– С каких это пор зенделийцев приписали к высшим хищникам? – я оскалился. – По галактической энциклопедии они обычные всеядные.
Меня окончательно вывели из равновесия, конечно, не дурацкие изменения в классификации разумных рас, а несколько иные факторы, о которых стыдно было говорить. Во мне еще окончательно не сдохла былая гордость, и она не позволяла унижаться перед воровкой.
– Да, они всеядные, – Делори не стала отрицать научные данные, – но, как и ты, любят охоту. Мой жених владеет огромными частными угодьями на родном Зенделе, для его развлечения туда запускают специально выращенную дичь.
– Не понимаю, – я запустил правую руку в волосы, приподнимая пряди у виска. – Как тебе не противно находиться рядом с этим белобрысым?
На нервах я употребил земное слово. Попался в ловушку информационных сетей, раскинутых в памяти.
Белобрысый. Так меня называл несъеденный Петр Воронцов.
По нелианским документам мой окрас обозначается как “неяркий дымчато-желтый с золотистыми бликами”. Он и рядом не стоит с белым.
А зенделийцы действительно белобрысые, словно выцветшие. У них и глаза белесые, зачастую даже зрачки не выделяются по цвету.
– Приятно ли тебе смотреть в бесцветные глаза? Или деньги для тебя решают абсолютно все? – я не должен был об этом спрашивать, это прозвучало слишком унизительно – не для нее, а для меня самого.
Статичная маска на лице Делори напоминала нерушимую крепостную стену, ограждающую от вражеских атак. Женщина чувствовала себя некомфортно. Я не настраивался на ее импульсные сигналы, тоже возвел между нами неосязаемый барьер. Но вот в защитной маске появились трещины от резкой и нервной мимики, и она осыпалась с темно-синего лица. Мелькнула беспокойная улыбка. Остроконечные уши с меховыми кисточками вздернулись и напряглись.
– Не обижайся на меня, Киарен, – тихо сказала Делори. – Нам было хорошо вместе, и я тоже буду скучать по тебе.
– Нелианцы не обижаются, – я уже не знал, какова доля правды в устоявшемся выражении. – Для нас типичны два состояния: азартной охоты и спокойного отдыха. А то, что бывает между ними, и там обидам не место. Это глупо и унизительно – обижаться на кого-то. Проще его прибить.
– Я надеюсь, это не угроза и ты не будешь преследовать меня? – встревожилась такарка.
– Успокойся, Делори. Я не стану летать за тобой по всей галактике. Делать мне больше нечего, кроме как вынюхивать твои следы на млечных дорожках туманностей, – снова я заговорил почти как человек.
И так всегда… Стоит мне оказаться в паршивой ситуации, на ум приходят фразы из книг, написанных людьми, или полученные напрямую из памяти человека.
– Киарен, ты должен меня понять, – Делори вздохнула. – На горизонте моей жизни наконец наметилась стабильность, о которой я мечтала не один усредненный год. Я не могу ради тебя отказаться от исполнения мечты. Упустить шанс.
Она пошевелила ушами, и я вспомнил, как приятно фиолетовые кисточки щекотали мою кожу, проходясь по щеке, шее, груди или животу.
– Делори, я ничего тебе не должен, – я посмотрел на нее исподлобья – недовольно, но без явной угрозы. – Назвать меня своим должником может господин Стэлс, наш общий босс, и никто другой.
– Мне жаль, что у тебя не задался праздник. По моей вине – тоже, – бывшая любовница стыдливо поникла ушами и опустила хвост. – Я привезла тебе прощальный подарок. Надеялась, что мы сможем расстаться друзьями, без взаимных обид и обвинений. Познакомься, лимерийская крыса.
Делори подняла клетку и показала мне забившуюся в угол крысу.
– Я знаю, как называется это животное, – процедил сквозь зубы, сдерживая пробудившийся голод.
– На Лимерии она считается символом терпения, стойкости и мудрости. По древнему поверью, приносит хозяину богатство и счастье, – женщина сунула палец в клетку. – Это популярный неприхотливый питомец. Крыса дрессированная, обученная простым трюкам. Позаботься о ней, и она подарит тебе много приятных мгновений. У нее пока нет имени, и ты можешь выбрать его сам.
Я ожидал, что крыса ее укусит в сильнейшем испуге, но зверек только плотнее свернулся в комок, прикрыв мордочку лысым хвостом.
– Ты долго думала, выбирая подарок? – фыркнул я. – Объясни мне – какой смысл дарить хищнику живую добычу и при этом просить его о ней позаботиться? Тебе не приходило в голову, что я могу ее съесть? Ты перестала понимать элементарные законы природы?
“Спятила от любви к уроду белобрысому… или к его деньгам”, – это я не стал произносить вслух.
– Живые подарки не принято употреблять в пищу. Полосатая малышка будет служить хранительницей наших с тобой лучших воспоминаний. Разве можно съесть память?
Делори погладила крысу, пытаясь ее успокоить, и в моем перегруженном нужной и сорной информацией разуме возникла новая ассоциация. Я будто вновь ощутил скольжение тонких длинных пальчиков такарки по щеке. Прикоснулся к своему лицу, на миг потеряв связь с реальностью.
– Ты права. Нельзя, – маскируя нелепый жест, я убрал волосы от лица. – Такая память, как у меня, точно несъедобна. Она ядовита. Думаю, ей можно отравиться насмерть, если неправильно рассчитать дозировку и хватить лишнего.
– Держи, – такарка вынула крысу из клетки и подала мне. – Установи с ней энергетический контакт и успокой, пока она не умерла от стресса.
Мне пришлось взять зверька в руки и применить воздействие на его сознание. Крыса притихла и расслабленно повисла у меня в руках.
