Ольга Вешнева
Спасатели разбитых сердец
Глава 1. Княжна на выданье
Книга посвящается моему отцу Михаилу Мстиславовичу Боровскому. Он вырос в таежной деревне и на всю жизнь сохранил любовь к охоте. Мой дорогой отец с раннего детства привил мне любовь к чтению, а его рассказы о природе и охоте повлияли на формирование нелианской расы и нашли отражение в других моих авторских сериях.
1962 год, СССР, деревня Котомкино за пределами Московской области
Зинаида Метелкина
Кто ест мороженое зимой? Охочая до вкусного лакомства детвора и взрослые чудаки, которым мало царящей вокруг холодрыги. А еще Зинаида Метелкина, как говорили в стародавние времена, девица на выданье двадцати двух лет от роду, с пышными формами, белокурыми кудряшками и румяными на морозе щеками. И почему, спрашивается? Да все потому, что с малых лет привыкла заедать горести сладостями.
Постоянная тоска одиночества, которую сопровождало истязающее душу чувство, будто я чужая в родной семье, – вот какие у меня были спутники в детстве, не считая разряженных в пышные платья с бантами говорящих кукол и потрепанных до залысин плюшевых зверят. Пока мама была жива, она дарила мне свою любовь, но я тогда была совсем малюткой, а потому сейчас уже плохо помню те счастливые, беззаботные дни. С годами узнала, что ее здоровье подорвали измены отца. Тот занимал большую должность – директора кондитерской фабрики, так что конфет, шоколада и помадок с расписными пряниками у нас дома всегда было завались. А уж по праздникам или в дни приема гостей столы прямо-таки ломились от деликатесов, среди которых встречались заграничные подарки.
Немногие труженики огромной страны могли хотя бы увидать такую роскошь, а тем более попробовать. Но, как известно с древних времен, счастье не купить – ни за пачку денег, ни за ведро черной икры. А его в нашей просторной квартире в четыре комнаты с высокими потолками и паркетными полами надолго не заводилось. Для меня были отдушиной дни, когда из деревни приезжала бабушка, всегда добрая и ласковая, в отличие от грубой и вечно сердитой няньки, которую отец ко мне приставил, как тюремного надзирателя. Я только и слышала от нее: туда не ходи, это брать нельзя, с теми детьми не играй, они тебе не ровня.
Отец вел себя заносчиво, как дореволюционный барин. Соседи не решались просто так с ним заговорить, встретившись у подъезда. К нему можно было обратиться по исключительно важному вопросу, а не обсудить последние новости в мировой политике или похвастаться новым воротником на зимнем пальто.
Я для него была все равно что наследница благородного рода, которой не пристало дружить с челядью и бегать по лужам. Но только если господа дворяне хотя бы на публике соблюдали правила приличия, то мой непутевый папаша превратил квартиру в дом терпимости, временное пристанище для не обремененного высокими моральными ценностями бабья. Любовницы у него появлялись и исчезали так быстро, что я не всегда успевала запоминать их имена. Все, как одна, приходили под нашу крышу в надежде отхватить кусок посочней, главным призом в лотерее значилась, конечно же, московская прописка. И каждая из них улетала со свистом, как самая обыкновенная панельная не многоэтажка, а ночная бабочка, когда начинала требовать слишком много и давить уже далеко не юному любовнику на нервы, про которые сам отец говорил, что они у него подобны струнам драгоценной старинной скрипки и нуждаются в особо щепетильном уходе.
Себя он беззастенчиво называл человеком высокой и тонкой душевной организации, при том что снаружи был низок и толст. Но, как часто бывает, промотав и спустив ни за грош молодость и зрелость, он под старость после тяжелой болезни, посадившей его в инвалидную коляску, оказался бы совсем никому не нужен, если бы единственная дочь затаила обиду. Не скрою, это было нелегко, но я нашла в себе силы простить родного человека и не бросить на попечение ворчливой престарелой сиделки, как он меня бросал на произвол злобной няньки. Молодые и красивые “бабочки” разом куда-то упорхнули, закрыли двери рестораны и курорты, а все те соседи, что прежде раскланивались и величали по имени-отчеству, теперь в голос хихикали за спиной, мол, догулялся старый мухомор и шляпка отсохла.
Из-за колких насмешек отец почти перестал появляться на улице, несмотря на то, что лечащий врач настаивал на ежедневных прогулках в парке и твердил о пользе свежего воздуха. Мне приходилось уговорами вытаскивать его из квартиры и самой за него густо краснеть. Везти его в инвалидной коляске по двору и выслушивать гадости из уст лавочных сплетниц и любителей стучать костяшками домино под крепкое словцо.
