9785006217812
ISBN :Возрастное ограничение : 16
Дата обновления : 26.01.2024
Знакомство двух родовитых семей прошло быстро: Калугин был узнаваем в столичном обществе, Вишевский имел хорошие связи во всех кругах высшего света и вскоре. после продолжительной завязки, произошла развязка – свадьбу молодых запланировали на апрель следующего года, к этому времени Елизавета и Михаил должны будут узнать друг друга получше, привыкнуть к следующему этапу жизни. К тому же Михаилу Григорьевичу необходимо до конца года уладить дела в посольстве, подготовить документы, отнести перевод и лишь после всего, как будут улажены дела служебные, подумать о семейном гнезде.
Весть о предстоящей свадьбе облетела стремительной птицей дворы и салоны столичной аристократии; многие юноши отныне тайно, в душе завидовали Михаилу, что ему – тихому и скромному досталась девица редкостной красоты, острого ума и богатства: Мария Николаевна самолично решила подарить дочери дачу вместе с прилегающими землями в качестве приданного, Андрей Васильевич поначалу было отказался от столь скоро решения, но, поразмыслив немного, махнул рукой, предоставив супруге право выбора.
До назначенного дня венчания молодые – под пристальным оком родителей проводили завтраки и ужины вместе. Впервые они познакомились в родовом поместье Калугиных. Тогда чета Вишевских вместе с сыном приехали в гости: дело было в последних числах августа. Незадолго до прибытия гостей под чутким руководством Марии Николаевны был накрыт стол, слуги с подносами, тарелками, чашками снова туда-сюда; начищенная до леска утварь чётко выделялась на фоне белоснежной скатерти и её поверхность переливалась в лучах полуденного солнца.
Нарядная, утопающая в оборках и рюшах Лиззи сидела в своей опочивальне, в нетерпении поджидая Вишевских. Служанка уже уложила её большую косу в причёску, а старая няня всё напутствовала перед знакомством с женихом.
– Говорить с будущими родственниками следует тихим голосом, прямо в глаза не смотреть, чтобы не подумали, будто вы какая строптивица, а, напротив, взор потуплен вниз, лишь скромная улыбка должна стать главным украшением.
Лиззи в конце, устав от поучительного тона своей кормилицы, отмахнулась от неё как от назойливой мухи, бросила в ответ:
– Прекрати, нянюшка, я и без тебя всё знаю.
– Но, милая моя, Елизавета Андреевна, нужно прислушаться к голосу старших, дабы не оказаться вдруг в неприятной ситуации.
– Без твоих поучений я знаю правила поведения, а также то, что я лучше всех. А теперь оставь меня, я желаю побыть одна.
Няня послушно направилась к двери, лишь однажды обернулась назад на сидящую у окна свою воспитанницу, подумала про себя: «Бедный жених. И за что ему такое?»
Гостей встречали все члены семьи Калугиных. И Елизавета Андреевна в пышном нежно-голубом платье, оттеняющим её и без того прелестную красоту, выглядела ещё наряднее, живее, нежнее, чем в театре, окутанной полумраком полуночного действия. Мать Михаила – Елена Степановна Вишевская, урождённая Романецкая, пришла в восторг от красоты будущей невестки; за столом она расточала похвалу хозяевам этой удивительно прекрасной усадьбы, делала раз за разом комплименты Марии Николаевны за вкусный, сытный обед, столько раз упоминая, что ей и самой хотелось бы стать такой рачительной, заботливой хозяйкой, но увы, шаткое здоровье не позволяло ей изо дня в день приглядывать за домом.