Мысли путались. Я не понимал, о чем думать и что делать: просветить зверька сканирующим взглядом, чтобы оценить количество мяса, или демонстративно погладить, прижав к груди, чтобы Делори побыстрее от меня отстала и прекратила мучительную пытку. Выбрал второй вариант. Крысе это понравилось, она довольно пискнула и сунула мордочку под куртку, в тепло.
– Когда покупала ее на Лимерии, я думала о том, чтобы рядом с тобой был кто-то послушный и ласковый, – пронизанным тоской голосом призналась Делори. – Тот, кто скрасит твое одиночество. Прильнет к груди, подарит ощущение живого присутствия. Для меня это важно – чтобы ты чувствовал, как теплый ветерок дыхания скользит по твоей коже.
– Милая, если бы мне было нужно только это, я бы установил на потолке над койкой вентилятор с подогревом, – я посмотрел вверх и снова задержал взгляд на ее хорошеньком личике. – Думаешь, тебя сможет заменить глупое животное?
Мое плечо дернулось, когда крыса скребанула коготками по груди, но все прочие рефлексы, способные привести к гибели живого подарка, я удержал под контролем.
– Нет, я так не считаю, – сказала Делори.
Она подошла ближе и погладила мою щеку – совсем как в те дни, когда мы могли быть вместе по-настоящему и делать нечто большее, чем просто говорить друг с другом. Мне захотелось отпустить живой подарок, перестав думать о его пищевой ценности, и обнять эту женщину, в который раз почувствовать, как ее подвижный хвост обвивается вокруг моей ноги или талии.
Смотрел в ее красивые лиловые глаза и не хотел понимать, что больше она мне не принадлежит ни на стотысячную долю от микрочастицы.
– Я буду скучать по тебе, Киарен, – такарка опустила руку, и ее хвост остался за спиной, не коснувшись меня. – Вспомни, что я сказала тебе при нашей первой встрече.
– Что я тебе нравлюсь. Что у меня красивое тело, – я не стал перечислять всю ту ложь, которая была заранее оговорена со Стэлсом, выбрал самые нейтральные фразы.
Это была часть издевательского эксперимента по замыслу хитрого калемея. Стэлс подсунул мне Делори в качестве приманки, чтобы заманить в ловушку. Вряд ли глава галактической мафии ожидал, что наши отношения с такарской воровкой продолжатся и мы будем встречаться.
– И я сказала правду. Ты сомневаешься, но… – на щеках женщины появился легкий лиловый румянец. – Киарен, ты мне нравишься, в противном случае я бы не стала тратить на тебя свое время, которое очень дорого стоит. И у тебя по-прежнему красивое тело. Мне приятно на него смотреть и еще приятнее к нему прикасаться.
– Мое тело сильно отощало с нашей первой ночи, – я провел по животу левой рукой, придерживая правой задремавшую в тепле крысу. – Тогда я лучше питался и оно выглядело фактурнее, а теперь я дожил до того, что меня отказываются нормально кормить и вместо свежего мяса предлагают есть комбикорм для скота.
– Ты хороший охотник и найдешь достойную добычу. А я всегда буду помнить о тебе, – на нижних ресницах Делори блеснули слезинки. – Прошу, только не убивай мой подарок.
– Постараюсь, но гарантий не даю, – я не пообещал ей невыполнимого. – Если в скитаниях по вселенной буду подыхать от голода, мне придется ее сожрать.
– Я надеюсь на лучшее, – с тоской протянула Делори.
– А я больше ни на что не надеюсь, – я застегнул куртку, укрыв лимерийскую крысу за пазухой, и поднял с пола клетку-переноску. – И ни на кого, кроме самого себя. Но знай, что я тоже буду скучать по тебе.
Направился к своему кораблю, задыхаясь от нехватки воздуха или иссякшего запаса нервов. Не мог продолжать разговор, итог которого понятен без долгих рассуждений.
– Попутного космического ветра тебе, Киарен, – пожелала бывшая любовница, гулко стукнув по полу хвостом.
– И тебе, Делори, – буркнул я, не оборачиваясь и спрятав под волосами прищуренный от тоски взгляд.
Нелианцы не плачут. У нас отсутствуют слезные железы. Вместо соленой влаги выделяется густая прозрачная смазка, она не капает из глаз и не ползет по щекам.
Люди говорят, что со слезами выходит боль души. Я не верил в богов и антинаучные философские изыскания. Но мне хотелось почувствовать облегчение, и я понимал, что ничто во вселенной не способно его мне подарить. Если я съем полосатую крысу, то легче станет моему телу, но не той энергии, которую религиозные фанатики называют душой, и которая, как я выяснил на личном опыте, тоже может болеть.
Люди… Все мои беды начались с их появлением в нелианской атмосфере.
Томас Фергюсон. Так звали человека с коричневой кожей. Он был пленником теримиокских пиратов и стал нашей с друзьями случайной жертвой.
Правителю Варнисту понравился вкус человеческого мяса и он заказал массовую поставку землян на Нелию. Я предупреждал его, что охота на людей сопряжена со многими опасными факторами. Земля находится слишком далеко, и люди всех пород – редкий охраняемый вид. Правитель не внял предупреждениям, и я сам допустил ошибку, едва не стоившую мне жизни.
Невинные жертвы. Так говорил о людях господин Стэлс. Он сказал, что пиратов и наемников ему было не жаль, но наша охота на людей переполнила чашу его терпения.
Земля… Мне не пришлось долго размышлять, выбирая, куда проложить маршрут, какую цель задать навигационной системе корабля.
