4
Когда страшные раскаты грома застали обитателей дома врасплох, все уже разошлись по своим спальням, и Соня готовила слова, чтобы, позволив Виталию чуть-чуть большего, остановить его на недопустимом, не вызвав у него обиды …
Она уже надела ночную сорочку, набросив на неё халатик, который так взволновал Виталия в первый же вечер, как вдруг молния ударила почти в дом! Забыв всё приготовленное, Соня в испуге бросилась вон из спальни, лишь бы не оставаться одной.
− Виталий! − Но его в спальне не было. Соня в растерянности села на его постель – где он? неужели до сих пор, в такую страшную грозу, сидит с Натали на веранде и ведет с нею беседы?
Дверь распахнулась, и в комнату вошел Виталий – Соня?
Она не испытывала уже к нему никаких обид и сомнений, забыв обо всём, бросилась в его объятья – Виталий, любимый мой, я так долго ждала и скучала по тебе. Я всегда буду любить тебя, и всегда буду только твоей!
И в этот момент, в открытых дверях появилась как всегда что-то бормочущая Натали …
Виталий бросился за ней … И всё – с этой минуты он никогда больше не подойдёт ко мне, и не скажет ни единого слова – это Соня поняла сразу же как только Виталий оставил её одну в своей спальне. А ведь минуту назад готов был снова обнимать и целовать её!
Оставленная одна Виталием в его спальне, Соня, немного помедлив, осторожно вышла из комнаты, убедилась, что никого рядом нет, и пошла к себе – Эта Натали! И что ей было делать в это время у комнаты Виталия?!
Сейчас Соня была готова поговорить о чём угодно − хоть с Натальей Сергеевной, хоть с Владимиром Ивановичем, главное − говорить, а не остаться одной, как ей казалось, всеми брошенной и забытой…
Но в ту ночь никто из них не появился в коридоре у её спальни, хотя она специально не закрыла двери, не погасила свечу, находя себе всё новые и новые занятия.
5
Наутро всё осталось таким же – Соня боялась выйти из своей спальни. Натали, конечно, не пришла. Остальные к ней в спальню никогда и не приходили.
Еле дождавшись завтрака, Соня вышла к столу − там сидел один папа и недоумевал, почему никого нет − Соня, а где все? Ефрем говорит, что никого никуда не увозил?
− Папа… ночью, во время страшной грозы, никто не мог уснуть, наверное, сейчас ещё не проснулись, или приходят в себя. Давай не будем их беспокоить и позавтракаем вдвоём.
Но тревога не отпускала. Значит Виталий и Натали, и писатель с Натальей Сергеевной − все вместе, и, значит, все против неё? Что им рассказывает сейчас Натали? И почему она не уехала в ту же минуту, как увидела нас с Виталием? Зачем я вообще пригласила её погостить у нас?
Всю свою обиду Соня выплёскивала на Натали – на кого же ещё – если она не прибежала бы к дверям Виталия, то ничего бы этого не было, всё было бы как раньше! И как она посмела туда прийти?!
И почему Натали отбивает у меня Виталия? К ней же сватается Мещерский – она не останется одинокой. А Виталий всё равно никогда не станет моим мужем, и не останется здесь со мной и папа навсегда. Ну почему она лишает меня единственного романа в моей жизни? Она же знает, что тут вокруг нет ни одного жениха для меня, но месяц любви можно мне было оставить в жизни? Чтобы было о чём вспомнить на том свете, и было в чём покаяться на Страшном суде?!
Господи, верни всё на один день назад! Я останусь одна, в грозу, в своей спальне, не побегу к Виталию! Я вынесу все ухаживания Виталия за Натали, не буду ни кокетничать с Владимиром Ивановичем, ни задевать Наталью Сергеевну – пусть себе спокойно любят друг друга! Но оставь мне единственную радость, о которой я тебя прошу − оставь мне всего на один месяц Виталия!
А потом я буду тихо жить с папа. Ухаживать за ним, управлять хозяйством, читать книги. И вспоминать тот месяц любви, который Ты мне дал!
Наталья Сергеевна
1
− Зачем мы едем куда-то, опять к незнакомым людям? И меня никто не спросил. И зачем я согласилась? А могла ли я не согласиться?
Опять придем в незнакомый дом, и кто мы? То есть, я − кто?
Да, в прошлом году решилась, во влюбленном порыве, и поехала с Володей на дачу, далеко от всех, кто мог нас знать раньше. Но каково мне это было? Да, в Петербурге, и даже уже в Москве, если и осудят, то незаметно, а в усадьбах? Хорошо, что родители мои именье наше давно не покидают, и знают о моей жизни только из моих обманных писем.
А мама Виталия прошлым летом сразу всё поняла и, упоминая в разговорах со мной Володю, называла его не иначе как: "Ваш Владимир Иванович". И мне всё было понятно из этих слов.
И сейчас едем в новую усадьбу, открывать мой грех тем, кто ещё не знал.
Конечно, Наталья Сергеевна ни одного слова из этих своих мыслей не произнесла вслух, но легче ей от этого не было.
Дом, когда они подъехали, был уже тёмным. Но спали ещё не все – дверь им открыла (Наталья Сергеевна об этом сразу догадалась) Соня, о которой Виталий всю дорогу рассказывал. И по горячему взгляду, который она бросила на Виталия, Наталья Сергеевна поняла, что, слава Богу, не станет главной темой их разговоров.
