 1853, 1856, 1859 (два), 1863 годов, а также во 2-м томе коллективного издания 1859 года;
«Заметки об истории Польши и ее народе», вышедшие сначала на французском языке в Париже и Лилле в 1844 году, а затем на польском языке в 3-м томе коллективного издания в Познани в 1855 году.
Обобщенная в них историческая точка зрения Лелевеля заключается в постановке перед нашим народом определенного постоянного, неизменного условия, которым является наличие социальных и политических свобод, и формулы, гласящей, что если нация к этому условию приближается, то в таком случае она развивается, а по мере отдаления от него – приходит в упадок.
В польской истории оно воплотилось в жизнь во всей своей красе только один раз, а именно в славянской общине. Причем хранителями этого условия стали первые Болеславы. Во втором же периоде, продолжавшемся в 1139–1374 годах, уничтожение свобод народа и княжеской власти вельможами спровоцировало упадок. И только в третьем периоде гражданский дух наиболее знатной части народа вновь усилился, власть вельмож была свергнута, а образ дворянского сословия заиграл во всем своем величии.
Однако муниципалитеты не смогли выполнить поставленную перед ними задачу, сельский люд до свобод не был допущен, а форма республиканского правления в жизнь в полной мере оказалась не воплощенной. Более того, начиная с 1607 года она стала загнивать изнутри и терять свои позиции, что и привело, в конечном счете, к очередному упадку. Отсюда напрашивался вывод, что только возвращение к общине, то есть к свободе сельского люда и к республиканскому правлению, может вывести народ из упадка. Однако совсем не надо знать польскую историю, чтобы, прочитав такой вывод, сказать, что подобное утверждение априори слишком сложно, а исторические факты специально подогнаны так, чтобы можно было толковать их в свою пользу.
В изложении истории Лелевелем несложно также увидеть и отражение той умозрительной философии, которая с началом того века по образцу Гегеля, Роттека27 и Гизо28 использовала исторические факты и злоупотребляла ими для инсценировки своих расчетных систем и которая начиналась с историософии29, а не заканчивалась на ней. Такой философский взгляд, составленный заранее и более или менее точно отражавший детали, служил единственной основой для выбора, спецификации и оценивания исторических фактов. И хотя он отчасти и приближался к истине, а основывавшиеся на нем исследования имели свои определенные достоинства, все это не могло уравновесить ошибок историка, который, в конечном счете, становился слугой некоего произвольно сформированного взгляда, где история должна была служить лишь доказательством делаемых суждений и не обладала необходимой самобытностью.
Такое ошибочное направление натолкнулось на Западе на определенное ограничение. Ведь там, в основном под опекой и за счет пожертвований правителей, издавалось немало источников, содержавших множество деталей и фактов. А ведь чем больше становится известно фактов, тем, конечно, труднее их подогнать к какому-то мнению. Одно это предполагает, что точка зрения исследователя должна быть глубже и менее односторонней. Кроме того, на Западе тоже были занимавшиеся историческими исследованиями люди, имевшие возможность получить профессиональное образование и которым многочисленные научные учреждения, а также научные сборники позволяли получать широкие сведения, выработать у себя трезвое и критическое мышление.
У нас же всего этого не было. Издание источников находилось в зачаточном состоянии, и лишь время от времени стараниями частных лиц выходил в свет какой-либо мелкий сборник. Знание фактов отсутствовало, и все это к тому же наблюдалось на фоне развивающейся историософии. Вместе с тем исторические исследования не приносили достаточных средств для существования, и люди практического склада их гнушались. Поэтому работой над историей занимались сплошь и рядом одни дилетанты, у которых было больше энтузиазма и даже таланта, чем навыков настоящих ученых.
Польские историки считали наличие у себя политических навыков вещью чуждой и при таких взглядах допускали грубые ошибки. А если ко всему этому добавить, что наши политические отношения тоже оказали влияние на историографию, что развившаяся до высокой степени политическая горячка отразилась на всех исторических исследованиях, то можно легко понять, почему в нашей историографии спекулятивное направление так глубоко укоренилось и господствует на этой ниве дольше, чем где-либо еще.
Читая труды, раскрывающие взгляды Лелевеля, сегодня мы не перестаем удивляться, как можно было допустить подобные искажения и ошибки? Постоянно слыша о поднимающей голову свободе, мы удивляемся, как можно было упустить из виду второе условие здорового развития любого народа, а именно силу и гибкость его государственной власти? Непонятно также, как можно было сделать развитие и упадок нации зависимыми от муниципалитета, то есть от одной формы правления, вещи, которую каждый народ по мере своего развития обязательно преобразует и меняет?
