В пути мой светоч – внутренний мой свет.
Им все озарено передо мною,
А то, что позади, объято тьмою.
(Уходит.)
М е ф и с т о ф е л ь
Ступай, чудак, про гений свой трубя!
Что б сталось с важностью твоей бахвальской,
Когда б ты знал: нет мысли маломальской,
Которой бы не знали до тебя!
Разлившиеся реки входят в русло.
Тебе перебеситься суждено.
В конце концов, как ни бродило б сусло,
В итоге получается вино.
(Молодежи в партере, которая не аплодирует.)
На ваших лицах холода печать,
Я равнодушье вам прощаю, дети:
Черт старше вас, и чтоб его понять,
Должны пожить вы столько же на свете.
СУРОВЫЙ РАЗГОВОР
После визита Алексея Федоровича, к Ленину прошло три дня. За это время он успел снять квартиру на окраине Женевы и переехать в нее со всеми своими вещами. Прошлые события негативно повлияли на него. Ему хотелось пригласить в новое жилище Еву Александровну, но нахлынувшая тоска парализовала все его действия. Он купил детский пистолет, стреляющий резиновыми пульками и теперь, лежа на кровати палил в мишень прикрепленной к стене и тихо радовался попаданиям в нее.
И вдруг зазвонил колокольчик над входной дверью. Алексей Федорович, лениво встал и пошел открывать. На пороге стояли: председатель партии эсеров Чернов Виктор Михайлович, лидер партии социалистов-революционеров Савинков Борис Викторович и Азеф Евно Фишелевич – руководитель Боевой организации эсеров.
– Входите…, – растерянно произнес Алексей Федорович, удивившись прибывшей депутации.
– Мы к вам официально, – сходу начал Чернов.
– Заходите в комнату. Случилось чего? – Спросил Алексей Федорович.
– Случилось. Вы зачем к Владимиру Ильичу ходили? – Спросил Чернов.
– И вели себя там не подобающе, всю партию осрамили, – сказал Савинков.
– Я письмо ему представил и о конференции сказал, – попробовал оправдаться, Алексей Федорович.
– А о Боге, все еще размышляете? – спросил Азеф.
– Иногда, надо признаться думаю, – ответил Алексей Федорович.
– Вы вступили в нашу партию, это значит, что вы взяли обязанности на себя, что ни о каких самостоятельных планах, деловых переговорах без предварительного совета и разрешения Центрального Комитета не может быть. Исходя из этого я обвиняю вас в самоуправстве. Вы есть, нарушитель внутрипартийной дисциплины! – сказал Чернов.
– Ни о каких двусмысленностях, недоговоренностях – тем более, – добавил Савинков.
– Вам предоставляется грандиозная возможность: читать, учиться, а когда выяснится ситуация в России, мы определим вам роль в нашей партии, – сказал Чернов.
– А пока пишите статьи. И знаете, мой вам совет: не думайте о Боге. Я вам давеча, еще в Париже доказал божьего небытия. Вот, и придерживайтесь этого, очень вас прошу, – сказал Азеф.
– Преданность и откровенность перед партией! Вот, чего мы требуем от вас, – сказал Савинков.
– А в остальном, вы свободны, – сказал Чернов.
– Но товарищи, так жить нельзя, – вырвалось невольно у Алексея Федоровича.
Так жить нельзя.
Так жить нельзя! В разумности притворной,
С тоской в душе и холодом в крови,
Без юности, без веры животворной,
Без жгучих мук и счастия любви,
Без тихих слез и громкого веселья,
В томлении немого забытья,
В унынии разврата и безделья…
Нет, други, нет – так дальше жить нельзя!
Сомнений ночь отрады не приносит,
Клевет и лжи наскучили слова,
Померкший взор лучей и солнца просит,
Усталый дух алкает божества.
Но не прозреть нам к солнцу сквозь туман,
Но не найти нам бога в дальней тьме:
Нас держит власть победного обмана,
Как узников в оковах и тюрьме.
Не веет в мир мечты живой дыханье,
Творящих сил иссякнула струя,
И лишь одно не умерло сознанье-
Не то призыв, не то воспоминанье, —
Оно твердит: так дальше жить нельзя!
Семен Надсон,
(написано в 1882 году).
– Можно, еще как можно. Если хотите, мы все так живем, – сказал Савинков.
– Вы через Международное социалистическое бюро разослали приглашение на конференцию, без нашего ведома и только от своего имени, а не от имени партии, хотя в ней состоите, – сказал Чернов.
– Я…, я…
– Вы оппортунист. Вот вы кто, – заключил Азеф.
– Нет, мне просто нужен секретарь, чтобы он координировал мою работу, – сказал Алексей Федорович.
– И кого вы хотите в секретари? У вас есть кто-то на примете? – Спросил Чернов.
– А что Петр Моисеевич, вам не подходит? – спросил Савинков.
– Он скорей помощник, нежели секретарь, – ответил Алексей Федорович.
– Так кого вам надо? – Спросил Чернов.
– "Председателя Невского отдела", "рабочего" Петрова. Вот, кто мне нужен, – сказал Алексей Федорович.
– Хорошо, выпишем вам Петрова, а пока никакой самостоятельности, – сказал Чернов.
– Сидите тихо, и не заставляйте нас больше являться к вам, иначе следующее свидание может для вас стать последним. Зачем нам, отщепенцы и раскольники, – сказал Савинков.
– Нам, позора не надо, – язвительно сказал Азеф.
– Прощайте, Алексей Федорович, – сказал Чернов.