Впрочем, через минуту столь же горячего взгляда удостоился и Владимир Иванович. Но и это тоже хорошо − главное, что не она.
2
Володя почему-то быстро согласился погостить ещё в этой усадьбе – наверное, ему польстило, что его здесь приняли как известного человека, а не как начинающего литератора, обивающего пороги издателей с просьбами напечатать его книгу (каким его знают в Москве).
Дом, как наутро оказалось, был полон − кроме Сони там был и её отец, и подруга по гимназии, невзрачная девушка, которую Соня называла Натали. Впрочем, Виталий, в ближайшие дни, стал бросать взгляды не только на Соню, но и на неё. Хотя она внимания ему и не оказывала, называла его только по имени и отчеству, и на Вы, избегая оставаться с ним наедине, несмотря на все его попытки.
Впрочем, женщины эти хитрости понимают скоро – конечно, Натали сама тоже заинтересовалась этим Виталием и просто боялась, что это кто-нибудь увидит. А уже через несколько дней Натали выдала себя Наталье Сергеевне.
И, конечно, та с удовольствием поменяла свои любовные переживания на её. Действительно, сомнения Натали в чувствах Виталия имели все основания − всегда рядом с ним была Соня, которая столь же неумело показывала полное отсутствие интереса к нему (но иногда бросала на Натали злые взгляды).
3
− Володя, тебе понравились местные барышни? − спросила Наталья Сергеевна.
‒ Если ты о том, что я остался с Соней, когда ты ушла, то не начинай – я уже осознал свою неправоту, − Владимир Иванович, как всегда, говорил шутливо, что позволяло ему не спорить с Натальей Сергеевной по пустякам, но оставлять за собой своё мнение
‒ Нет, я не о том, просто мне показалось, что тебе больше понравилась Соня, чем Натали?
‒ Неправда, только ты!
‒ Ну пожалуйста, не паясничай, я серьезно ‒ кто тебе понравился больше?
− Удивительно, но меня об этом же спрашивал Виталий. Значит, я так плохо скрываю свой интерес??? Извини, это я так пошутил (а тебе, кажется, уже перестали нравиться мои шутки). К чему твой вопрос − надеюсь, не из ревности к кому-нибудь из них?
− Пока нет. Но я хотела бы обсудить кое-что с тобой.
− Давай, хотя я и не понимаю − какую помощь я могу тебе оказать в силу своей неопытности.
− Ну, не прикидывайся агнцем, прожженный ловелас. Я уже имела возможность ощутить твою неопытность на себе – именно из-за неё мне пришлось так помогать тебе завоевывать себя (так, замечала, как ты хочешь пригласить меня куда-то, но никак не решаешься, потому ни разу ни в чём не могла отказать тебе, если уж ты, наконец, решился – иначе пришлось бы ещё долго ждать следующей попытки).
− Спасибо, любимая, за это я готов теперь отвечать на все твои вопросы.
− Даже почему мы целый год живем во грехе, и ты даже не думаешь просить моей руки
− Даже на этот. Ты же знаешь, что моя семья небогата, и родители мечтают женить меня на невесте с богатым приданным…
− Да, и об этом целый год знаю… И о своей бедности тоже (слава Богу ‒ не крестьянка, но из обедневших дворян, а не дочка купца-миллионщика с богатым пароходством в приданное).
− Ну, не надо так, мы же обо всём этом не раз говорили, всё ещё изменится, просто не теперь.
− Да, я знаю, что ты меня все эти годы любишь. Даже хотел меня познакомить с родителями (просто ждал, когда я от этого сама откажусь). Нет-нет, не переживай, я действительно сама не хотела.
Но сейчас я об этих барышнях. Ты не заметил, что они обе интересуются Виталием, как и он ими?
− Как это, во множественном числе?
− А разве тебе кто-то из них не понравился?
− Но ты же, наверное, не об этом, а о любви?
− Тебе не кажется, что Виталий влюбляется в Натали, а Соня всячески его завлекает к себе?
− А как же она сможет это сделать, если Виталию понравится Натали?
− Женщины это могут, правда не все, но у Сони, кажется, есть способности – ты сегодня этого даже и не заметил, поменяв меня на неё…
− Ну, ты опять об этом – я просто не мог поступить иначе. Она, хозяйка дома, принимает нас у себя, всячески ухаживает за нами и развлекает. И как мы можем пройти мимо, когда она работает одна, не предложив своей помощи, даже в такой малости как просто побыть рядом?
− И ты думаешь, что в чём-то более серьёзном сумел бы ей отказать? Все вы, мужчины, слишком самоуверенны…
− Да, у тебя очень хорошо получается показать мне моё ничтожество. Сначала мне пришлось снова признаться в родительских планах на мою выгодную женитьбу (что же, я и вправду до сих пор живу доходами с родительского имения, нигде не служил и не служу, чина не имею). А теперь ещё задержался с Соней.
Я уже жалею, что согласился остаться погостить здесь, чтобы вновь воскресли твои беспочвенные сомнения и обиды.
− Нет-нет, Володя, я ни в чём тебя уже не осуждаю (как, каюсь, было вначале). Но я взрослая женщина, и могла понимать, на что иду.
Я, впрочем, не о том сейчас. Я волнуюсь за Натали. Признаюсь, вначале была неправа, посчитав её невзрачной. Теперь я с ней много уже разговаривала − она красива и достойна любви. И знаешь, почему я на её стороне? Я, наверное, сама была когда-то такой. Но никогда не была как Соня.