Тем не менее Лелевель втиснул в такую республиканскую форму все наше прошлое, поскольку от охватившей его под живым еще впечатлением от Французской революции политической лихорадки он не стал заниматься поиском квалифицированных сведений о необходимых основах любого общественного и государственного строя. В результате при сугубо доктринерском подходе к делу он идеализировал пагубные законы второй половины XVI века, не обращая внимания на их последствия, а также наступившую вследствие них анархию и считая за преступление любые последующие попытки, направленные на нарушение этой «золотой свободы».
Сегодня нам остается лишь удивляться, как смог Лелевель найти муниципалитеты во временах правления первых Болеславов, на что в наших источниках нет ни малейшего намека. Как он мог утверждать, что положение сельских жителей у нас в XIII веке ухудшилось, когда оно вследствие предоставления общинам самоуправления заметно улучшилось? Как он мог верить, что польская шляхта (дворянство) правила на сеймах уже в XIV и XV веках, когда об этом не говорится ни в одном из источников?
Все это так, однако следует учитывать, что Лелевель не мог пользоваться большинством источников, доступных нам сегодня. Неизвестен был ему и критический анализ этих источников, который не позволил бы Лелевелю нагромоздить факты в угоду излюбленной теории. Осознав это, мы перестанем удивляться и поймем, что им двигали благородные помыслы, характеризуемые редкой силой мысли, что он позвал за собой целый ряд людей, которые в тех же условиях всецело отдали себя исследованию истории.
Как бы то ни было, принципиальная ошибка всего лелевельского взгляда на историю ярко проявилась в логических результатах. Построенная им на основе муниципальной теории история Польши не совмещается с историей других союзных с ней государств и народов, которые, воспитавшись на абсолютизме, строят свое величие, опираясь на силу собственных правительств. Таким образом, чтобы все умопостроение Лелевеля не обрушилось, это противоречие следовало обязательно устранить. И это, к его собственному удовлетворению, было сделано, но каким образом!
Польский народ и его прошлое были выведены из поля общих прав, которыми в своем развитии руководствуются другие народы, а самому ему отведена исключительная роль проводника гуманности в человеческое общество, и для осуществления этой миссии разрешалось существовать без уважения власти и закона, без армии и налогов. От других же народов требовалось, чтобы они каялись перед избранной нацией, оставляя в стороне собственные выгоды и интересы. Это был уже полный бред. Однако этот бред, привнесенный на крыльях поэзии, в некоторых, правда, очень болезненных моментах, через которые мы проходили в XIX веке, стал практически повсеместным и был доведен до восприятия польского себя как «Христа среди народов» (польский мессианизм).
Это последнее слово школы Лелевеля начало противоречить ее первоначальным утверждениям – желание познать пороки и недостатки привело ее к собственному возвеличиванию. И если школа Нарушевича, глядя на упадок Польши собственными глазами, покрывала его только молчанием, то школа Лелевеля оправдывала его, а всю вину за обрушившиеся на поляков несчастья сваливала на чужаков.
Однако не все историки – современники Лелевеля, на которых влияли его утверждения, стали с тем же рвением развивать его историософичную теорию. Многие, отодвигая на второй план его принципиальную точку зрения, работали над расширением фактических сведений, другие же открыто выступили против взгляда Лелевеля на историю.
Тем не менее библиография исторической школы Лелевеля выросла до больших размеров, и ниже стоит перечислить ее самые важные труды:
• Лелевель Иоахим (1786–1861):
«История Польши, рассказанная разговорным способом», Варшава, 1829. Дальнейшие выпуски: 1830, 1837, 1843, 1845, 1849 (два), 1852, 1853, 1856, 1859 (два), 1863 (коллективное изд., т. 2. Познань, 1859);
«Заметки по истории Польши и ее народа», 3-й том коллективного издания, Познань, 1855 (перевод с французского оригинала, Лилль, 1844);
«История Польши до конца правления Стефана Батория», Познань, 1863 (13-й том коллективного издания);
«История Литвы и Руси до унии с Польшей в Люблине», Париж, 1839; 2-е издание Познань, 1844 год, том пятый, коллективное издание Познань, 1863.
• Ходзько Леонард (1800–1871):
«Польша историческая, литературная, монументальная и иллюстрированная», том 2, Париж, 1835–1842, восемь изданий.
• Мицкевич Адам (1798–1855):
«Народная история Польши», Париж, 1876;
«История Польши в основных ее очерках с примечаниями и предисловием Вл. Мицкевича», Париж, 1861;
Всеобщая энциклопедия: издательство Оргельбранда, 28 томов, Варшава, 1859–1868. В расположенных в алфавитном порядке статьях содержит всю польскую историю литературы в основном Юлиана Бартошевича и М. Собещанского;
«Курс славянской литературы», в 4 томах, Париж, 1841–1844.