– Подумайте только, душенька Мария Николаевна! – сказала Елена Степановна, когда обед подошёл к концу и все отправились на террасу пить кофе. – Меня часто мучают мигрени, отнимая остаток сил, всю былую молодость и красоту. А ведь мы с вами почти ровесницы, да только смотрюсь я на вашем фоне обыкновенной старухой, а как хочется мне иной раз скинуть с плеч бремя недомогания, обратиться вновь маленькой девочкой, что вот так просто – с ребяческим задором побегать по траве в саду, залезть на дерево ради одного-единственного яблока и просто жить, радуясь новому дню. Но, к глубокому сожалению, здоровье моё – беда моя, и сколько я проживу, того ведает лишь Бог.
– Не говорите так, Елена Степановна, вы прекрасная дама и долгая жизнь у вас впереди, – ответила Мария Николаевна, чувствуя, как та напрашивается на комплимент и потому желая подыграть.
– Спасибо вам за тёплые слова, и молюсь я, чтобы хотя бы Мишеньку нашего женить, внуков понянчить, ибо большую часть своей жизни я одна, всегда одна, даже душу излить некому. Вот, Мария Николаевна, взгляните, – она кивнула в сторону сидящих неподалёку друг напротив друга Елизавету и Михаила, с голосом умиления добавила, – какая славная пара! Какие красивые наши дети! Я никогда не была так счастлива, как сегодня.
– Я тоже счастлива за них и пускай жизнь наших детей будет куда радостнее и светлее, чем наша.
– Дай Бог, дай Бог.
В это самое время Елизавета сидела на круглым столом в тени террасы, увитой плющом, подле неё, прислонившись спиной к белой колонне, стоял Михаил, глазами юноша так и пожирал свою наречённую, с замиранием чистого помыслами сердца любуясь её лёгкой-воздушной красотой. Девушка предчувствовала его думы, самая делая вид, будто не догадывается ни о чём, играла маленькой ножкой в атласной розовой туфельке, кокетливо обмахивалась веером. Внезапно их взоры встретились – несколько секунд завораживающего видения, и между ними вспыхнула, заискрилась молния, что-то поистине новое-неизвестное зажглось в их груди. Михаил несколько смущённо присел на стул напротив Лиззи, став ещё ближе, чем прежде, руки их пости касались друг друга весь во власти эмоционального порыва он проговорил, в волнении запинаясь в каждом слове:
– Вам, должно быть, чересчур жарко здесь? В последние летние дни солнце нещадно палит – как будто на прощание.
– Нет, всё хорошо, благодарю вас за заботу, но мне, право, с детства нравится купаться в солнечных лучах.
– О, вы меня удивляете, Елизавета Андреевна. Обычно девушки вашего возраста прячутся от солнца, дабы не испортить загаром кожу, а вот вы – особенная, не такая как все.
– Ах, к чему все эти страхи мнимого кокетства? Да и в загаре, как по мне, нет ничего дурного.
– Вы особенная, мне кажется, нам будет не скучно вместе.
Лиззи приподняла на него глаза, недоверчиво взглянула и лишь затем спросила:
– Вы много звали девиц до меня?
Михаил сконфузился от сего вопроса, не понимая: допрос это или простое женское любопытство, но неискушённый связями, имея в друзьях лишь книги, он ответил как есть, не кривя душой:
– Признаться, я ни разу и никогда не общался с девицами, балы и приёмы всегда избегал, укрываясь в гордом одиночестве в библиотеках, где с головой погружался в чтение, забывая обо всём на свете.
– И вам не скучно так жить, с юности избегая веселья, приятных вечеров, чарующих танцев?
– Увы, но боюсь, мой ответ разочарует вас.
– Так отвечайте же, не томите.
– Да, мне не бывает скучно среди книг – моих безмолвных друзей, открывающих передо мной двери в неизведанные дали, к тайнам и основам бытия. А балы и вечера я и сейчас не люблю, что приводит подчас в отчаяние маман и папан.
– Надеюсь, ваша жизнь не состоит из одних только книг?
– В том я ручаюсь вам лично, что не заставлю ваше милое сердце скучать в одиночестве, – он замолк, невольно прислушался: где-то в зарослях утопающего в зелени сада прочирикала какая-то маленькая птичка, через мгновение она сорвалась с ветки и опять всё стало тихо.