− Нет, ты никогда не выглядела такой робкой как Натали.
− Ты просто не знал меня, когда я начинала учиться в гимназии, ещё в Смоленске. А уже позднее, в Москве, я захотела измениться – и пришла в новый класс, где меня никто не знал, совсем другой. Ты представляешь – я даже репетировала перед зеркалом… Но ты своими словами хочешь сказать, что я стала похожа на Соню?
− Нет, ты гораздо лучше и Сони, и Натали. Но я всё же не понимаю − почему ты так заинтересована в этом? Оставь эти заботы Виталию!
− Уже не могу, раз мы так задержались тут, и душа моя уже сроднилась с Натали. И я всё надеюсь, что Виталий что-нибудь сделает, первый, а не будет чего-то ждать от неё (как когда-то ты).
− Ну вот, опять! Ты же всегда видела, как мне было приятно встречаться с тобой на занятиях в нашем кружке. И даже моя краткая влюбленность в ту, другую, не ослабила моего увлечения тобой – ты же помнишь, что я не бросил кружок (как мне кажется – только из-за тебя. Да, влюбился в другую, но не мог расстаться с тобой).
− И что из этого вышло? Тогда – совсем ничего. И позже ‒ это же я сама подошла к тебе в Третьяковской галерее. А ты знаешь – как трудно это сделать девушке?
‒ Я всегда думал, что наоборот: что красивая женщина всегда понимает какое удовольствие дарует общение с ней, и, подходя первой, она просто оказывает кому-то из нас благодеяние.
‒ Если бы это было так, то это женщины выбирали бы себе мужей, а не наоборот. Ты просто представить себе не можешь, к каким хитростям нам приходится прибегать, чтобы просто быть замеченной кем-то.
Вот ты помнишь, с какими словами я подошла к тебе в Третьяковской галерее?
‒ Да, конечно, ты спросила …
‒ Не говори! Я тоже помню. А ты представляешь, что я за много месяцев до того придумывала эти слова на случай ‒ а что, если, вдруг, мы где-нибудь случайно встретимся, а я не буду знать ‒ что тебе в этот момент сказать.
Но сейчас я хотела поговорить не о нас, а о Натали с Виталием.
‒ А зачем же ты желаешь ей этого Виталия, которого сама только что осуждала за ветреность? Сможет ли он сделать её счастливой?
‒ А ты ‒ смог? (Подожди, не перебивай). В прошлом году, уже предполагая греховность наших отношений, придумала, в письмах к родителям, себе подругу, с которой, вместо тебя, ходила в театры, а летом поехали в её именье …
‒ Ну вот, ты все разговоры сегодня переводишь на меня, на свои обиды. Я пойду курить в гостиную, когда успокоишься – спустись туда, и мы попросим поставить самовар, ‒ с этими словами Владимир Иванович развернулся и вышел вон из спальни.
4
‒ Я сейчас была нехороша, и зла с ним, ‒ несмотря на такие мысли Наталья Сергеевна ещё полчаса стояла у окна, пока дождь не превратился в ливень с молниями и громом, сотрясающим весь дом. Только теперь она отошла от окна, посмотрела на себя в зеркало, медленно поправила волосы, вышла из спальни и пошла к Владимиру Ивановичу, в гостиную.
Но, пройдя лишь несколько шагов, чуть не столкнулась с бегущей Натали: ‒ Натали, что произошло?!
Натали, запинаясь на каждом слове, сквозь слёзы начала что-то говорить о Виталии и Соне. Наталье Сергеевне удалось увести её в свою спальню прежде, чем из своей выскочил Виталий.
Там, выслушав сбивчивый рассказ Натали об измене Виталия с Соней, в попытках хоть немного успокоить её, Наталья Сергеевна не нашла ничего лучшего, чем уравнять их всех: да, мужчины такие и есть, и всякие Сони имеют необъяснимую власть над ними, поэтому (и что – поэтому? с этим надо смириться и проглатывать вместе со слезами?) …
− ведь Виталий признался в любви тебе, а не Соне, и не он пришёл к Соне, а она. И, даже, любя тебя, не мог он оттолкнуть Соню − ты бы сама осудила его за такой поступок…
Потом, когда уже стемнело, проводив Натали до её спальни, не отнимая рук от её плеч, Наталья Сергеевна уже ощущала свои вылетевшие слова как какое-то предательство Володи. Она не смогла спуститься в гостиную и спокойно сесть напротив него, после того как сама рассказывала Натали, как он сегодня открыто заигрывал с Соней, которая, как Сирена, почему-то лишает воли всех мужчин вокруг.
5
Утром, с первыми лучами Наталья Сергеевна тихо встала и ушла в сад.
Вчера она долго сначала не могла, потом не хотела заснуть − чтобы, когда придет, наконец, Володя, обнять его, прижаться щекой к его плечу − и он успокоит её какой-нибудь лёгкой шуткой, отпустив ей все её грехи перед ним (даже не зная о них). Но не услышала и не проснулась, когда он вернулся.
А сейчас она опять не могла встретиться взглядом с Володей, тем более о чём-то говорить с ним. Неужели то, что она сама говорила Натали обо всех мужчинах, и к чему нужно притереться, неужели это было сказано и о Володе?