• Ярошевич Иосиф (Осип) (1793–1860):
«Облик Литвы с точки зрения ее цивилизации до конца XVIII века». В 3 томах, Вильно, 1844–1845.
• Балинский Михаил (1794–1864) и Липинский Тимотеуш (1797–1856):
«Древняя Польша в историческом, географическом и статистическом отношении». В 3 томах и 4 частях, Варшава, 1843–1850.
• Мацеевский Вацлав Александр (1792–1883):
«История славянского законодательства». В 4 томах, Варшава, 1832–1835, издание 2-е в 6 томах, Варшава, 1856–1868.
• Гофман Кароль (1798–1875):
«Картина управления и правоведения в старой Польше» («Познаньский обзор», 1847–1849);
«История политических реформ в старой Польше», Липск, 2-е издание, Познань, 1869.
• Лукашевич Леслав:
«Очерк истории польской письменности», Краков, 1836, дальнейшие издания в 1838, 1848, 1851, 1856, 1858, 1859, 1860, 1861, 1864, 1866 годах.
• Вишневский Михаил (1794–1865):
«История польской литературы» в 10 томах (доведена до середины XVII века). Краков, 1840–1852.
• Лукашевич Юзеф (1799–1873):
«История школы в Королевстве и Великом княжестве Литовском с древнейших времен и до 1794 года», в 4 томах, Познань, 1849–1852.
• Шайноха Кароль (1818–1868):
«Исторические очерки», в 3 томах, Львов, 1854–1869;
«Произведения», в 10 томах, Варшава, 1876–1878.
• Бартошевич Юлиан (1821–1870):
«Произведения», выходившие с 1876 года в Кракове.
• Семеньский Люциан (1809–1877):
«Литературные портреты», в 4 томах (1865–1875 годы, с XVI по XIX века).
• Крашевский Юзеф Игнацы (1812–1887):
«Литературные исследования», Вильно, 1842;
«Новые исследования», Вильно, 1843.
• Сенкевич Ян Кароль (1792–1860):
«Сочинения, исторические и политические труды», Париж, 1862.
• Пршездецкий Александр (1814–1871):
«Польские Ягеллонки XVI века», в 4 томах, Краков, 1868.
• Калицкий Бернард:
«Исторические очерки», Львов, 1869.
Таким образом, почти все направления нашего исторического развития представлены в лелевельской школе обширными и многократными исследованиями. Однако можно ли в таком ключе говорить о школе Лелевеля, вернее, причислять к ней всех вышеперечисленных авторов?30
Чтобы ответить на этот вопрос, следует заметить, что в исторической школе Лелевеля мы можем найти лишь несколько принадлежащих непосредственно ему, хотя и явно ошибочных утверждений. Ее отличает практически отсутствие критики и исследований источников, а также все более развивающаяся историософия, что ярко проявляется у ее последователей – Морачевского31, Шмитта32 и Короновича.
Над ними возвышаются труды Яроховского33, хотя первые его сочинения тоже относятся к этой школе. А вот Мацеевский34, несомненно, расширил точку зрения Лелевеля, хотя и опирался на него. Однако по уровню критики, направлению своих исследований, способу их аргументации и форме изложения, несмотря на прямое воспроизведение Лелевеля, он стоит ниже его.
Такое подражание не свойственно другим, более молодым историкам и писателям – современникам Лелевеля, среди которых заслуживают упоминания самые выдающиеся – Кароль Шайноха, Януш Вишневский, Юзеф Лукашевич и Юлиан Бартошевич. Они нашли себе новое поле для исследований, занимались поиском неизвестных источников и сами создавали форму изложения своих научных результатов. В этом плане достаточно упомянуть мастерское изложение материала Шайнохой.
Им было не занимать таланта и работоспособности. А так как они, хотя и как соратники Лелевеля, создали, по сути, новую школу, то возникает вопрос – не утонут ли они в тени этого титана нашей историографии первой половины XIX века?
Ведь ни один из них не продвинулся дальше критики источников. Каждый, насколько был способен, лишь воспринимал выводы «Истории Польши Средних веков» (достаточно вспомнить произведение Шайнохи «Ядвига и Ягайло»), нередко меняя эти выводы на худшие. Ни один из них не выступил против господствовавших в то время взглядов Лелевеля и не отважился по-новому взглянуть на его главные положения, не обратился к первоисточникам и не занялся детальным разбором тех вопросов и мест в истории, от которых зависит представление о происходящем.