Михаил подумал, раздумывая над следующим вопросом: впервые в жизни он общался с девушкой наедине, вот так просто, с глазу на глаз. Его лицо то покрывалось краской смущения, то бледнело, и это не ускользало от пристальных очей Лиззи, в душе она посмеивалась над его робостью, стыдливостью, а мягкость его характера она принимала за слабость. Наконец, собравшись с мыслями, Вишевский проговорил:
– Елизавета Андреевна, хочу задать вам вопрос: вы любите читать?
– Не очень, – честно призналась она и засмеялась.
– Над чем вы смеётесь?
– Ни над чем, просто мне тоже, в свою очередь, хочется задать встречный вопрос: вы любите верховую езду?
– Не очень, – молвил Михаил, рассмеявшись вслед за Лиззи.
– Вот видите, как судьба мудро распределила наши роли: вы дополняете меня мудростью, я вас – бесстрашием.
– Если вы, моя прелестница, думаете, будто я боюсь ездить на лошадях, то хочу вас разочаровать: я хороший наездник, по крайне мере, до недавнего времени был им. И коль желаете испытать меня, я готов принять вызов, дабы развеять все ваши сомнения.
– В таком случае – вызов принят!
Молодые поднялись одновременно, Елизавета приказала приготовить две лошади, а сама вместе со служанкой отправилась переодеваться. Через некоторое время они вновь предстала перед Михаилом: в белой блузке с пышным воротником, отороченным кружевом, и тёмно-зелёной юбке-амазонке, так чётко ниспадающую складками и подчёркивающую узкие стройные бёдра. Лиззи вскинула прелестную головку, из-под шляпы выбились пряди тёмно-русых волос, с быстротой ястреба и гибкостью кошки взлетела она в седло – гордая, стройная. Лошадь, почувствовав руку хозяйки, замотала головой, порывалась понестись вперёд, но Лиззи маленькими кулачками натянула поводья, заставив подчиниться своей воли и, на миг обернувшись к Михаилу, бросила:
– Кто быстрее до вон того уголка сада? – и, не дождавшись ответа, подстегнув лошадь, стремглав помчалась вперёд.
Вишевский скакал, чуть поотстав. Он с чувством тайной гордости любовался статью избранницы, ему пришёлся по нраву её необузданный, строптивый характер, её непревзойдённое чувство собственного достоинства, внушающего любому собеседнику невольное уважение. Она была красива и умна, благородна и богата – редкое сочетание среди девиц избалованного света, томящихся в закрытых залах родительских домов. Елизавета была другая: ни наигранного кокетства, ни робости, ни страха – все эти чисто девичьи безделушки оказались чужды ей, недаром отец выделял её среди всех детей и любил больше, чем сыновей. Но а Михаил не думал ни о чём, он принял правила её игры лишь бы любоваться ею хотя бы так: на расстоянии, не смея касаться её алых губ до назначенного срока.
Они обогнули липовую аллею, пронеслись мимо небольшого прудика близ густых клумб гортензий и азалий, а затем, свернув немного влево, помчались мимо фруктовых деревьев и кустов жасмина к самой дальней части сада, где редко ступала нога человека, а садовник уже долгое время не стриг там траву. В том же самом месте, меж разросшихся яблонь, рябины и облепихи стояла старая, полуразвалившаяся беседка, дождь, снег, смена времён года сделали своё дело – и ныне представляла она жалкое зрелище, краска на её столбах и перилах облупилась, во многих местах сошла, а в дырах в полу копошилось большое количество муравьёв.