Я жаждал мести, но знал, что до Петра и Таниры мне не добраться. Они под защитой господина Стэлса. Вместе с тем я понимал, что Петра Воронцова не обрадует новость о жестоком убийстве близкого ему человека. Оставшиеся в моей голове воспоминания врага помогли с выбором жертвы.
Зинаида Метелкина. Петр собирался жениться на ней до знакомства с Танирой. В космическом приключении он часто вспоминал об этой девушке, переживал, как бы с ней ничего не случилось.
Я доберусь до Зинаиды, и с ней случится то, что Петру не могло привидеться в кошмарном сне. Он все увидит, и его слабое человеческое сердце прихватит от горя и ужаса.
И пусть сообщение на Эелькадо с видеотрансляцией убийства будет последним, что я отправлю в жизни… Что ж… мне все равно нечего терять. Все и так отнято по вине одного человека: студента, комсомольца и далее по списку земных регалий и титулов.
Глава 5. Тайна графа Безымяннова
Зинаида
Нина Климовна Рукавишникова – низенькая полная женщина в темно-сером шерстяном платье, говорила высоким взволнованным голосом, увлеченно повествуя о давно минувших временах, когда усадьба переживала свой расцвет. Выглядела директор музея лет на пятьдесят. Ее густые курчавые волосы с расстояния казались не то каракулевой шапкой, не то копеечным париком. На плечи была накинута связанная крючком широкая шаль, розовая с красными помпончиками. Нина Климовна имела привычку держаться за ее бахромчатые концы, не отпускала их даже когда указывала на картину или статуэтку девятнадцатого века.
Из ее лекции я запомнила лишь то, что усадьба в почти первозданном виде сохранилась благодаря известному писателю. Федор Леонидович Пичугин, большой любитель природы, охоты и их длинных нудных описаний в предложениях на полстраницы, владел поместьем на склоне лет. Из уважения к его трудам и ради сохранения памяти о старинном быте государственные чиновники присвоили усадьбе статус народного достояния и сберегли двухэтажный дворянский особняк от послереволюционного разгрома. Еще в память врезалась история о том, как мраморных львов для украшения парадной лестницы везли с Кавказа, и больше там ничего не отложилось.
Закончив лекцию для столпившейся в гостином зале съемочной группы, Нина Климовна подошла к сервированному пустой посудой столу и, как строгая учительница у доски, нахмурившись, погрозила пальцем:
– Я вас очень прошу, – ее голос вновь зазвенел в тишине, – только ничего не разбейте и не испортьте. Понимаете, здесь каждая чашка или бокал несет в себе живую память. А вы знаете, что Федор Леонидович всегда пил чай только с двумя ложечками сахара? И если прислуга по забывчивости или чтобы отсыпать себе и унести домой, клала в чашку одну ложку или даже полторы, хозяин поместья сразу это чувствовал и очень сердился. Вот какие привередливые были господа при царском режиме… Не то что наш простой люд, мы здесь в войну и вовсе сахара не кушали. А у них каждая мелочь была определена и внесена в распорядок для слуг.
– Извините, что перебиваю, уважаемая Нина Климовна, – режиссер забеспокоился, что лекция начнется по новой и затянется еще на пару часов.
– Я вас внимательно слушаю, Аркадий Натанович, – отозвалась директор музея. – Полагаю, вы хотели бы задать вопрос о жизни гения, озарившего светом его бытия наш скромный провинциальный уголок?
– Я считаю своим долгом вас успокоить. Не переживайте за сохранность музейных ценностей. Мы привезли нужный реквизит. Посуду, которой пользовался писатель, вам лучше убрать за стекло, – режиссер указал на высокий и длинный шкаф для посуды, очень красивый, из темного дерева и с резными накладками поверху. – В тот сервант она должна поместиться.
– О, это не сервант в нашем привычном понимании, а изысканный элемент итальянского гарнитура, – Нина Климовна вдохновленно встрепенулась. – Над ним работал знаменитый мастер…
Не обращая внимания на ее вспыхнувший с новой силой профессиональный энтузиазм, Аркадий Натанович проследил за тем, чтобы двое крепких мужиков из подсобных работников занесли в гостиную ящики с реквизитом и поставили у порога, не ступая на ковер.
– Начнем распаковку с посуды, – распорядилась помощница режиссера Арина, долговязая девица с немного грубоватыми чертами лица, которые она пыталась сгладить при помощи челки и завивки. – Осторожнее, сверху должен лежать сервиз. Тонкий ленинградский фарфор. Идеально подходит под стиль эпохи.
Нина Климовна и две пожилые сотрудницы музея, если не ошибаюсь, экскурсовод и завхоз, стали убирать чашки, из которых пил Пичугин, в итальянский сервант.
Аркадий Натанович подошел к окну, сильнее раздвинул шторы из плотной ткани – темно-серой с черными узорами, и выглянул во двор. Мягкий крупный снег медленно кружил в воздухе, ложась на каменных львов у крыльца и посаженные полукругом перед окном стриженные можжевельники, позади которых стеной стояли голубые ели.
Причмокнув от восхищения прекрасным видом из окна, режиссер отошел на пару шагов, походил туда-сюда, вставая слева, справа и по центру, после чего наглухо задвинул шторы. Встал возле стола, оттягивая пальцами карманы брюк, насупился, о чем-то с недовольством размышляя, и высказал свое авторитетное мнение:
– Занавески нам не подходят. Мы хотим снимать комедию, а не трагедию древнегреческого эпоса. Вы только посмотрите, какой мрак они наводят, как сильно нагнетают атмосферу. Да если летом на них сядут мухи – сразу же сдохнут от тоски. Сюда нужен веселенький ситец в яркий цветочек. Нина Климовна, у вас тут найдется что-то подобное в запасе, или нам придется гонять шофера в городской магазин? В деревенских домах я видел маленькие и страшненькие занавески в половину, а то и в четверть этого окна.