Вследствие вышесказанного в их трудах наблюдается меньше историософских построений. Но разве от этого стало меньше лести национальному тщеславию у Вишневского или рыцарской нежности, когда речь заходила о Ядвиге или Барбаре? Разве меньше начали применяться приемы фантастической поэзии, когда писали о Владиславе IV?35
Что же можно сказать о тех историках, которые прямо и открыто выступали против мнения Лелевеля? Сенкевич воевал с ним скорее на поле публицистики в защиту монархических правил, а не по вопросам коренных, исторических исследований. Кароль Гофман, который раньше других расстался с теорией, отстаивавшей необходимость установления власти муниципалитетов, и признавал важность сильного центрального правительства, опять же, имел в виду только республику и монархию, совершенно забывая об обществе и видя причину упадка Польши в расстройстве абсолютистского болеславовского правления.
По стопам последнего пошли Дзедушицкий, Валевский и Моравский, которые, однако, придали его взглядам новый, католический подход, приписывая все, что было хорошего в Польше, католицизму или даже, как Валевский, цезаропапизму36. Объясняя упадок Польши отступлением от католических принципов, эти историки снова создали историософскую формулу, которая по своей однобокости намного превосходила формулу Лелевеля и в которую они втиснули нашу историю, открыто перекраивая источники. Произведения Дзедушицкого и Валевского полны ранее неизвестными подробностями. При этом образы Збигнева Олесницкого37, представляемого ими как защитник папской власти, и Скарги38, ругаемого за отсутствие толерантности, получились довольно карикатурными. О странностях же Валевского вообще излишне вспоминать.
Эти писатели боролись с Лелевелем, но его же оружием. Причем сражались хуже всех. В целом же своими методами работы от школы Лелевеля они ничем не отличались, и поэтому их следует отнести именно к ней.
Следует только удивляться тому большому количеству трудов, которые школа Лелевеля посвятила изучению нашего прошлого. Необходимо также отметить мастерское изображение материала Шайнохой, настоящую эрудицию у Вишневского, Бартошевича и Лукашевича, отображение на основе источников дипломатических отношений Польши Валевским.
Вместе с тем если задаться вопросом, что же является для нас настоящим плодом их таланта и труда, то мы с грустью увидим, что без ответа осталось много уже поднятых нами вопросов, а решенными – совсем мало! Предвзятость и отсутствие строгого метода исследования – повторяем это еще раз – не дали школе Лелевеля приблизиться к подлинной сути нашей истории.
Тогда же нашей историей стало заниматься все больше и больше сторонних ученых. В частности, над историей Силезии, Пруссии и Ливонии издавна трудились немцы, а над историей Литвы и Руси – русские. Причем и те и другие пользовались ревностной поддержкой своих правительств, что выражалось в издании наших исторических источников, о которых довольно много говорилось в различных сборниках. И хотя те труды нередко оказывались довольно тенденциозными, та широкая источниковая база, на которую они опирались, придавала им более прочное значение.
Среди этих сторонних ученых, наряду со многими посредственностями, было и немало людей, наделенных талантом, пользовавшихся новыми методами исследования, отличавшихся усердием и возвышавшихся над тесным кругом национальных предрассудков и интересов. Так, в нашей истории очень хорошо разбирались Сергей Михайлович Соловьев, Николай Иванович Костомаров, австрийский историк Адольф Беер, описавшие историю падения Польши, а также немецкие историки Рихард Роепель, Георг Фогт, Кольмар Грюнгаген, Яков Каро, Генрих Цейсберг, занимавшиеся польским Средневековьем. При этом, когда чужеземные историки отзывались о наших ученых с некоторым чувством превосходства, мы вместо того, чтобы эффективно состязаться с ними в том, чтобы сказать последнее научное слово о нашем прошлом, отвечали им порой хвастливым бахвальством и не извлекали из иностранных работ ни малейшей пользы.
Правда, в оправдание такого печального состояния дел следует сказать о наличии в те времена немалого числа политических происшествий. Тем не менее для нас тогда настал последний срок, чтобы прийти в себя и начать уже на лучшей Источниковой базе новое исследование нашего прошлого, чтобы не дать чужакам себя осилить и не смотреть на свое прошлое глазами посторонних, а именно немцев.
Историческая школа современности
После новых тяжелых переживаний наше общество окончательно утратило веру в те историософские взгляды, которыми оно довольствовалось до той поры. Читая описания самых великих деяний, которыми изобиловала наша история, переворачивая страницы карт, на которых отображены великие победы польского оружия, и слушая историков, рассказывавших об исключительных политических достоинствах нашего отечества, поколение, у которого после поражения последнего восстания проснулось стремление к усердному труду, спросило себя, почему все это не привело поляков туда, где находятся другие дружественные им народы? У него возникло убеждение, что история Польши до сих пор является одной сплошной неразгаданной загадкой. Исследовать историю, найти в ней не искусственный плод воспаленного воображения и возбужденных чувств, а сокровищницу опыта, энергии и труда – вот что стало теперь настойчивым и всеобщим стремлением.