Елизавета натянула поводья, остановилась. Немного сдвинув шляпу назад, провела рукой по влажному лбу, взглянула на Михаила и, улыбнувшись, блеснув жемчужными зубами, указала в сторону беседки:
– Мой папан который год забывает приказать работникам разломать, убрать эту беседку. Не понимаю, почему нужно вечно ждать, когда приведут в порядок здешний уголок сада? Вот почему я больше люблю нашу дачу, что расположена прямо в лесу; там, конечно, нет столько клумб, но зато ото всюду возвышаются сосны, а в комнатах витает горьковатый еловый аромат. В своём собственном доме, где я стану полноправной хозяйкой, всюду будут царить красота и порядок, ибо я предпочитаю гармонию во всём, – она ловко спрыгнула в густую высокую траву, приблизилась к тому месту, где в полном беспорядке росли буйством красок цветы, похожие на ромашки. Склонившись, Елизавета сорвала один цветок, что ярко-жёлтым пятнышком красовался на её ладонях. повертела его некоторое время, а затем, бросив прямо в руки Михаилу, с задорным смехом проговорила. – В моём саду не будет места диким цветам, в нём будут только розы – много-много прекрасных роз.
Михаил слез с лошади и как завороженно-покорный пошёл следом за ней, осторожно переступая через колючие заросли.
IV ГЛАВА
Свадьбу, запланированную на середину весны, пришлось отменить и отложить ещё на шесть или более месяцев. А произошло всё то из-за трагического случая, обрушившегося на семью Калугиных. Как-то поздно вечером, в непогоду в феврале, когда вдруг затемно потеплело, а снег начал таять, смешавшись с землёй и лужами, Андрей Васильевич возвращался домой со званного ужина, на который его пригласил губернатор и на котором он проиграл в карты значительную сумму денег. Раздосадованный, полный горечи и злобы на самого себя, на полковника Зарицева, что отыграл у него деньги, на губернатора, который после всего лишь похлопал его плечу, сказав по-дружески:
– Не печальтесь, Андрей Васильевич, не повезло сегодня, повезёт завтра.
Калугин трясся в экипаже. Кони неслись по бездорожью, колёса подскакивали на всех неровностях, тут же моросил дождь со снегом – словом, даже сама природа была не в духе его поражению. Андрей Васильевич, ещё плотнее закутавшись в шубу, ощущая в горле саднящую боль, а в груди тяжесть, раздумывал над тем, что скажет он по приезду домой, как к тому отнесётся Мария Николаевна и, главное, что делать дальше, коль ровно через два месяца любимая дочь выходит замуж? «Написать брату в Самару или сыну в Москву – пусть займёт для меня у тестя определённую сумму денег, кою я верну.., надеюсь, что верну. А там, что Бог пошлёт…» – рассуждал про себя Калугин, постепенно успокаиваясь и отмахиваясь от назойливых мыслей, что роем кружились в голове, не давая вздремнуть в дороге.
– Видит Бог, не хотел я играть, – тихо прошептал он, будто обращаясь к кому-то, – и ты, Машенька, не серчай на меня. Я всё предприму и вскоре всё образуется, – вторил он, как бы сквозь пространство говоря с женой.
Образ Марии Николаевны с её грустно-печальными глазами под дугой светлых бровей встал перед Калугиным словно реальный; когда-то он мало уделял внимания жене, не ценил то добро, что получал от неё, но сейчас, в последние минуты, он вдруг осознал, как сильно любит её саму, её робкий тихий голос и как боится её потерять. Скорее бы домой, в тёплые любящие объятия. На миг его сердце похолодело, он взглянул в окно, но в немой, непроглядной темноте не мог ничего разглядеть.