На завтрак Наталья Сергеевна пойти побоялась – она там не сможет при всех, хотя бы прикосновением или жестом, попросить прощения у Володи (там никто не ведает о её вчерашних прегрешениях) – а без этого она опять не решится даже посмотреть ему в глаза.
Можно позже зайти к Натали, если та сама не выйдет в сад после завтрака. Хотя, в саду можно будет встретить и Володю, который успокоит и утешит, даже не поминая её вчерашние обидные слова к нему. Нет-нет, никакой Натали – только он один сможет восстановить покой в её душе.
Но в саду она ещё издали увидела Натали, беседующую с Владимиром Ивановичем. Конечно, это не Соня, но Наталью Сергеевну и это почему-то задело: − после того как я вчера, ничего не утаивая, поделилась с ней своей минутной обидой на Володю, теперь она, всеми своими прелестями и какой-то детскостью будет нечаянно отвлекать его внимание на себя − напрасно я её утешала вчера своими откровениями.
А знает ли Володя чего-нибудь о вчерашнем? Сама Натали навряд ли расскажет ему об этом. Если она не уехала наутро, значит успокоилась – а вчера казалось, что она готова чуть не ночью уйти на станцию, даже не зная точно, где она.
Но с кем быть мне? Сейчас увести у Натали Володю невозможно, как и Натали у Володи. С Соней я говорить не хочу! А с её отцом? – он не поймёт, почему это вдруг я, бросив всех, пришла к нему. Или наоборот − поймёт то, чего бы я не хотела.
Виталий, к счастью, оказался неподалёку − Наталья Сергеевна поняла, что он ждёт, когда Натали покинет Владимира Ивановича, чтобы объясниться с ней за вчерашнее. Быть может, Натали, напротив, не отпускает Владимира Ивановича, чтобы избежать этих объяснений − конечно, с Владимиром Ивановичем спокойнее, и неважно о чём они говорят сейчас – Наталья Сергеевна это всегда знала и хотела бы быть сейчас на месте Натали.
− Виталий, можно поговорить с тобой? – Виталий вздрогнул от неожиданности.
− Да, конечно, Наталья Сергеевна!
− Это у меня в первый раз – я таких вопросов никогда ещё не задавала, даже ближайшим подругам, так что ты, пожалуйста, не суди меня, если мои слова окажутся неуместны.
− Ну что Вы, Наталья Сергеевна, как же я могу судить Вас?
− Виталий … Кого ты любишь – Соню? или Натали?
− Натали! И только её – я вчера уже открылся ей.
− Но она тебя не любит? Или почему она так избегает тебя сегодня?
− Наталья Сергеевна, мне кажется, что Вы уже знаете, наверное, от Владимира Ивановича – он всё узнал от меня вчера: в грозу ко мне прибежала Соня, испугавшись грома, я стал её успокаивать. И обнял её. А это увидела Натали. И всё! – ничего больше не было – это было одно мгновение. Натали убежала, а когда я вырвался от Сони и кинулся искать, чтобы всё объяснить – её уже нигде не было – ни в спальне, ни в гостиной…
− Она была у меня, я застала её в коридоре, в слезах, и увела в свою спальню, чтобы успокоить.
− Значит, она Вам всё рассказала?
− Нет… то есть я не знаю. И Натали не знает, кого ты любишь − её или Соню, с которой ты обнимался в своей постели!
− Наталья Сергеевна, ну не так всё!
− А почему Соня прибежала в тебе, полуодетая, почему ей для успокоения нужны были именно твои объятья, и почему так долго тебе потребовалось, чтобы вырваться из них?!
− Ну, Наталья Сергеевна! − конечно, никто бы не смог ответить на эти вопросы, и Виталий замолк.
И всё же Наталья Сергеевна не могла принять такое − к кому бы она сама смогла прибежать в ночной сорочке за успокоением в минуты страха? Конечно, только к тому, кого любит. И только если знает, что и он меня любит, и, если мы оба уверены в этом. Конечно, она сама могла прибежать только к Володе! А вот Соня прибежала к Виталию, над которым подтрунивает за обедами, и которому не оказывает открыто знаков внимания?
И даже, если она тайно влюблена в него, то решилась бы впервые открыться совершенно раздетой, и в его спальне? Наталья Сергеевна вновь обратилась к себе из того, самого счастливого периода жизни − между Третьяковской галереей и отъездом с Володей на дачу. Сколько боязни было тогда в каждом её шаге − можно ли что-то сказать ему? или как долго можно позволить задержать его руку на своей?
Нет и нет! − не могла она тогда, ни от какого страха, раздетая, прибежать в его спальню − это было бы ещё страшнее.
А если Соня прибежала, раздетая, к Виталию, то, значит, уже была здесь такой? И, значит, зря я вчера, успокаивая Натали, призывала не придавать этому слишком большого значения − это и было главное (если бы я увидела, например, как Володя в саду обнимает Соню − разве я осталась бы здесь хотя бы на минуту? Но потом, разве никогда не пожалела бы об этом?) …
За время этих размышлений Наталья Сергеевна рассеянно поблагодарила Виталия и отошла от него, закончив тягостный для того разговор.
Натали всё ещё стояла с Владимиром Ивановичем, теперь уже прикасаясь к его руке. Увидев Наталью Сергеевну, она торопливо отдёрнула руку.