Первым признаком появления нового направления в исследованиях истории стало критическое осмысление исторической школы Лелевеля и достигнутых ею результатов. Эта критика не носила огульно отрицательного характера, поскольку пренебрегать и презирать тот великий труд, который с огромным талантом проделала эта школа, никому и в голову не приходило. Однако, признавая значимость работы предшественников, стараясь усвоить и применить их существенные результаты, следовало предъявить к историческим исследованиям более жесткие требования, поставить их на более широкую основу и кардинально изменить точку зрения.
Первостепенное значение приобрело издание исторических источников. Поэтому открылись закрытые до того времени архивы, нашлись щедрые средства и стал применяться по немецкому образцу метод обработки и выпуска в свет первоисточников. Издательская работа, объединяя вокруг себя лучшие молодые силы, получила горячую поддержку серьезных учреждений, таких как Польская академия знаний в Кракове, Общество друзей наук в Познани, Институт Оссолинских и Национальный факультет во Львове, Издательство исторических источников в Варшаве, Курницкая библиотека графов Дзялынских и Библиотека Красинских, что позволило продвинуться далеко вперед в этом вопросе. В дополнение к выпускам Беловского издательства «Памятники исторической Польши» были изданы ежегодники, средневековые хроники и завершающие их произведения Длугоша. Кроме того, из архивов извлекли и опубликовали большое число средневековых законов, дипломатических и судебных документов, писем XV столетия, а также политических трактатов, в результате чего неизвестных источников Средних веков осталось совсем мало. И в целом потребовался поистине титанический труд, чтобы восстановить, исследовать и объяснить текст каждого из этих источников.
Гораздо меньше было сделано в области издания источников нашей истории начиная с XVI века. Из каждого ее отрезка имелось только начало. В частности, из труда профессора Освальда Бальцера39 стали известны документы дипломатической переписки времен Сигизмунда Старого и Августа. Были опубликованы также законы и постановления «Свода правовых норм» 1507–1526 годов, записи польского сейма времен Сигизмунда Августа и последующих налоговых актов времен Стефана Батория, люстрации40, а также описи некоторых товаров, несколько дневников и так далее. Правда, все это еще предстояло обработать. К тому же объем источников, особенно дипломатической переписки, оказался настолько большим, что об их публикации в полной мере не могло быть и речи и историку приходилось черпать знания непосредственно из архивов.
Получив в свое распоряжение заметно увеличившийся в объеме исходный материал, историки могли уже заниматься подробными исследованиями и констатацией фактов там, где их предшественники, строя свои шаткие гипотезы, были вынуждены остановиться. Кроме того, взяв на вооружение строгие университетские методы исследования, разработанные на Западе в середине того века, они, опираясь на их более прочную основу, не только значительно облегчили свою работу, но и провели ее под углом истинной критики.
Однако ни глубокой критики, ни выросшего объема материала, ни вообще оживившегося движения за изучение истории было недостаточно для того, чтобы все это могло претендовать на название новой исторической школы. Для этого необходимо было кардинально изменить направление и сам дух работы историка, выработать новые общие основы исторических оценок, одинаково взглянуть на понятие, задачу и позицию историчности.
Нашлись и люди, которые смогли освободиться из плена прежних понятий, вознестись на новую позицию и увлечь своим примером молодое поколение историков.
Таковыми были Юзеф Шуйский41 и преподобный Валериан Калинка. Так, Шуйский в первых двух томах «Истории Польши» (Львов, 1862, 1863), созданных на основе уже существовавших исследований (сегодня полностью устаревших), и последовавших других двух томах, вышедших в 1864 и 1866 годах, поднялся до уровня самостоятельного изучения и изложения собственных взглядов. Трактат же Шуйского «Фальшивая история порождает фальшивую политику» (Польский обзор. Краков, 1877) выявил взаимозависимость политики и истории. А труд Калинки «Последние годы правления Станислава Августа», вышедший в 1868 году вместе с великолепным предисловием о задаче историографии и содержавший широкий взгляд на правление Станислава Августа, свидетельствовал о решительным повороте в исторических исследованиях в сторону голой исторической правды.