– Поищем, должны быть. Не в цветочек, но светлые, из тонкого льна, – предложила завхоз. – Схожу за ними.
Она вышла из гостиной и быстро вернулась, неся на вытянутых руках сложенные льняные шторы. Высокий и худощавый главный оператор Сергей помог со стремянкой. Завхоз не доверила ему ответственное занятие и не позволила прикоснуться к раритету. Сама влезла на стремянку и попросила меня придержать край шторы. Решила, что мои руки чище и аккуратнее мужских.
– Надо же! Все-таки одну чашку тюкнули, – Арина сделала неприятное открытие при распаковке завернутого в газеты сервиза.
– У-у-у, бармалеи, – Аркадий Натанович обозвал принесших реквизит мужиков. – Я как чувствовал, что-нибудь да раздолбают. Халтурщики! Из какого места у вас руки растут?
– Здесь отбит маленький кусочек. Можно его приклеить обратно, и с экрана никто не заметит, – оптимистично сказала Тоня, осматривая пострадавшую чашку. – У вас есть клей? – обратилась она к экскурсоводу.
– Пойдем, вместе поищем, – предложила ей старушка. – У тебя глаза молодые, зоркие, а я уже и в очках стала плохо видеть всякую мелочевку.
Клей быстро нашли, и чашку починили быстрее, чем мы с завхозом управились с длинными и широкими шторами для огромных барских окон. В гостиной сразу же стало светлее. Аркадий Натанович был прав, совсем другая атмосфера.
– Вот видите, у Антонины Криворучко, вопреки фамилии, руки просто золотые и растут из нужного места, – режиссер похвалил Тоню. – Сервиз на месте. Больше ничего из тонкого и звонкого не грохнули? – он посмотрел на Арину.
– Фужеры и вазы целы, – доложила помощница.
– Отлично. К обеду все надо разобрать и приступить к съемкам, – Аркадий Натанович еще раз осмотрел гостиную хозяйским взглядом и заметил то, на что никто из нас не обратил внимания.
– А вон там что за картина? Почему она поставлена лицом к стене, как двоечник в угол? В чем провинился портрет или пейзаж?
– Понимаю, это странно звучит в наши дни бурного развития науки и техники, – я не думала, что Нина Климовна способна так понизить голос, он у нее изменился до неузнаваемости и полушепот прозвучал зловеще. – Картина проклята.
– Ну вы даете, дамы! – хохотнул оператор Сергей. – Можно подумать, вы сами живете во времена вашего обожаемого Льва Федоровича.
– Федора Леонидовича, – обиженно поправила Нина Климовна.
Сергей махнул рукой – дескать, какая разница, он все равно книг Пичугина не читал и читать не собирался. Благо их не включили в обязательную школьную программу, оставили на внеклассное чтение.
– Кроме шуток, – прошипела экскурсовод, ссутулившись и приложив палец к губам. – Портрет первого хозяина усадьбы, графа Кирилла Безымяннова, на самом деле проклят. Хотите верьте, хотите нет, а мы здесь не первый день работаем и всякое повидали. И вынести его нельзя из гостиного зала, сразу же сами собой начинают двери хлопать и стол подпрыгивать. И если повесить на стену, тут и подавно невесть чего пойдет твориться. То рояль заиграет старинную мелодию, заунывную и жуткую, аж за душу берет. То ни с того ни с сего ветер в закрытом помещении разгуляется такой, что занавески посрывает. А в последний раз, когда Ниночка еще не была директором, только сюда поступила по распределению, при добром старике Иван Иваныче, земля ему пухом, не помню, кто из тех, кого сейчас тут нет, повесил портрет графа над комодом. И что вы думаете, гости дорогие? В тот же день люстра грохнулась. Наше счастье, что упала прямиком на диван и не разбилась. На голову никому не свалилась – тоже хорошо.
– Я – человек не суеверный, и вам не советую маяться морально устаревшей ерундой, – усмехнулся Аркадий Натанович. – По мне, во всех погромах в усадьбе виноваты самые обыкновенные сквозняки. Бывает, форточки закрыты, а в рамы так содит… Жуть!
Он бесстрашно взялся за рамку портрета и повернул давно почившего графа лицом к собравшимся в кружок любопытным гостям усадьбы.
Я ожидала увидеть напудренного старика, и потому очень удивилась, когда с портрета на меня, совсем как живой человек, посмотрел красивый блондин. Граф Безымяннов не выглядел старше тридцати лет. У него были мужественные черты лица, длинные светлые волосы, собранные в хвост, и необычайно яркие зеленые глаза, в которых будто бы отражались солнечные блики.
– Повесим над комодом вместо этой хилой облезлой елки, – Аркадий Натанович критически отозвался о мрачном осеннем пейзаже, занимающем единственный гвоздь на стене. – Ваш мистический граф создает эффектный кадр и прекрасно дополняет нужную нам атмосферу романтики и девичьих воздыханий.
– Напрасно вы нам не верите, – сокрушенно покачала головой Нина Климовна. – Плохой он был человек. Много зла сотворил. Недолго прожил и сгинул как поганая скотина. Поговаривали, что утонул в болоте.
– Значит, туда ему и дорога, нехорошему человеку, – Аркадий Натанович сам взялся разместить портрет на видное место, потому что дамы из музейного коллектива побоялись к нему притронуться. – А картина еще сослужит нам добрую службу.
– Но люстра… – Нина Климовна с ужасом посмотрела на медного гиганта с фарфоровыми плафонами.