− Натали, мне необходимо поговорить с тобой − наедине. Прости меня, Володя, у нас будет женский разговор, который тебе покажется неинтересным (у Владимира Ивановича, как оказалось, были срочные дела, но он не хотел оставлять Натали скучать в одиночестве, так что Наталья Сергеевна подошла очень вовремя).
− Натали, я только сейчас поняла всё. Вчера мы с тобой ошибались − на самом деле не Соня отнимает Виталия у тебя, а ты его отняла у Сони… И как бы тяжело тебе это ни было, именно в грозу выбор Виталия стал бесповоротным…
Дальше Наталья Сергеевна говорила о том, что уже поверила в любовь Виталия к Натали, и что, если он действительно говорил ей о желании приехать и представиться родителям Натали (на что не все мужчины, как оказалось, способны), и что, если тогда, в грозу, он бросился вслед Натали, не оставшись с Соней − то Натали, если она действительно любит Виталия, надо суметь простить его. Нужно и можно принести жертвы ради любви…
Ещё час назад Натали, наверное, готова была считать, что не способна и не будет никого отнимать (что было бы нечестным поступком). Но теперь живительная влага слов Натальи Сергеевны напоила семена, посеянные Владимиром Ивановичем.
Тогда Натали, бродя потерянно по саду, нечаянно (или почти нечаянно) прошла недалеко от одинокого Владимира Ивановича, и тот остановил её. Конечно, он до сих пор оставался в неведении о том, что произошло в грозу в комнате Виталия (Натали никогда бы не смогла бы ему в этом открыться). И он стал говорить с нею совсем не о том − сказал о нечаянной размолвке между ним и Натальей Сергеевной из-за Сони. И так получилось, что именно она, Натали! успокаивала его! При чём тут Соня, когда он любит только Наталью Сергеевну! Нельзя позволить какому-то нечаянному случаю вмешиваться в их любовь! − Натали горячо убеждала Владимира Ивановича, и сама верила этому. Она даже положила свою руку на его − это произошло первый раз в её жизни!
Натали поцеловала Наталью Сергеевну и медленно пошла в ту сторону, где прятался, как все видели, Виталий − чтобы облегчить ему шаги к покаянию.
А Наталья Сергеевна направилась в другую сторону − к Владимиру Ивановичу, который, как она тоже видела, сидел на скамье в конце липовой аллеи. Там он ждал её, такой любимый (несмотря ни на что), записывая что-то в блокноте.
Улан
(С высоты прожитых лет)
1
Иван Алексеевич ещё толком и не заснул, когда услышал, наконец, звук подъезжающей коляски и радостный возглас Сони: "Ах, вечно опаздывающий молодой человек!" Потом звуки стихли – видно, все вошли в дом. Значит, всё-таки приехал его непутёвый племянник, Виталий − слава Богу, не так скучно будет Соне здесь, в усадьбе.
Конечно, в сравнении с весёлой гимназической жизнью в Ельце, здесь и приличного общества нет ‒ и очень скучно, особенно зимой. Хорошо ещё, что на лето приехала подруга по гимназии, Натали. Но даже и у той – есть жених, из нашей родни. Пусть не красавец, а у Сони и такого нет.
А, ведь, как Соня хороша, не то, что эта её Натали − весь день в саду, за книгой. И только: "Доброго утра, Иван Алексеевич", "Покойной ночи, Иван Алексеевич". И не улыбнётся ни разу.
Где-то на этих мыслях Иван Алексеевич уснул.
2
Утром оказалось, что кроме непутёвого Виталия вчера приехали и ещё гости, которые прошлым летом уже снимали дачу у сестры Ивана Алексеевича и опять направляются туда же. Конечно, во всех поместьях всегда рады гостям, избавляющим от повседневной скуки – а Ивану Алексеевичу давно было неловко перед Соней, которую он обрёк здесь на одиночество. И поначалу именно ради Сони он уговорил этих новых гостей задержаться и погостить у них ещё, хотя бы несколько дней. Но гости и правда были замечательные − Владимир Иванович, писатель, и его красавица-жена, Наталья Сергеевна, так что Иван Алексеевич был очень доволен тому, что всё так удачно сложилось.
Все последующие дни были для Ивана Алексеевича один другого краше − он проводил дни за разговорами то с Натальей Сергеевной, то с Владимиром Ивановичем:
− Почему, когда все юноши хотят на военную службу, некоторые, как, например, сам Владимир Иванович, идут в писатели? Что они получают от этого − деньги? Славу (как один только граф Толстой)? А всё идут и идут в писатели, книги их всё печатают и печатают (Иван Алексеевич старался говорить так, чтобы, не дай Бог, не обидеть Владимира Ивановича, но хотел узнать и понять это влечение. А если не узнает сейчас от самого писателя, то уже никто этого ему не расскажет).
Разговоры с Натальей Сергеевной были ещё труднее и ещё приятнее (столь очаровательна и умна была эта молодая дама!):
− Чем занимаются в Москве молодые барышни, окончившие гимназию, и до замужества? Иван Алексеевич не сразу мог поверить, что хождение по музеям, театрам и выставкам может занимать всё их время. А обеды в ресторанах, по мнению Ивана Алексеевича, вовсе были греховны и для девушек, и для женщин. Но Наталье Сергеевне он не мог не поверить, когда та рассказывала ему об интересных встречах и разговорах там, о наслаждении от любования предметами искусства, от познания сколького нового в музеях…
Соня давно не видела своего папу таким счастливым. Вопреки обыкновению после обеда он не уходил к себе отдыхать, а оставался со всеми в столовой и рассказывал что-то из истории имения, забавные приключения из своей юности или жизни соседей.