Экипаж свернул вправо, лошади понеслись куда живее, ибо чувствовали знакомый путь. На дороге в ямах блестели лужи, колёса то и дело подпрыгивали, дёргались, а по обочинам тянулся голый овраг. Вдруг одна лошадь слегка оступилась, нервно фыркнула, кучер стеганул её кнутом, добиваясь ровного бега. Лошадь, ощутив больной удар, рванула вперёд, толкнув другую лошадь, та от злости, вытянув шею, рванулась в сторону; в этот момент экипаж заходил ходуном, одно колесо провалилось в яму и, подскочив вверх, отлетело в сторону. Экипаж наклонился, теряя равновесие на мокрой грязной земле, кучер отпустил поводья и вывалился с козлов, упав прямо в грязь, переломав себе пару рёбер и ключицу. А сам экипаж, скользя дальше и дальше, навалился боком к краю дороги, а через долю секунды, не удержавшись, всей своей массой рухнул в овраг.
Ранним утром, когда едва рассвело, в ворота калугинской усадьбы постучали. Весть о страшном происшествии стала больным ударом для Марии Николаевны. Глаза её застилали слёзы, руки дрожали в волнении, теребя не переставая батистовый платок. Человек, что занимался всем этим, тихим спокойным голосом усадил несчастную женщину на кушетку в гостиной, рассказал:
– Это был несчастный случай. Дорогу сильно размыло от дождей, лошадям стало трудно везти экипаж. Одно колесо соскочило и всё свалилось в пропасть. кучер чудом остался жив, но переломал кости бедолага. Ваш супруг, многоуважаемый Андрей Васильевич едва дышал, когда его подняли из оврага и всем тогда стало ясно, что он не жилец.
– Как мне жить дальше? – дрожащим голосом промолвила Мария Николаевна, глотая слёзы.
– Крепитесь, сударыня, а иного не могу посоветовать.
На похоронах было многолюдно: с Калугиным пришли проститься все, кто его хотя бы мельком знал. Елизавета громко плакала-оплакивала отца, которого любила больше, чем кого бы то ни было, но. в свою очередь, всячески одёргивала мать, если та начинала громко плакать и причитать о безвозвратно ушедшем муже. Отложенная до следующего года свадьба явилась единственной доброй вестью для девушки, что после всего, и без того привязанная к родителям, не желала покидать уютный, родной дом.
Трагедия сильно подкосила слабое, шаткое здоровье Марии Николаевны. Вся погружённая в волнения, с тоской вспоминая Андрея Васильевича, она слегла. Осмотревший больную врач нашёл у неё нервное перенапряжение, выписал лекарства и рекомендации чаще выходить из дома, дышать свежим воздухом. Женщина слёзно обещала чётко следовать предписаниям врача, однако, когда тот ушёл, снова принялась страдальчески причитать; ночью ей стало худо – сердце того гляди остановится. Но Бог милостив: к утру нервный приступ отступил, а у изголовья несчастной неотлучно оставалась Елизавета.
Через три месяца – в мае, привнёсшего ясную солнечную погоду и первые грозы, Мария Николаевна в сопровождении дочери и младшего сына отправилась поправить здоровье на Кавказ – к минеральным источникам. Там, высоко в горах, средь голых скал, альпийских лугов и покрытых вечным снегом вершин, между ущелий горных цепей, где протекают холодными ручьями мелкие речушки, Калугина почувствовала себя гораздо лучше. Холодный ветер освежил её бледное, исхудавшее лицо, а козье молоко, что брали они у диких горянок, придавало ей силы.
Вернувшись в конце июля в Санкт-Петербург, Мария Николаевна написала длинное послание Вишевским: в нём она красочно поведала о своём отдыхе, подробно рассказала о лечении и как быстро она там пошла на поправку. В конце справившись о здоровье Елены Степановны, она поинтересовалась о судьбе Михаила Григорьевича и отстаётся ли дело о свадьбе в силе? Ответ не заставил себя долго ждать: Григорий Иванович, преисполненный самых тёплых чувств к семейству Калугиных, пояснил, что свадьба состоится – но, к сожалению, не раньше того времени, когда Елена Степановна поправится.
«Бедняжку совсем одолели мигрени в последнее время, – писал Вишевский-старший, – вот уж как с неделю она не встаёт с постели, а прописанные доктором лекарства не приносят улучшений».