– Не переживайте, наш монтажник ее дополнительно укрепит, и больше она не упадет, – Аркадий Натанович выровнял повешенную на гвоздь картину и отошел полюбоваться. – Художник был талантливый. Граф прямо как живой смотрит.
– Он и есть живой мертвец, – сипло проскрипела экскурсовод. – Напрасно вы его потревожили. Ждите происшествий.
Нина Климовна шикнула на нее, запрещая болтать лишнее и тем самым позориться перед важными столичными гостями.
Разговор о мистике был окончен. Музейные дамы поняли, что спорить с режиссером бесполезно, и сменили тему.
Час мы потратили на подготовку гостиной. Нам повезло, что в особняке обнаружилась настоящая гримерная, где миниатюрная белокурая мастерица Лидочка помогла мне перевоплотиться в трепетную барышню. Сердце у меня и правда трепетало, то ли от волнительного предвкушения “выхода на сцену”, то ли на него так действовал тесный корсет, в котором было немножко трудно дышать.
Мы с Тоней отыграли простенькую сцену разговора двух подруг за вышиванием цветов. Весело и беззаботно болтали про ухажеров, вещие сны и заветные мечты. Парни в съемках не участвовали. Старого лакея играл заслуженный артист Прохор Афанасьев, он еще в немом кино снимался, и мы обе поневоле робели под его внимательным взглядом строгого надсмотрщика. Боялись, что заметит малейшую фальшь или просечет ошибку в реплике. Он ходил по гостиной из угла в угол и говорил сам с собой. По-стариковски ворчал, сетуя на легкомысленную молодежь. Ни к чему не придрался после окончания съемок первого усадебного куска, и от этого Тоня была готова плясать от счастья. А я… На меня напали странные мысли. Все мне казалось, что на меня смотрит не восьмидесятилетний заслуженный артист, а молодой аристократ с портрета.
После окончания нашего рабочего дня Тоня куда-то упорхнула со своим Филечкой, а меня взялся проводить Карен. Мы шли рядом, но не под ручку как влюбленная пара, и молчали. Я продолжала витать в странных мыслях, и парень это заметил.
– О чем задумалась? Не волнуйся. Все прошло у вас отлично! Ты выглядела и вела себя… как настоящая княжна Бекасова. Даже я бы поверил, не будь с тобой знаком.
– Пообещай, что не начнешь надо мной смеяться и обвинять в нелепой склонности к мистике, – мне захотелось для надежности взять с него слово.
– Честное комсомольское, – Карен заинтригованно улыбнулся.
– Я все думаю о том блондине, – призналась, смущенно глядя в его красивые темные глаза. – Вот представляешь, не выходит он у меня из головы.
– Что за блондин? – Карен в тот же миг посерьезнел.
Решил, что у него появился соперник и, наверное, начал в мыслях перебирать всех парней и мужчин постарше из приехавшей с нами толпы народу, кого можно назвать светловолосым.
– И зачем о нем так много думать? – с нарочитым удивлением спросил он, перебрав всех кандидатов и, должно быть, не обнаружив среди них никого более-менее достойного моей руки. – Еще мне интересно, Зин, ты разве что-то имеешь против брюнетов?
– Нет, ничего, – я приняла его намек.
– Лично я считаю, что брюнеты намного интереснее, – Карен гордо выпятил грудь, как настоящий гусар. – Они выглядят представительнее. А блондин – это так себе, моль бледная. Представь его рядом с брюнетом, и сразу поймешь, кто из них краше.
– Я думаю вовсе не о красоте ребят. Мне интересно узнать, что на самом деле могло случиться с графом Безымянновым, – объяснила я. – Верится с трудом, что вправду он утонул в болоте? Зачем бы разнаряженного джентльмена понесло в гиблые топи? А если бы он пошел охотиться на уток или вальдшнепов, то почему его не вытащили слуги?
– Нашла о ком думать! Может, слуги его и утопили! – громко сказал Карен с затаенным облегчением, думая, наверное: “Ух, пронесло”.
– Все может быть, – согласилась я.
– Ты сама слышала, он был плохим человеком, – напомнил парень. – Злобным эксплуататором. Кем-то вроде прославившейся зверствами Салтычихи, только мужского пола. Если граф бил и пытал крепостных крестьян, то за что им его любить и оберегать? Ничего удивительного в том, что несчастные угнетенные трудяги от него избавились при первом удобном случае. А чтобы избежать суда и не пойти всей деревней на каторгу, они сговорились наврать следствию, что граф сам утонул в болоте. Складно получается, правда ведь?
– Правда, – я согласилась, что крестьяне действительно могли жестоко отомстить злому барину-самодуру. – Только мне все равно непонятно, почему загорелая бабулька, которая ведет экскурсии, когда в музее нет Нины Климовны, назвала его живым мертвецом.
– Чего только не придумают бабки-фантазерки от скуки на старости лет, – воскликнул Карен, хитренько улыбнувшись. – Больше их слушай! У них рояль сам играет, без музыканта, и стол со стульями пляшут под музыку.
– Может, они нарочно нагоняют интригу, как в кино, – я, словно в детективе, разоблачила коварный план Нины Климовны. – Хотят, чтобы мы вернулись в Москву и там рассказали всем друзьям и знакомым о мистике в старинной усадьбе. Думают, мы приведем к ним новых посетителей музея.
– Точно, – с удовольствием подхватил Карен. – Так что, давай, Зин, поскорей забывай всяких посторонних блондинов. Давно почивших и никому не интересных, кроме занудных музейных бабок, которые сами как раритеты. Заскорузли от скукотищи, в которой они здесь годами сидят и не видят ярких огней столицы.