Часто он находил предлог проводить Наталью Сергеевну в сад, когда Владимир Иванович оставался курить в столовой ‒ тот с улыбкой смотрел на знаки внимания, которые он ей оказывает. Впрочем, Соня прикладывала усилия, чтобы и Владимир Иванович не скучал в одиночестве, пока папа развлекает Наталью Сергеевну. А сам Владимир Иванович тоже старался, чтобы Соня оставалась довольной их общением.
И Соня, так же как папа, могла чувствовать себя вполне счастливой ‒ днём от бесед с Владимиром Ивановичем, а поздними вечерами ‒ от живительных прикосновений Виталия.
3
Всё было так хорошо и радостно, что Ивану Алексеевичу даже не хотелось поверить в греховную связь Сони с Виталием, в которой их заподозрила её старая нянька, Стефания.
Не поверил нисколько, ну как же может так ‒ его Соня?! И как только у этой Стефании язык не отсох сказать такое! Да чего с неё взять – крестьяне, они и рассуждают по-крестьянски, ни ума, ни разумения. Но если у них у самих так, как у овец (прости господи), то пусть не пачкают благородных − Иван Алексеевич привёл в пример себя: ну, конечно, были грешки по юности, как у всех − с молодыми крестьянками, когда у них мужья на заработках, но не с сёстрами же! И успокоился, что это просто наговор Стефании. Слава Богу, что не было ничего такого.
Вот, Владимир Иванович и Наталья Сергеевна, например. Тоже молодёжь (на всю молодёжь и нападала Стефания, заодно с Виталием – греховодников, развратников) − но Владимир Иванович и Наталья Сергеевна не такие. Он ‒ писатель, много всего знает, летом вывозит супругу на дачу.
Тут мысли Ивана Алексеевича обратились на прошлое лето. Он вспомнил, будто сестра тогда в письмах, когда писала о своих дачниках, выражала сомнение в их супружестве – то ли жена, то ли невеста, то ли революционеры – без колец оба ходят.
И, ежели так – то уж (прости господи) лучше с ним Соне, чем с Виталием, если уж невмоготу ей в девках. Владимир Иванович, сразу видно − человек благородный. И не сбежит, если, не дай Бог, что случится.
А что до Натальи Сергеевны, то она достойна лучшей участи, чем так, как сейчас с Владимиром Ивановичем. Он же должен понимать, что нехорошо так – целый год держать её в невестах, и ничего не предпринимать. Сам бы Иван Алексеевич, без сомнения, сразу бы женился на таком сокровище. Он не замечал, что одновременно хвалил Владимира Ивановича − для Сони, и порицал – для Натальи Сергеевны.
Мысли Ивана Алексеевича унесли его вдаль – как было бы замечательно, когда местное общество с радостью приняло бы Наталью Сергеевну в свой круг. Соседи бы стали приезжать знакомиться с ней, приглашать их к себе. А то, после смерти супруги, Иван Алексеевич сам стал реже выезжать, и к нему тоже. А в тёплое время они с Натальей Сергеевной стали бы ездить в путешествия – в Орел, в Воронеж, можно и к сестре поехать.
Тут Иван Алексеевич остановился – нет, к сестре не надо. Наталья Сергеевна была у неё с Владимиров Ивановичем, и теперь ей будет неудобно приехать к ней уже с Иваном Алексеевичем, даже если Владимир Иванович станет его зятем (впервые Иван Алексеевич так назвал его). Так как Иван Алексеевич вдовец, свадьбу можно сыграть скромную, и сестру не звать. А вот Сонина свадьба должна быть широкой, туда не позвать сестру нельзя, и она всё узнает. Но это уж пусть Владимиру Ивановичу будет неловко, а не Наталье Сергеевне − она может стать моей женой уже после, и на Сониной свадьбе не присутствовать.
И чем чаще такие мысли приходили в голову Ивана Алексеевича, чем больше он в них верил. Но, конечно, он не был способен начать действовать – как же можно поступать так со своими гостями, которых сам уговорил задержаться у него в усадьбе?! Потому всё оставалось по-старому, и Иван Алексеевич, не выдавая своей тайны, наслаждался обществом Натальи Сергеевны. Но в разговорах с Соней он тонко, как сам считал, хвалил Владимира Ивановича, сравнивая его с Виталием, не в пользу последнего. Соня и сама подшучивала над ним, но теперь Иван Алексеевич даже в этом видел какой-то подвох.
А, впрочем, это не слишком беспокоило Ивана Алексеевича – с каждым днём он всё сильнее влюблялся в Наталью Сергеевну. И день за днём сладкие грёзы захватывали все мысли Ивана Алексеевича.
4
Жаркая и сухая неделя закончилась сильной грозой. А наутро после неё всё изменилось. На завтрак почему-то пришли не все, а кто пришёл − сидели молча и настороженно. Ни следа от былой непринуждённости, и стало как-то грустно. Потому он, торопливо допив кофе, сразу встал из-за стола, извинился и, сославшись на нездоровье, ушел к себе в спальню.
Пытаясь разобраться в изменившейся ситуации, следующие несколько часов Иван Алексеевич провел за постыдным, как сам сначала посчитал, подглядыванием − подвинул стул в своей спальне почти к окну и, не отрываясь, наблюдал за действием, происходящим перед его глазами.