– Не расслабляйтесь, – сказал Савинков.
– Всех вам благ, – сказал Азеф и все трое как по команде развернулись и вышли за дверь оставив Алексея Федоровича, в недоумении.
ПРЕДАТЕЛЬСТВО
Над Женевой лил дождь, снег на тротуаре под его воздействием стремительно таял. На ее улицы явился март месяц принеся с собой оттепель. Часы пробили восемь вечера после полудней. В домах по rue Carouge, уже зажегся свет. В этой пространственной обстановке, в шляпе с широкими полями, в кожаном плаще и лакированных ботинках ходил в зад и вперед Петр Моисеевич Рутенберг. Он периодически посматривал на окна второго этажа дома № 27, которые были тепло освещены.
Он был сильно разгневан из-за того, что его телеграммой вернули прямо с границы назад в Женеву. И теперь его страстная натура жаждала удовлетворения своих горячих эмоций и чувств, переполнявших его. Но что-то мешало ему подняться наверх и войти в желанную им обитель.
ДЕМОН
Часть II
VII
Вечерней мглы покров воздушный
Уж холмы Грузии одел.
Привычке сладостной послушный,
В обитель Демон прилетел.
Но долго, долго он не смел
Святыню мирного приюта
Нарушить. И была минута,
Когда казался он готов
Оставить умысел жестокой,
Задумчив у стены высокой
Он бродит: от его шагов
Без ветра лист в тени трепещет.
Он поднял взор: ее окно,
Озарено лампадой, блещет;
Кого-то ждет она давно!
И вот средь общего молчанья
Чингура стройное бряцанье
И звуки песни раздались;
И звуки те лились, лились,
Как слезы, мерно друг за другом;
И эта песнь была нежна,
Как будто для земли она
Была на небе сложена!
Не ангел ли с забытым другом
Вновь повидаться захотел,
Сюда украдкой слетел
И о былом ему пропел,
Чтоб усладить его мученье?..
Тоску любви, ее волненье
Постигнул Демон в первый раз;
Он хочет в страхе удалиться…
Его крыло не шевелится!
И, чудо! из померкших глаз
Слеза тяжелая катится…
Поныне возле кельи той
Насквозь прожженный виден камень
Слезою жаркою, как пламень,
Нечеловеческой слезой!..
Время шло, а Петр Моисеевич все медлил. Наконец поняв, что бесконечно стоять на улице бессмысленно, он собрался с моральными силами и вошел в подъезд.
VIII
И входит он, любить готовый,
С душой, открытой для добра,
И мыслит он, что жизни новой
Пришла желанная пора.
Неясный трепет ожиданья,
Страх неизвестности немой,
Как будто в первое свиданье
Спознались с гордою душой.
То было злое предвещанье!
Он входит, смотрит – перед ним
Посланник рая, херувим,
Хранитель грешницы прекрасной,
Стоит с блистающим челом
И от врага с улыбкой ясной
Приосенил ее крылом;
И луч божественного света
Вдруг ослепил нечистый взор,
И вместо сладкого привета
Раздался тягостный укор:
– Петр Моисеевич? А вы какими судьбами здесь? – Спросил, удивленно улыбаясь Алексей Федорович, открыв входную дверь.
– Я по вашу душу приехал, – ответил он и вошел в прихожую.
– Но это не мой номер, а здесь у меня с Евой Александровной тет-а-тет, – сказал Алексей Федорович.
IX
«Дух беспокойный, дух порочный,
Кто звал тебя во тьме полночной?
Твоих поклонников здесь нет,
Зло не дышало здесь поныне;
К моей любви, к моей святыне
Не пролагай преступный след.
Кто звал тебя?»
Ему в ответ
Злой дух коварно усмехнулся;
Зарделся ревностию взгляд;
И вновь в душе его проснулся
Старинной ненависти яд.
«Она моя! – сказал он грозно, —
Оставь ее, она моя!
Явился ты, защитник, поздно,
И ей, как мне, ты не судья.
На сердце, полное гордыни,
Я наложил печать мою;
Здесь больше нет твоей святыни,
Здесь я владею и люблю!»
И Ангел грустными очами
На жертву бедную взглянул
И медленно, взмахнув крылами,
В эфире неба потонул.
– Возвращайтесь к себе. Настоятельно, вас прошу Алексей Федорович, – с твердым отзвуком сказал Петр Моисеевич.
– Но…, у меня…, у нас…, – запинаясь попробовал что-то сказать Алексей Федорович.
– Пошел вон!!! – громогласно провозгласил Петр Моисеевич, и достал из кармана револьвер. – Ну?!
– Да…, конечно…, я сейчас…, да как же это я…, – также запинаясь ответил Алексей Федорович, и ретировался в глубь прихожей пропустив Петра Моисеевича.
X
Тамара
О! кто ты? речь твоя опасна!
Тебя послал мне ад иль рай?
Чего ты хочешь?..
Демон
Ты прекрасна!
Тамара
Но молви, кто ты? отвечай…
Демон
Я тот, которому внимала
Ты в полуночной тишине,
Чья мысль душе твоей шептала,
Чью грусть ты смутно отгадала,
Чей образ видела во сне.
Я тот, чей взор надежду губит;
Я тот, кого никто не любит;
Я бич рабов моих земных,
Я царь познанья и свободы,
Я враг небес, я зло природы,
И, видишь, – я у ног твоих!
Тебе принес я в умиленье
Молитву тихую любви,
Земное первое мученье
И слезы первые мои.
О! выслушай – из сожаленья!
Меня добру и небесам