Карен проводил меня до крыльца дома Ивана Федосеевича. Очень не хотел оставаться за порогом, но я быстренько ускользнула от него с мороза в уютное тепло.
Спрятавшись за плотно закрытой дверью, вся раскраснелась от переживаний, и не могла понять – что это на меня нашло. Что за бурная волна внезапно накатила, откуда она взялась?
Не любовь ли снова пожаловала в гости? Ее мне только не хватало в ответственный момент, когда на кону стоят мои успехи в работе и все, что от них зависит в дальнейшей жизни. Я не могу разрушить свое будущее ради эфемерных чувств, которые сегодня кипят и будоражат сердечко, а завтра все остыло и след простыл того, кому они были посвящены и адресованы.
Понять бы еще, кто меня так встревожил… Карен? Мы с ним не первый раз ходим рядом и говорим. Что изменилось со дня нашего знакомства? И знать бы, почему, стоит мне закрыть глаза, так сразу же передо мной встает загадочный блондин с портрета. В рост, а не по плечи, как его нарисовал художник на картине из усадьбы. Живой и дышащий, хотя прекрасно понимаю, что он умер больше чем сотню лет назад. Настолько я еще не потеряла разум, чтобы забыть исторический факт.
Быть такого не может, чтобы покойник вызывал живые чувства! Совсем я в мыслях запуталась!
Карен прав, надо выкинуть музейные байки из головы. Правды в них нет. И в наши дни любят приукрашивать страшненьких людей для фотографий в газету. Доярку – ударницу по надоям так размалюют, что станет краше известной молодой певички. Что говорить о временах, когда простой народ боялся самовластных буржуев. Может, был тот граф-блондин страшнее огородного пугала.
Я занялась готовкой. Думала, что свидание с крупой, солью и деревенскими пряностями, насушенными с лета, отвлечет от лишних мыслей и развеет ненужные чувства. Но, перебирая грязное пшено, в котором чего только не попадалось: от колючего овсюга до мелких камешков, я продолжала вспоминать молодого мужчину с портрета. Все мне казалось, будто красивый блондин с непривычно длинными для советского человека волосами не только вполне себе жив, но и ходит где-то рядом. Я словно чувствовала его… Раз даже приоткрыла занавеску и выглянула во двор. Почудилось, что он стоит под окном и смотрит на меня в щель между застиранными пестрыми тряпицами на протянутой вместо карниза веревочке.
Так бы с ума не сойти… Надо вспомнить забавные юморески, сценки из комедий для настроения.
Я стала тихо напевать, укрощая пшенную кашу, которая норовила убежать из кастрюли. После удобной газовой плиты с четырьмя конфорками мне было нелегко приспособиться к настоящему очагу, который словно пришел из времен властвования графа Безымянного в здешних краях. Я обожгла правую руку – ладонь и два пальца, и очень испугалась, что ожог будет долго болеть.
У княжны Бекасовой нежные ручки, за нее слуги делают всю работу по дому. Закрасить кожу можно, если останется темное пятно, но как мне держать веер, пяльцы и иглу? Со свечкой в церкви я завтра должна справиться. А послезавтра меня ждет тройка рысаков. По сценарию княжна убегает на свидание, обманув старенького кучера. Придется взять в руки поводья.
Кашу я не смогла дальше помешивать. Промывая из ковшика место ожога, я все-таки упустила ее. Молочная пшенка пролилась на дровяную плиту.
Иван Федосеевич пришел вовремя, стал моим спасителем от проделок неукротимой каши.
– Что ж ты так ее раскочегарила? – сняв лохматую ушанку, хозяин дома почесал бороду. – Надо было вполовину меньше кидать, – он открыл растопку и зажмурился от дохнувшего на него жара, – и не большие дровишки, а самые маленькие щепки и чурочки.
– Простите, Иван Федосеевич, это с непривычки, – я подула на обожженную ладонь. – В городе у нас газификация.
– Ай, ладно, чего ворчать на городскую молодежь? – старик распрямился, придерживаясь за поясницу. – Старшая внучка моя тоже как приедет – одни происшествия. То палец воротами хлева прищемит, то петух ее поклюет. Младшенькую внучку я даже не пускаю в такие опасные места. А к печке с плитой строго-настрого ей запрещаю подходить. Грожу, мол, не получишь ты конфет от деда Вани, ежели не будешь слушаться.
Он составил кастрюлю с очага остывать и подошел ко мне, взял за руку жесткими цепкими пальцами.
– А ну, дай посмотреть. Ай, батюшки, уже волдыри вздулись, – старик поцокал языком, сокрушенно качая головой. – Ну не горюй. Все пройдет. Хороший старинный рецепт оставила прабабка, она мне в детстве царапины, гнойники, всякую мелкую дрянь лечила особой мазью. Погоди, я вспомню, куда дел мазь: положил в шкафчик или для холода оставил в погребе.
Иван Федосеевич ушел с кухни и быстро вернулся с открытой маленькой баночкой, в ней была светлая желто-зеленая мазь. Пахла она приятно.
– На травах и меду, без химии, – старик густо замазал ожоги. – Присядь, пусть застывает.
Он пододвинул ко мне стул, и я села, положив обожженную руку на колено ладонью вверх. Мазь холодила кожу, облегчая боль.
Скоро пришла Тоня. Она вместе со мной расстроилась по поводу маленькой, но очень несвоевременной неприятности.
Иван Федосеевич разложил кашу по тарелкам. Пшенка слегка подгорела и стала немного жесткой, но, к счастью, получилась съедобной.
Я старалась приспособиться есть левой рукой. Это было непросто. Пару раз я чуть не пронесла мимо рта ложку и не обляпалась.