За этим последовали и другие, а появление моего труда в 1877 году вообще побудило историков к широкой дискуссии по вопросу, касающемуся основ и условий работы с историографией. В ходе этой дискуссии многое удалось прояснить и исправить. Поэтому мы тоже можем говорить о новой исторической школе, если, конечно, наши историки согласятся на следующее:
1) что им не позволяется использовать историю для оправдания какой-либо заранее составленной системы или доктрины, а также любого политического направления. История должна сама по себе и верно отражать картину жизни народа во всем его развитии и во всех исторических проявлениях;
2) что надо обязательно порвать с довольно распространенными до сих пор лозунгами такого рода, как «разоблачение обнаженной истины вызовет ненависть к нам у иностранцев, оправдает нанесенный нам вред, отвратит нашу молодежь от нашего прошлого и традиций, а нас самих лишит радости от дальнейшей работы!». Такие никуда не годные и полностью ошибочные взгляды не должны перечеркивать историческую правду. Ведь только голая, ничем не заслоненная истина позволяет благотворно воздействовать на общество, стать для него и науки здоровой пищей, наполнить историков рвением к работе и мужской энергией;
3) что для отбора, сопоставления и оценки фактов недостаточно ни прихоти историка, ни его художественного чутья, ни вольных политических сообщений, почерпнутых из случайного чтения или практического опыта. Основой исторических суждений может и должно быть только основательное знание социальных и политических процессов в самом широком смысле этого слова.
Работа, строящаяся на этой основе, отдавая дань правде, должна была занять критическую позицию в отношении симптомов упадка Польши и не отступать перед суждением, что исходные причины этого падения следует искать в нас самих, если вследствие отсутствия у нас сильного правительства мы не сопротивлялись внешнему насилию. Однако наше общество, воспитанное на прославлении собственного прошлого романтической поэзией, которая и служила ему историей, не могло легко и сразу прозреть и принять такое умозаключение.
Одна публицистическая фракция воспользовалась этим и попыталась на таком поклонении основать свою политику и снискать себе тем самым легкую популярность. В этом ключе появлялись многочисленные статьи, диссертации и даже произведения, которые, однако, не оказали существенного влияния на работу историков.
Это направление поддержали далеко не все ученые. За ним пошел, в частности, Смоленьский42 со своим трактатом «Исторические школы в Польше», опубликованным в журнале «Атенеум» в 1886 году и варшавском издании 1898 года с предисловием Рембовского. Он оперировал материалами противников и не отличился собственными исследованиями внутренних отношений в польской истории. Затем на съезде историков в 1890 году довольно громким стало выступление Корзона43, который, критикуя новую школу как «краковскую», выступил против постулата о том, что история является «учителем жизни», и обрушился на субъективизм в историографии. Ему оппонировал Бальцер. Позже же Корзон, с головой погрузившийся в исторические исследования, стал одним из виднейших представителей новой школы и приверженцем сложившихся в ней взглядов.
Однако под влиянием начавшейся мировой войны и восстановления Польши над всей исторической работой нависла большая опасность, когда некоторые историки вознамерились потребовать пересмотра истории и причин упадка Польши44. К предмету актуальности данного вопроса мы еще вернемся в заключительных замечаниях данной книги.
Плодом труда историков за прошедшую половину столетия стало большое количество диссертаций и монографий, многие из которых не выходят за рамки изложения деталей. Однако в некоторых из них подняты достаточно важные вопросы и проливается свет на связанные с ними исторические свершения. И все же готовых законченных разработок больших исторических отрезков еще недостаточно.
Тем не менее большая заслуга проделанной работы заключается в том, что она, не ограничиваясь одной лишь политической историей, охватила поистине умелым изучением все другие стороны жизни и развития народа. Так, неожиданные результаты были достигнуты после обращения к изучению государственного и общественного устройства. Кроме того, стали исследоваться законы, государственные финансы и экономические отношения, не говоря уже об истории церкви, открылись работы по военной истории, достигнуты, возможно, величайшие научные достижения в истории литературы, начались плодотворные исследования в области археологии и истории искусства. Причем число ученых, участвовавших в этой работе, оказалось настолько велико, а количество трудов и диссертаций – таким большим, что даже самое короткое их перечисление превысило бы размеры этой книги. Поэтому в данном труде мы приводим только самые выдающиеся и последние работы из общей истории, отсылая читателя к «Библиографии истории Польши» доктора Людвика Финкеля45 в трех частях (Краков, 1891–1906. Дополнительный выпуск в 1914 г.). Более позднюю библиографию можно найти в ежеквартальном историческом журнале «Квартальник хисторичны»46.
Когда-то все отдельные ветви нашего исторического знания сливались в единое целое истории народа, но сегодня до этого еще далеко. Поэтому нам следует только приветствовать, что Академия знаний, издавая энциклопедии, взяла на себя задачу представления результатов научных исследований в области нашей истории, привлекая к этому исследователей, ведущих изыскания во всех направлениях. Однако вследствие перерыва, вызванного войной, вышла лишь часть сочинений, на основе которых была создана «Политическая история Польши», изданная в двух томах в 1920 и 1923 годах. Этот труд, как плод работы девяти историков, а именно – Станислава Закшевского, Захоровского, Галецкого, Домбровского, Смолки, Папеега, Собеского, Краевского и Конопчинского, выходит за рамки доклада о достигнутых результатах, обогащая его новыми исследованиями. Поэтому нам больше не нужно было прибегать к истории, которую написали Роупелл Каро и Зивье.