Со второго этажа ему было отлично видно всё поле битвы − и лужайка перед крыльцом, и сад, и убегающая вдаль аллея.
Иван Алексеевич даже вспомнил занятия в военном училище − как сидеть в засадном полку, чтобы в нужный момент неожиданно броситься на неприятеля и помочь своим.
Владимир Иванович одиноко сидел на скамейке, потом из дома вышла Натали. Видно было, как она, бродила по саду и как бы случайно прошла совсем рядом с Владимиром Ивановичем − так, что он не смог бы не встать и не начать с ней разговор.
Потом вышел Виталий, огляделся вокруг, заметил Натали с Владимиром Ивановичем, встал так, чтобы они его не заметили. Вскоре вышла и Наталья Сергеевна, также провела рекогносцировку и выбрала себе в собеседники Виталия.
И лишь Соня была одна − вдалеке ото всех, где сад уже переходил в лес, и никто, кроме Ивана Алексеевича, не мог её увидеть.
И тут он, старый солдат, никогда не разбиравшийся в тонкостях девичьей души, вдруг понял, что его дочку отвергли все. Или почти все. Что она сейчас не может подойти ни к одной из беседующих пар. Но как же так? Почему? Уж не она ли за всеми ухаживает, всех потчует и развлекает?
И даже Виталий, который, как говорила Стефания, чуть ли не греховодничал с Соней, теперь ведёт беседы не с ней, а с Натальей Сергеевной. А Натали? Лучшая, называется, подруга? То хвостом за ней ходила, а теперь любезничает с Владимиром Ивановичем − на глазах у самой Натальи Сергеевны. И на глазах у Виталия, который ей то книгу в саду читал, то на лодке катал (да нет, обманывается Стефания – Виталий же ухаживает за Натали, а не за Соней).
И никто – ни Виталий, ни Натали − про его Соню и не вспоминает.
А писатель тоже − приехал с женой, а теперь сменил её на молодых барышень. То Соню развлекает, оставив жену в одиночестве, то теперь, кажется, уже и Натали обольщает − вот, та уже свою руку на его положила! Конечно, он недостоин Натальи Сергеевны. И, слава Богу, если они до сих пор не венчаны − не нужен ей такой писатель.
Потом пары поменялись − Натали ушла к Виталию, а Наталья Сергеевна − к Владимиру Ивановичу. Но Ивану Алексеевичу это было уже не интересно ‒ его захлестнула обида за Соню, и он пошёл к ней, чтобы она не оставалась в одиночестве.
5
Соня так и стояла в конце сада. И подойдя к ней Иван Алексеевич увидел, что она плачет.
‒ Отчего ты плачешь, Соня, кто тебя обидел?
‒ Никто! ‒ резко и, как показалось Ивану Алексеевичу, даже грубо выкрикнула та и отвернулась от него. Ей сейчас совершенно не нужен был отец со своим сюсюканьем – она хотела жалеть себя и плакать одна.
А он теперь уже и сам не знал – зачем шёл к Соне, и что можно ей сказать, чтобы успокоить, поддержать, чем остановить её слёзы. Чего он хотел – посоветовать Соне соблазнить Владимира Ивановича? Да, наверное, он был бы удовлетворён, если бы это произошло, и, может быть, с удовольствием с этим смирился бы. Но как отец может сам дать такой совет дочери? Значит, одна половина его мечтаний уже не сбудется.
Не зная, о чём дальше говорить с Соней, Иван Алексеевич как-то осунулся и пошёл прочь. Но тут же подумал, что если его таким увидит Наталья Сергеевна, то никогда не сможет полюбить – он распрямил плечи и поднял голову. Решил, что надо увидеться с Владимиром Ивановичем наедине и вызвать его на откровенный разговор. О чём и зачем – он ещё не знал, но уже решился броситься в бой.
Но неудача в разговоре с Соней оказалась не единственной. Он неторопливо шёл, пытаясь выстроить стратегию разговора с Владимиром Ивановичем. А тот неожиданно догнал его и застал врасплох просьбой дать назавтра коляску и кучера, чтобы доехать до почтовой станции − пора уже продолжить путь на дачу.
− Как, уже завтра? А может быть, Вы с Натальей Сергеевной останетесь здесь, у нас, и не поедете к сестре? Мне так хорошо с вами. Думаю, что и все остальные − и Соня, и Виталий, и Натали были бы этому очень рады.
− Благодарю Вас, Иван Алексеевич, но Вы, наверное, понимаете, что нам будет неловко весь остаток лета стеснять Вас в Вашем доме. А там у нас отдельная дача и мы хозяев нисколько не стесним. Так что, спасибо за Ваше предложение, но всё же мы поедем − мы уже обсудили это с Натальей Сергеевной.
Такое скорое и неминуемое расставание, и угроза никогда больше не увидеть Наталью Сергеевну, вдруг придало Ивану Алексеевичу решимости. Он внезапно понял, что, промолчав сейчас, никогда не простит себе этой слабости, что он без борьбы лишится любимой женщины ‒ и в нём вмиг проснулся тот юный улан, которым он был тридцать лет назад:
− Ну что же, вижу − Вас не переубедить. Но если Вы завтра уезжаете, то, может быть, в этой жизни мы с Вами не увидимся. Тогда позвольте мне задать Вам нескромный вопрос (заранее прошу прощения за него)?
− Пожалуйста, Иван Алексеевич.