За ужином хозяин дома рассказывал истории из своей жизни, поведал нам об опасных приключениях, когда они с другом Никифором партизанили в годы войны.
К нам на огонек заглянули ребята. Вошли в открытую дверь без стука, чем вызвали недовольство хозяина.
Я сложила руки на коленях, прикрыла обожженную здоровой, чтобы не расстраивать друзей и не давать повода для долгих ночных разговоров о том, что делать на съемках с нашей маленькой проблемой.
– А чего вы сюда захаживаете на ночь глядя, ась? – сердито заворчал Иван Федосеевич. – Повадились таким макаром к девчатам заруливать! Стыдно, товарищи комсомольцы. Неприлично себя ведете.
– А может, это мы к вам, Иван Федосеич, в гости пришли? – улыбнулся Карен. – Хотим перед сном послушать ваши стариковские басни.
– Ваш голос был слышен с улицы, и нам стало интересно, – поддержал Филипп.
– Я вам не Крылов, чтобы басни-то сочинять, – старик взмахнул морщинистой рукой, покрытой темными возрастными пятнами. – А что на моей памяти бывало, да чего мои бабки с дедами сказывали, то поведаю. Так и быть, присаживайтесь поближе к печке. Она у нас как раз хорошо натоплена сухими дровишками.
– Иван Федосеевич, а вспомните-ка, не рассказывали ли ваши бабушки и дедушки про графа Кирилла Безымяннова, – наклонившись к старику, я нечаянно сжала обожженную руку и стиснула зубы, затаивая боль. – Может, вы что-нибудь о нем знаете и нам расскажете?
Все-таки я не сдержала неистово гложущее меня любопытство. Использовала возможность побольше узнать о таинственном блондине с портрета.
– Да, много всякого я слыхал об этом кровопивце, – с ненавистью в голосе ответил Иван Федосеевич. – Предки мои ходили у него в крепостных. Чудом уцелели. Повезло им, горемычным.
– Кровопийце? – удивленно повторил Филипп.
– А разве вам в усадьбе про него не рассказали? – Иван Федосеевич покрутился, не поднимаясь со стула, внимательно посмотрел на каждого из столичных гостей. – Всем у нас давненько известно, что упырь он был самый настоящий. Говоря по-современному, вампир.
– Ну вы даете! – Карен посмотрел на меня с упреком – мол, лучше бы не спрашивала старика про графа, дернуло же тебя за язык. – То привидения, то вампиры. Весело вы тут живете!
Он рассмеялся и переглянулся с другом. Филипп выглядел ошарашенным, не знал, что сказать, хотя среди нас он был самым начитанным и выписывал научные журналы.
– Напрасно смеетесь, молодой человек! – Иван Федосеевич поднял вверх указательный палец. – Думаете, все это выдумки, а я отвечу – ничего подобного. Чистейшая правда.
– Еще скажите, что у вас есть доказательства, – Карен подавил смешок из вежливости, но уступать в споре не собирался.
– Барин этот живою кровью питался. Много народу загубил, – старик горестно вздохнул. – Не одной деревней владел, и везде от него был страшный мор народа и скота.
– Так может, во всем виновата эпидемия, и ваш граф был совсем ни при чем, просто ему повезло родиться с крепким иммунитетом, – предположил Филипп. – В те времена дела с медициной обстояли не лучшим образом. В городах не хватало врачей, и на селе редко где работал фельдшер.
– Не бывало в моих родных краях никаких эпидемий, – с уверенностью возразил Иван Федосеевич. – О них делали пометки в губернских документах и врачей присылали брать анализы.
– Мало ли кто что мог напутать в документах или неправильно записать, – Филипп не принял аргумент старика.
– Моя прабабка не врала, – Иван Федосеевич оскорбленно повысил голос. – От нее за всю жизнь ложного слова никто не услышал. А она собственными глазами видела из окна избы, что барин ходил ночами по деревне и глаза у него во тьме светились, точно у кота.
– А если граф таким образом выгуливал кота? – Карен посмотрел на левое плечо и смахнул не растаявший комочек снега. – Допустим, кот сидел у него на плечах, и ваша прабабка видела его глаза, а не хозяина. К примеру, кот моей мамы боится выходить на улицу. Когда она открывает дверь, он сразу залезает ей на плечи и сидит, как воротник.
– Это у вас в городе могут жить трусливые коты, – сказал Иван Федосеевич. – А наши, деревенские, они закаленные. В голодные времена только на мышах выживали. Не стал бы граф таскаться со своим котом ночью по деревне. Что за глупость вы придумали?
– Не большую глупость, чем вы, – прошептал Карен очень тихо, чтобы старик не расслышал, а потом сказал громче, наматывая шарф. – При всем уважении к старшим, антинаучные дискуссии не для нас, комсомольцев, на отлично сдавших теории атеизма и материализма. Мы взрослые люди и не верим в сказки.
– Пожалуй, вы правы, что-то мы припозднились, – Филипп тоже засобирался. – Лучше нам пойти обратно в дом Гудейкиных, пока там не уложили спать маленьких детей и не объявили тихий час. До свидания!
Парни ушли, и мы с Тоней разбрелись по своим комнатам. Иван Федосеевич не стал ночевать у Аграфены Гавриловны, прикорнул на лавке возле печки.
Я долго не могла уснуть, все думала о блондине, личность которого была окутана пеленой мистических тайн и страшных легенд.
Кем же на самом деле был граф Кирилл Безымяннов? И откуда у меня это странное чувство его постоянного внимания, как будто он где-то рядом и следит за мной? Ведь это невозможно!