Слабой стороной вышеназванного труда является его общий генезис. Правда, авторы старались избежать слишком явных противоречий. Имеющийся в нем справочник, конечно, пытается дать экскурс в нашу историю, но она в этом произведении постоянно меняется, и читатель это ощущает, с трудом находя цельность в развитии Польши.
Не завершена, к сожалению, также программа энциклопедии, включающая в себя отдельные разработки партикулярной истории (истории отдельных государств). Вышло только произведение Александра Валериана Яблоновского «История Южной Руси до краха польской Речи Посполитой», Краков, 1912.
Впрочем, эта история в последнее время нашла развитие у русской стороны в обширном труде Михаила Грушевского «История Украины-Руси»47 (Львов, 1898 и последующие).
Из произведений, раскрывающих определенные отрасли нашего развития в их общем историческом процессе, далее перечислить следует:
Помимо монументального труда «История польской литературы» Станислава Тарновского48, изданного в Кракове в 1900 году, «Очерка истории польской литературы» Александра Брюкнера49 (т. 1. Варшава, 1902, 3-е издание в 1921 году), содержащих наибольший исторический материал, необходимо отметить:
• Владислава Лозинского (1843–1913):
«Поляки в древние времена», Львов, 1907, 3-е издание в 1912 году.
• Яна Рутковского (1886–1949):
«Очерк экономической истории Польши», Познань, 1923.
• Станистава Кутшебу (1876–1946):
«История устройства польского в очерке», Львов, 1905, 6-е издание в 1925 году.
• Пшемыслава Домбковского (1877–1950):
«Польское частное право» в 2 томах, Львов, 1910 и 1911.
• Юлиана Макаревича (1872–1955):
«Польское уголовное право», Львов, 1919.
• Константы Гурского (1862–1909):
«История польской пехоты», Краков, 1893;
«История польской кавалерии», Краков, 1894, 2-е издание в 1895 году.
• Тадеуша Корзона (1839–1918):
«История войн и военного дела в Польше», том 1 и 2;
«Эпоха до раздела Польши», том 3.
Окончание эпохи до раздела Польши и эпоха после ее раздела. Разделы об армии и вооружении, а также об эпохе после раздела Польши обработал Бронислав Гембажевский50, Краков, 1912.
• «История средневековой Польши» (1-й том написан Романом Гродецким и Станиславом Захоровским, 2-й том – Яном Домбровским, Краков, 1926).
Глава II
Периоды польской истории
История Польши – это не только исторические факты, но и образ жизни нашего народа во всем его проявлении на протяжении всего существования. Однако в стремлении сделать изображение этого образа выразительным и понятным история не должна довольствоваться лишь изложением особенных фактов. Она должна связать их в единое целое, показать взаимодействие между ними, их причины и следствия – одним словом, представить факты в той взаимосвязи, которая была когда-то между ними в действительности.
Одним из важнейших результатов исторического суждения и необходимым условием понимания деяний народа является разделение их на периоды. И для такого деления у нас есть весомые причины. Мы ведь видим, что под влиянием известных исторических течений и событий каждый народ и государство отходит время от времени от господствовавших ранее принципов, а также направлений своих устремлений и развития. Вместо них создаются новые или заимствуются уже готовые, после чего развитие продолжается уже на этих новых началах.
Каждый такой временной промежуток, во время которого народ трудится, организуется и развивается на одних и тех же началах, и называется отдельным периодом его истории или эпохой в его жизни. Каждое же изменение этих принципов мы отмечаем как переход к другому периоду. Кроме того, необходимыми признаками каждого хорошо понятого и правильно определенного исторического периода являются:
1) некоторая намеченная и считающаяся с изменившимися условиями неизвестная до того времени цель народной деятельности;
2) соответствующая этой цели новая организация в самом широком смысле этого слова;
3) изменение вследствие этого морального, интеллектуального и бытового характера народа.
Помимо этого следует заметить, что, не желая разрывать естественную связь между отдельными событиями и отношениями, но стремясь представить их на общем, реальном фоне и справедливо оценить, мы должны изобразить каждый исторический период особым образом.
Итак, историк не выдумывает периоды и не вносит их в историю искусственным образом. Его задача состоит только в том, чтобы уловить ход истории, найти и констатировать те периоды, на которые она сама разделяется. Историк, если он решит такую задачу, извлекает из этого большую выгоду, поскольку он может дать целому периоду такое освещение, какое ему более всего свойственно, то есть изобразить общую картину его внутренних отношений и внешних условий и на этом обосновать повествование о событиях и их оценку. В противном случае если он не отметит никаких периодов или измыслит периоды, не согласующиеся с действительностью, то его изложение истории и ее оценка либо вообще не будут иметь никакого основания, либо станут обладать шаткой и ложной основой.