В другой раз Григорий Иванович написал: «Мы с Еленой Степановной на время уехали в подмосковное имение: здесь чистый лесной воздух и полноводные реки. Мы с Михаилом на следующий день по приезду отправились охотиться на вальдшнепов. Местность на редкость болотистая, вся густо поросшая кустарниками. Нам удалось Нам удалось подстрелить штук десять, а Елена Степановна велела служанке приготовить отменный ужин».
Через две недели Калугиной вновь пришло письмо из подмосковского имения. «Милая барыня, – писал Григорий Иванович, – сдаётся мне, что много греха на мне, ибо наказан я за гордыню свою, за поспешное своеволие. Опять сильно занемогла Елена Степановна: всё то же мигрени и головокружение. Пришедший врач из Москвы осмотрел её и посоветовал остричь-укоротить роскошные пышные волосы моей любимой наполовину. „Так ей легче станется и голова не будет беспокоить“, – ответил врач. Признаюсь, Мария Николаевна, сердце моё разрывается даже при одной мысли, что супруге придётся расстаться со своей большой косой ниже колен, укоротив её вдвое. Но а с другой стороны – здоровье куда важнее. А без моей милой Елены Степановны жизнь моя не мила мне».
Ёще долгое время – почти год, переписывались будущие родственники, расспрашивали друг друга о том о сём, но вопрос со свадьбой пока что оставался без ответа. Марии Николаевне удалось в кротчайший срок оформить вдовью пенсию, следом решить-урегулировать все тонкости с принятием наследства, и вскоре Калугина стала полноправной хозяйкой обширного поместья и владелицей плодородных земель, приносивших ежегодно богатый урожай. Выделив сыновьям приличествующие им доли, Мария Николаевна снова обратила внимание на Елизавету: дочери вот-вот исполнится семнадцать лет – лучший возраст для создания семьи. Она уже готова было писать Вишевским о дне свадьбы, но Григорий Иванович – человек весьма прагматичный, тонкий в вопросах житейских и хороший дипломат первым направил послание Калугиным, в котором обговаривал все подробности о будущем молодых. Калугина впервые за долгое время расцвела и даже похорошела, будто к ней воротились молодые годы. С явным, несколько фанатичным старанием вдова принялась подготавливаться к предстоящей свадьбе: всё расписала до мельчайших подробностей – какие туфельки наденет Лиззи, в каком платье предстанет у алтаря, сколько рюш и оборок обойдётся для свадебного наряда, какая причёска, какие украшения будут на дочери. Закупались целыми тюками атласные, шёлковые ленты, плелись тонкие белоснежные кружева, в ювелирной лавке забирались заказы и прочее в таком духе.
Елизавета же, вопреки матери, мечтами и помыслами оставалась далека от предсвадебной суеты. Её не волновали ни наряды, ни драгоценности, кои почти ежедневно прикладывала к ней Мария Николаевна. Как только сошёл снег и земля впитала благодатную влагу, Лиззи велела запрячь любимую лошадь и по часу-два скакала на ней по поместью, лишь бы идти наперекор матери. Возвращалась она в дом несколько растрёпанная, с капельками пота на челе. Мария Николаевна устало всплескивала руками, качала головой, поговаривала с укором:
– Милая моя, вы уже давно не дитя, но невеста. Оставьте детские забавы и подумайте о вашем будущем положении.
– А вы, маменька, спрашивали меня, когда нашли мне суженного? – язвительно отвечала та, теперь только почувствовав свободу и не боясь матери.
– Глупышка, да разве не счастье ли пойти под венец и породниться со столь величественным родом как Вишевские? И поместья их обширные, богатые – не чета нашему захолустью. ДО отмены крепостного права у них имелось более тысячи крестьянских душ. И все те богатства достанутся потом вашим детям.