Отец повторял, что умрет без возможности поговорить с той, кто выслушает его жалобы на судьбу и не осудит хотя бы вслух. Умолял меня в отъезде звонить ему по возможности каждый день, и вот я, приехав на съемки фильма в маленькую деревушку за много километров от Москвы, первым делом поспешила исполнить его просьбу. Закинула свои вещи в предоставленный нам с подругой дом и потопала по заснеженной дороге к колхозной сторожке, где был телефон общественного пользования.
Узнав о том, что должна приехать съемочная группа, дельцы из ближайшего города пригнали лавку на колесах. Чего там только не было по взвинченным раза в три ценам! Я взяла эскимо и встала в конец очереди к телефону.
Деревенские на меня косились и оглядывались, как на известную артистку. Во взгляде одних читалась зависть, другие смотрели с осуждением, третьи подсчитывали собственную выгоду от участия в массовке за плату. Четвертых было меньше, и смотрели они проще остальных, беззлобно, но как на редкого зверька, какого не видали отродясь.
Сразу за болтливой теткой, которая на полчаса заняла телефон и, как ее ни торопи, пока не собиралась уступать трубку другим людям, терпеливо стоял наш режиссер Аркадий Натанович Фальгнер, невысокий худощавый мужчина пятидесяти двух лет. Съемочная группа прозвала его Нафталинычем. А все потому, что любил он самолично проверять реквизит и на больших сборах перед отъездом вышел из костюмерной весь пропахший нафталином со старых вещей. Ему это прозвище шло, он и правда был немножко похож на выцветший костюм, долгие годы провисевший в гардеробной. Привычка в задумчивости сутулиться и морщить лоб зрительно прибавляла ему возраста. Редеющие волосы – не то русые с проседью, не то серовато-темные с рыжизной – каждый раз выглядели по-разному, в зависимости от того, ясный или пасмурный выдался день и как выставлен свет на съемочной площадке или кинопробах. Голос у Аркадия Натановича был тихий, но не скромный и застенчивый, а требовательный или назидательный.
Мы, четверо студентов театрального института, которым с его легкой руки посчастливилось получить полноценные роли в кинофильме, любили его, как мудрого наставника. Были ему безмерно благодарны за то, что подарил нам настоящую путевку в жизнь, дал шанс проявить свои таланты, выступая наряду с заслуженными артистами.
Аркадий Натанович сказал, что только от нас самих зависит, сможем ли мы стать, как они, народными любимцами. При этом предупредил, что мы должны не филонить, соблюдать строжайшую дисциплину и на съемках выкладываться на все сто. А чтобы стать еще на шажок ближе к успеху, каждому из нас нужно развить у себя способность тонко чувствовать нюансы характера персонажа и проникнуться особым духом минувшей галантной эпохи.
Снимали мы комедию под названием “Свадьба княжны Бекасовой”. Мне досталась главная роль той самой невесты из дворянского рода. Я до того напроникалась атмосферой давно минувших времен, усердствуя в заучке реплик, что на автомате сказанула следом за всеобщим шумным возмущением: “Не пора ли вам, любезная мадам, одолжить телефонную трубку ожидающему за вами почтенному господину режиссеру?”
“Мадам” в колхозной длинной телогрейке, из-под которой топорщилась накрахмаленная заштопанная юбка, неласково сверкнула на меня глазами из-под нахлобученной на лоб лохматой драной шапки. Разинула рот явно не для вежливого ответа и вскинула руку, чтобы покрутить пальцем у виска, но, должно быть, мистический дух галантной эпохи проник и в ее голову. Как-то сразу она устыдилась, молча шваркнула трубкой об стол и потопала за колхозные ворота.
Поговорив по телефону с директором музея-усадьбы, Аркадий Натанович подошел ко мне
– Ты, Зин, конечно, молодчина, – режиссер улыбнулся, озорно прищурив правый глаз. – Видно, что стараешься по-настоящему вжиться в образ барышни Любоньки. Но мозги, – он стукнул указательным пальцем по лысеющей макушке, прежде чем надеть демисезонную теплую кепку, – их тоже надо беречь, иногда разгружать.
– Спасибо, Аркадий Натанович, я приму к сведению, – отвечая ему приветливой улыбкой, я отвела от лица половинку эскимо в бело-синей бумажке.
– Сегодня мы отдыхаем, так сказать, обживаемся и осматриваемся на новом месте. Нина Климовна приезжает завтра с утра, – режиссер упомянул директора музея. – Думаю, к полудню мы уладим все вопросы и начнем снимать в усадьбе. По фотографиям там очень красивая натура. Вот и проверим, убедимся воочию.
Аркадий Натанович пошел к распахнутым колхозным воротам, намереваясь проверить, хорошо ли разместили на конюшне привезенных из Подмосковья дрессированных лошадей, и вдруг обернулся, внимательно на меня посмотрел.