Первое можно сказать о школе Нарушевича, а второе – о школе Лелевеля. Однако и современная историческая школа не успела еще прийти ни к какому соглашению по вопросу разделения истории на периоды.
Ведь часто за основу такого деления брали признак второстепенного значения, чаще всего форму правления, и вследствие этого различали периоды: монархический, магнатский и демократический. Либо такой основой выступал факт перемены династий, что считалось достаточным обоснованием для деления на эпохи: Пястов, Ягеллонов и выборов короля.
Я изложил и обосновал другое деление на периоды, а именно: первый – первобытный до середины XIII века, второй – средневековый до конца XV века и третий – современный от конца XV века до третьего раздела Польши. Такое деление вызвало полемику, в которой приняли участие Шуйский, Войцеховский51 и Смолка52.
Шуйский и Войцеховский не признавали, что внутренние и внешние польские дела тесно связаны друг с другом, что труд и жизнь народа, направленные как вовнутрь, так и за пределы территории его проживания, представляют собой одно неразрывное целое и что каждое изменение в одном направлении усиливается во втором. Поэтому вместо того, чтобы попытаться нащупать эту связь, они искали, скорее всего, различия и были готовы принять два разнящихся деления на периоды: одно для внутренней истории, то есть для истории устроения Польши, а другое для внешней истории.
В частности, Шуйский, согласившись с определенными поправками моей периодизации, но только для внутренней истории, предложил деление внешней истории на три других периода, разграничивающихся призванием на трон Ягайло (в 1386 г.) и Люблинской унией53 (1569 г.). Причем такой периодизации он придавал большее значение, предполагая, что суть истории Польши заключается не во внутреннем ее развитии, а в продвижении цивилизации дальше на Восток.
Нечто подобное представил и Войцеховский. Не отрицая определенного значения моей периодизации, он представил совершенно иное деление на эпохи, выделяя две:
1) до 1386 года, когда Польша, стремясь на Запад, опиралась на Одру (Одер) и Вислу и имела достаточно однородное польское население с примесью немцев и евреев;
2) после 1386 года, когда устремления Польши возвращались на Восток за Днепр и Двину, а история ее являлась делом рук польского, русского, литовского и немецкого населения, проживавшего на территории Речи Посполитой.
Причем у каждой из этих эпох имелся свой поворотный момент. Для первой эпохи, по мнению Войцеховского, таким моментом являлся 1241 год (нападение татар), а для второй – 1648 год (турецкие войны). При этом такая разбивка приводила к созданию самих переходных периодов. Таким образом, в 1241–1386 годах Войцеховский обращает внимание только на все больше и больше исчезающие остатки польской первобытности, а после 1386 года – на медленно формирующиеся элементы современной Польши.
Так и было на самом деле, но только в 1241–1500 годах. И это не считая того, что нам неизвестно, и того, что стало появляться с самого начала, когда господствовала цельная система цивилизационных и политических отношений, не относящихся ни к первобытной, ни к современной Польше, однако являвшихся характерными для средневековой Польши. В то же время для представления всех этих отношений, для характеристики того, что составляло суть нашей истории с середины XIII до конца XV века, в этой периодизации места нет.
То же самое сделал и Шуйский, с той лишь разницей, что вместо 1241 года переходный период у него начинается уже с 1139 года. Смолка тоже отнес начало такого переходного периода к 1139 году (завещание Болеслава III Кривоустого), который, по его мнению, заканчивается в 1320 году (коронация Владислава I Локетека). Однако он не остался верным такой теории, и поступил правильно. Для описания событий, начиная со времен Мешко III Старого, то есть со второй половины XII века, Смолка изобразил картину первобытной Польши со времен Мешко I до середины XIII века, оставляя в стороне привилегии и автономию государств со второй половины этого столетия.
К вопросу о периодизации польской истории вновь опрометчиво вернулся Кутшеба54, который в своем «Очерке истории устроения Польши» (первое издание в 1905 году) разделил польскую историю на шесть периодов:
1) предварительный период до середины X века, то есть до возникновения польского государства, период родовой организации;
2) первый период, период княжеского права до выдачи первых общественных привилегий в конце XII века;
3) второй период, период организации общества до смерти Казимира III Великого в 1370 году и Кошицкого привилея55 в 1374 году;
4) третий период, сословный, до Люблинской унии в 1569 году и первого междуцарствия (1572);
5) четвертый период, период преимущества шляхты до реформ, начатых во время последнего междуцарствия (1764);