− Скажите, Владимир Иванович, а Наталья Сергеевна − она Вам жена? Или невеста? Простите меня.
Владимир Иванович никак не ожидал такого вопроса.
− Иван Алексеевич, мне стыдно отвечать на Ваш вопрос, но это правда – до сих пор она моя невеста, я пока не могу жениться просто из-за отсутствия денег − закончил университет, пробую писать, прибыли это ещё не приносит, живу пока на доходы с родительского именья.
− А каково, простите, Наталье Сергеевне?
− Да, я понимаю, но пока не вижу выхода. Как же я могу жениться, не имея ни должности, ни состояния?
− А когда они у Вас будут? И до этого времени как будет жить Наталья Сергеевна? Я ни в коей мере не хочу Вас порицать… Но и в прошлом году Наталья Сергеевна была невестой, и сейчас − опять невеста? Как же можно так? Ещё раз простите меня, Владимир Иванович, но раз Вы ни на что не можете решиться − останьтесь ещё на неделю. Ради Натальи Сергеевны задержитесь. И я отобью у Вас Наталью Сергеевну!
− Я надеюсь, что Вы шутите, Иван Алексеевич (Владимир Иванович даже попытался улыбнуться, ведь нельзя же поверить, что такое можно сказать серьёзно).
‒ Нисколько! Вы, Владимир Иванович, за минувший год ясно показали, что не готовы ничего предпринять, чтобы разрешить этот вопрос. И не будете ничего предпринимать далее. А я – и готов и могу. И если я отобью у Вас Наталью Сергеевну, лишь ускорю то, к чему это всё равно придёт, но после долгих мучений Натальи Сергеевны. А разве Вы сами не хотите избавить её от этого, и дать ей счастье?
(За время этой страстной речи Владимир Иванович не единожды пытался прервать Ивана Алексеевича, но тот жестом не давал ему ответить)
− И не считайте меня заранее проигравшим в силу моего возраста (сейчас Иван Алексеевич чувствовал, что ему вполне по силам завоевать любовь Натальи Сергеевны − когда-то, когда он был юным красавцем, не знал тех слов, которыми можно завоевывать сердца женщин, а вот сейчас знает и не боится их произнести − разве может женщина не понять и не оценить этого?!).
Он говорил ещё и ещё, со всё возрастающим напором и чувствуя свою правоту.
Владимиру Ивановичу очень тяжело было слушать такие слова. Но, наверное, он и сам давно думал, что неправ в отношении Натальи Сергеевны. Потому и его объяснения, когда ему позволил Иван Алексеевич, были, скорее, покаянием. Он осознавал, что знакомил её только с университетскими ещё друзьями, никогда не возил на обеды к своим родственникам. Из театров выбирал лишь те, которые не посещали, как он знал, его тётушки и дядюшки. Теперь говорил больше он − Иван Алексеевич сделал свое предложение и теперь просто ждал ответа. Даже если он будет отрицательным − Иван Алексеевич и позже сумеет разыскать их в Москве и, если Наталья Сергеевна будет ещё свободна, он завоюет её любовь. Время ему поможет − насколько ещё может хватить терпения у Натальи Сергеевны жить в таком положении?
Чем дольше оправдывался Владимир Иванович, тем меньше хотел его слушать Иван Алексеевич − в последние мгновенья он даже перестал желать интрижки писателя с Соней (раз та перестала общаться с Виталием, значит былая опасность от того, кажется, прошла). Но если Владимир Иванович, вдруг, согласится с уговорами Ивана Алексеевича и ещё задержится у него в усадьбе, то как Наталья Сергеевна сможет ответить на любовь Ивана Алексеевича, оставаясь в одной спальне с Владимиром Ивановичем? И если произойдет размолвка между Владимиром Ивановичем и Натальей Сергеевной, то на кого тот может переключить своё внимание? Если не на Соню, чего уже не хотел Иван Алексеевич, то на кого? − не на Натали же? Никогда перед Иваном Алексеевичем не возникало столько вопросов − то, что мгновение назад, казалось, требовало лишь лихой кавалерийской атаки, сейчас становилось совсем неразрешимым. И Иван Алексеевич уже испугался своего предложения.
− Но если Вы всё уже окончательно решили насчёт своего отъезда, то не буду тратить Вашего времени на пустые разговоры. Ещё раз прошу прощения, Владимир Иванович, за мои нескромные вопросы и предложения. Пожалуйста, забудьте их, конечно, завтра я велю довести Вас с Натальей Сергеевной до почтовой станции. Надеюсь, Вы не будете в дальнейшем сожалеть о днях, проведенных здесь. (Потом Иван Алексеевич более всего ругал себя именно за последние слова − ведь ими он сам прогонял Наталью Сергеевну, лишая её последнего шанса остаться. Он уже не вспоминал, чего испугался мгновение назад).
И Владимир Иванович, казалось, уже забыл о бестактности Ивана Алексеевича, так ошеломившей его вначале:
− Иван Алексеевич, спасибо Вам, что со мной об этом заговорили − теперь я утвердился в мысли, что обязан начать что-то делать, нельзя так поступать с Натальей Сергеевной − осенью устроюсь в губернскую канцелярию, или, может быть, в суд секретарём.
На этих словах он решительно повернулся и пошёл прочь от Ивана Алексеевича – никакие другие слова не позволили бы ему так резко оборвать этот мучительный разговор…