Елизавета надувала губы, но спорить не спорила, ибо не находила противоречий в словах матери. А тут ещё из Москвы приехал старший брат и как попечитель сестры взял бразды правления в свои руки, тем самым усмирив гордый, строптивый нрав Лиззи. Свадьбы, что запланирована была на начало мая, приближалась ускоренными шагами. Накануне венчания Елизавета плакала в одиночестве, сейчас она ненавидела мать, брата, даже почившего отца, в сердцах жаловалась самой себе, что так скоро придётся распрощаться с привычным укладом жизни, оставить навсегда детские забавы, покинуть родной, до боли любимый дом и уйти жить под крышу чужого гнезда, бок о бок с малознакомым человеком. Так горевала она полночи, а пробудившись ранним утром и по-новому взглянув на слепящий из окна свет, воспрянула духом, позабыв о пролитых слёзах.
Венчание проходило в одном из старейших соборов Санкт-Петербурга. Приход был полон гостей – всех нарядных, красивых, но чтобы ни происходило, взоры всех были устремлены на молодых, стоящих у алтаря с сияющими венцами над головами. Елизавета и сама сияла точно солнце: с белоснежном пышном подвенечном платье, в фате с длинным по земле шлейфом, вышитом по краям золотыми лепестками, с опущенными томными очами она казалась ещё краше, чем прежде, а Михаил, гордый и счастливый, не мог оторвать от неё взора.
После венчания новобрачные отправились в усадьбу Вишевских: там уже было всё приготовлено для благопожелательного торжества. Длинные столы в парке, накрытые белоснежными скатертями, ломились от яств, приглашённый оркестр играл вальс и кадриль, множество гостей высшего света, шумные разговоры и горячие тосты в честь молодых. Елизавета и Михаил сидели подле друг друга; уставшие, но счастливые, они только и ждали, когда смогут покинуть сей дом и переехать в своё – уже навсегда родовое поместье.
Через два дня, когда отгремели праздничные торжества, молодая чета Вишевских под родительским благословением и искренними слезами матерей покинули старинную усадьбу, отправившись в далёкое имение, некогда принадлежавшее деду Михаила Григорьевича, а ныне перешедшее в его полное управление.
V ГЛАВА
Экипаж подъехал к кованым воротам. Привратник отворил их и экипаж поехал дальше – по парковой аллеи широкого, раскинувшегося сада к дому. Дом, а точнее высокая, большого размера усадьбы располагалась на берегу реки, каменные ступени её с заднего входа спускались прямо к воде и мелкая рябь волнами тихо опрокидывалась на нижнюю ступень.
Дворецкий, по национальности француз, невысокий, худосочный человек лет пятидесяти встретил новых хозяев у входной двухстворчатой двери, склонил голову, приветствовал молодых. Михаил Григорьевич первым прошёл в холл и замер, с завидным восторгом рассматривая высокие стены. Елизавета, шедшая за супругом, так и замерла от восторга и впервые за долгое время на её красивом лице просияла искренняя, жизнерадостная улыбка. Дважды покружившись на месте, она запрокинула голову к высокому сводчатому потолку, драпированному лепниной в стиле прошлого века, окинула взором просторные, с начищенным до блеска полом залы, анфиладами уходящие вправо и влево, воскликнула:
– Это не дом, это дворец! А сколько здесь места, не хватает только веселья и чарующей музыки.
– Всё будет, моя дорогая. И если пожелает ваша душа, балы и приёмы ждут вас хоть каждый день, – ответил Михаил, коему передалась радость жены.
Елизавета Андреевна подошла к окну, дотронулась до бордовых портьер, заглянула под белый чехол, накрывавший статую, и немного свыкнувшись с мыслью о немыслимых богатствах, коими ныне обладала сполна, взяла мужа за руки, сказала:
– Могу ли я выбрать для нас опочивальню?
– Конечно, Елизавета Андреевна. С этих пор дам наш и вы в ней полноправная хозяйка: любое ваше слово ли, пожелание ли – закон.