Ребята правильно говорят, в нашем возрасте нельзя верить в сказки, чтобы не сойти с ума. Нужно забыть о байках про графа, след которого давно стерся с лица земли.
Глава 6. Пернатая актриса
Киарен
Земляне только начали делать первые шаги по освоению космоса, и вполне естественно, что о совершенных системах контроля над орбитальным пространством планеты пока и речи быть не могло. Я скорее по привычке, чем из опасения быть обнаруженным с земной поверхности, активировал маскировочный режим корабля и включил антирадар на минимальную мощность ради экономии топлива.
Определить местонахождение искомого живого объекта было нетрудно. Поиск нужных сведений через подключение к хранилищам земной информации быстро выдал результат о том, что Зинаида Метелкина участвует в съемках фильма, которые проходят в старинной графской усадьбе.
Великолепно! Мне не пришлось скитаться по просторам ее родной страны, чтобы выйти на след.
Климат некоторых земных регионов отличается от нелианского наличием холодной зимы. Я привык жить в теплой среде обитания. Меня не порадовал мороз, на который пришлось выходить в легкой одежде, не имея в запасе скафандра или термокостюма. Несмотря на ледяной дискомфорт я не торопился обзаводиться утепленной телогрейкой или тулупом из шкуры местного скота. Украсть земную одежду значило приобрести вместе с ней стойкий отвратительный запах человеческого пота, от которого меня бы стошнило на снег спустя несколько шагов через сугробы по колено.
Корабль я оставил в режиме маскировки – слияния по цвету с окружающей средой, и дополнительно забросал разлапистыми еловыми ветками. Несколько дней не отходил от него дальше локации высветившейся в поле восприятия энергии живой добычи. Охотился и возвращался с запасом еды в комфортное тепло.
Дорвавшись до нормальной пищи, я по крышку забил охлаждающее хранилище и сам объедался так, что с трудом двигался. Лежал в кресле пилота с откинутой назад спинкой, мелкими глотками отпивая теплую кровь из термоса, и смотрел скучные земные новости о рекордах сталеваров с доярками. Засыпал и просыпался под монотонный гундеж диктора или звенящее пиликанье концерта филармонии.
А как же, спрашивается, месть? То, за чем я сюда явился, преодолев миллионы световых лет за прыжок в гиперпространстве?
С поставленной задачей все оказалось сложнее, чем я думал в полете.
Наслаждаясь долгожданной свободой, независимостью и личным комфортом, я не спешил всего этого снова лишиться, возможно уже навсегда. Понимал, что трансляция убийства земной девушки не пройдет мимо внимания господина Стэлса и будет означать нарушение нашего с ним договора. Реализация плана отмщения могла привести к прекращению моего существования во вселенной. Полному и окончательному. А я только что заново вдохнул пьянящий воздух свободы, почувствовал ее солоноватый привкус на языке, и не был готов так быстро с ней расстаться.
Пусть для Петра Воронцова жизнь этой девушки дороже горсти небесных алмазов, я не позволю ему снова разрушить мою жизнь. Отнять то, что от нее пока осталось у меня в запасе.
Один раз я более из любопытства, чем с реальным боевым настроем, пришел в деревню и видел обозначенную мишень, не показываясь ей на глаза. Поле восприятия оставалось неактивным, а потому я не мог воспользоваться способностью энергетического воздействия и проникнуть в ее сознание. Меньше надо было есть, или не надо, какая разница в мире, где для меня нет по-настоящему опасных врагов. Я все равно услышу и почую, если кто-то начнет подкрадываться со спины или притаится в кустах.
Зинаида выглядела более чем аппетитно. Нежный мягкий жирок должен быть сочным, и молодое мясо, еще не успевшее затвердеть и окислиться от возраста, наверняка пришлось бы мне по вкусу. Но, по необъяснимой причине, наблюдая за ней со двора через плохо закрытое грязными шторками окно, я думал не о ее гастрономических качествах. Оценивал не как намеченную жертву. И это все точно не от сытости, прежде я не упускал возможности добыть еду и припрятать про запас, а тут на меня нашел необъяснимый ступор.
Я стоял и смотрел, как она возится с приготовлением своей еды. Тихо ворчит на выскакивающие из кастрюли недоваренные зерна, а потом выходит на крыльцо, вынуждая меня отступить в непроглядную для человеческих глаз темень, выплескивает из окрашенного в белый цвет металлического ковша грязную воду и ругается, глядя в пустое пространство перед собой:
– Замучил этот Петька! И чего он мне все лезет в голову, негодяй? Пора выкинуть гадкого пижона из головы! Растоптать его, как грязь у себя под ногами, и забыть навсегда. Будь он там неладен со своей кралей!
А вот это было интересно. Меня немало удивил тот факт, что Зинаида ненавидела Петра не меньше, чем я.
Думал, она скучает по нему и страдает от разлуки, мечтает о его возвращении. Резкие слова и агрессивная вспышка эмоций свидетельствовали об обратном. Боль ее затаенной обиды вылилась в мощную импульсную волну и достигла моего свернутого до минимума поля восприятия энергии.
Яростно хлопнув деревянной хлипкой дверью, Зинаида скрылась в доме.
Я вернулся в лес, пришел на поляну, где посадил корабль. Надоело стоять на морозе и тратить жизненную силу на поддержание максимально возможной температуры тела для собственного обогрева.
О чем я думал по пути в теплое убежище? Обо всем сразу, и в сущности ни о чем логичном. Не понимал, как мне поступить дальше.
Кому я должен мстить за свою разрушенную жизнь? И что при этом делать, чтобы окончательно ее не потерять, не исчезнуть без следа, как сгоревший метеорит в плотных слоях земной атмосферы?
***