– Ежели так, то мне хочется иметь самую красивую комнату в этом поместье, и чтобы там стояла широкая кровать с балдахином, чтобы было много места для нарядов и – главное – живописный вид из окон.
– Такая, или похожая комната уже имеется: она расположена на третьем этаже западного крыла. Если желаете, мы можем вместе подняться туда и посмотреть.
– Ах, давайте же скорее, Михаил Григорьевич! Мне не терпится всё посмотреть.
Вишевского забавляла весёлая, торопливая несдержанность жены, но иного он и не желал, тем более, что Елизавета была слишком красива и юна, чтобы строить из себя чопорную, степенную даму, которыми заполнены все удушливые салоны Санкт-Петербурга и Москвы.
Новобрачные, держа друг друга под локти, поднялись по широкой мраморной лестнице на верхний этаж, прошли длинную цепь коридора, петляющего то вправо, то влево и всюду они замечали портреты в позолоченных рамах ушедших в иной мир предков.
– В раннем детстве, лет мне было четыре-пять, я искренне ненавидел этот дом и потому каждая поездка в гости к деду казалась для меня томительной пыткой, – рассказывал Михаил, бредя по третьему этажу.
– Но почему? – удивлённо спросила Елизавета. – Это же такой прекрасный дом.
– Это сейчас, а тогда мне казалось, будто за каждым поворотом, за дверью таится что-то страшное-опасное: призрак ли, нечистый дух. Я боялся оставаться один на один в этих коридорах, может, оттого, что я несколько труслив по своей натуре, но лишь спустя много лет после смерти деда осознал, как дорог для меня здесь каждый угол, каждый клочок земли: всякая вещь таит в себе незабвенную память предков, историю их судеб и великих свершений, ибо все они – благородные, значимые, верой и правдой служили родной земле. нашей России-Матушки, вот почему я стараюсь изо всех сил, дабы не посрамить наш род.
Вскоре, после последнего поворота они подошли к своей цели: то была двухстворчатая белая дверь с резьбой, Михаил Григорьевич осторожно приоткрыл её, заглянул внутрь, словно опасаясь чего-то, но рядом с ним находилась Елизавета Андреевна: от неё одной исходила невидимая сила воли и то, как ждала она решительного шага, помогло побороть ему первичный детский страх, что многие годы скрывался где-то в тайниках души, но лишь теперь вырвался на волю. Вишевские вдвоём шагнули в комнату – ту самую роскошную опочивальню, о которой грезила молодая жена. Комната была поделена на две части: в более тёмном углу, между колоннами, стояла под сероватым альковом широкая кровать с резным изголовьем, у окна располагался стол, на противоположной стороне от кровати находился камин, выполненный в стиле ампир. Сами стены были выкрашены в белый-бежевый цвет, потолок, углы украшались барельефами причудливыми-изогнутыми узорами, а тёмно-серые портьеры с золотистыми кистями и бахромой завершали величественную-роскошную красоту.
Михаил Григорьевич искоса посмотрел на жену, поинтересовался, нравится ли ей их спальня? Елизавета Андреевна, глубоко дыша от преисполненных чувств, вся во власти необузданного восторга, со смехом закружилась по комнате, подол платья чуть приподнялся от движений, явив взору её маленькие ножки в атласных туфельках.
– Это много лучше, чем я смела надеяться! Всю жизнь я мечтала жить в такой вот роскоши, спать на царской кровати, утопая в пуховых подушках, но ныне мечты мои стали явью и мне дано больше, только за какие заслуги, коль в жизни я не сделала ещё ничего хорошего.
Михаил приблизился к супруге, взял её тонкие белые руки и поднёс к губам и, любуясь её свежей красотой, проговорил:
– Вы ещё так молоды и наивны, а впереди у вас целая жизнь, что представит вам ни один шанс добрых свершений.
Все книги на сайте предоставены для ознакомления и защищены авторским правом