– Да, чуть не забыл сказать… Мороженым не злоупотребляй в холода. Это так, считай, отеческое предостережение. И голос мне твой жалко. Хороший, звонкий. Понятное дело, что потом выручит озвучка. Но здоровье, оно ведь штука хрупкая. В общем, ты меня поняла.
– Я этот остаточек доем и больше не буду покупать, – пообещала ему и поспешила к телефону под недовольные возгласы стоящих за мной людей.
Отец обо мне так не беспокоился. Его не волновало, что и когда я ем. Он откупался от ребенка деньгами на карманные расходы и чаще думал о развлекающих его молодых красотках, чем о подрастающей дочери. От слов режиссера у меня сделалось пасмурно на душе, всколыхнулись детские обиды.
Тяжело было говорить с отцом, я слушала его монотонное нытье, как нудную телепередачу, не вникая в содержание речей. С моей же стороны телефонного провода прозвучали “Привет”, “Угу”, “Ага”, “Да”, “Нет”, “До скорого”. И весь разговор.
“Все! Хватит грустить и страдать!” – решительно приказала я себе, топая по тракторной колее к деревенскому дому, где мы с подругой Тоней сняли по комнате.
Моя жизнь светла и прекрасна, как это ясное солнышко, на морозе отливающее розовым румянцем. Главная роль в кинокомедии – еще недавно я могла лишь мечтать о таком везении. Если у меня все получится и княжну Бекасову в моем исполнении полюбят миллионы людей по всей нашей необъятной стране, это какая ж будет радость для меня… Страшно представить… Только бояться как раз и нельзя. Пора научиться у наивной беззаботной барышни радоваться каждому мгновению жизни. Сейчас мне надо наслаждаться красотой природы, а не вспоминать душную квартиру.
Вокруг чудесно! Снег лежит на деревьях, оплетая ветки пышным кружевом. Под ногами похрустывает, и морозец бодрит, легонько пощипывая за щеки.
Милый деревенский пейзаж, казалось бы, ничуть не изменившийся с тех самых времен, когда здешними угодьями владел барин, от которого и осталась усадьба, помог мне настроиться на мажорный лад. Веселые песни зазвучали в памяти, я чуть не начала мурлыкать себе под нос. И внезапно, как бывает в страшные моменты детских сказок, когда вылетает из мрачной избушки Баба Яга в ступе или вылезает из темного подземелья Кощей, гремя разрубленными цепями, словно тучи над моей головой сгустились, закрывая солнечный свет, а мороз сделался крепче и уже не щипал, а обжигал до боли нежную девичью кожу.
– … Но вскоре сон мой сбылся,
И раннею весной
Мой милый возвратился
С красавицей женой…
Пела пухленькая старушка в цветастом платке и овчинном полушубке, сидя на обметенной от снега лавочке возле “нашего” с подружкой дома. Сам хозяин, седой как лунь Иван Федосеевич, аккомпанировал ей на гармони.
Я вошла в открытую калитку, и песни прекратились.
– Приятельница моя, Аграфена Гавриловна, – старик поднялся с тихим кряхтением и поставил гармонь на лавочку. – А это постоялица Зиночка, столичная артистка. С завтрашнего дня у нас в деревне начнут снимать кинокомедию.
– Я уж наслышана, и маленькую роль себе выхлопотала. Буду проезжей купчихой, – Аграфена Гавриловна тоже встала, отряхнула с рукава свалившийся с ветки снег. – Добро пожаловать к нам в деревню. Можете звать меня просто – баба Груша. Я вам с Тонечкой вкусный грушевый пирог принесла, а сама пойду восвояси. Козы у меня на скотном дворе без присмотра. Как бы козлята опять не раскидали горку из дров. Любят они прыгать по ней.
– Приятно познакомиться и большое спасибо за пирог, – я поблагодарила Аграфену Гавриловну.
Иван Федосеевич поспешил открыть дверь, впустил меня в дом, но следом не пошел.
– Пойду-ка я помогу бабе Груше приструнить козлят, – вызвался он. – Девчата пущай посекретничают без посторонних ушей. Они у меня чуткие, как у старого филина. Не жалуюсь я на слух.
– Слух у тебя, Ванюша, музыкальный, – заподхалимничала Аграфена Гавриловна. – Тракторист Борька в свои двадцать пять не смог тебя на празднике обыграть.
Иван Федосеевич жил один. Жена у него умерла, дети и внуки не часто приезжали из города. Я догадалась, что баба Груша тоже была одинокой вдовой, потому хозяин дома поселился у нее на время съемок. Заверил нас, что досаждать не станет, будет захаживать, чтобы посмотреть, не устроила ли городская молодежь беспорядок и для ухода за домашней птицей. Иван Федосеевич держал пятнадцать уток десяток гусей и полный вместительный курятник. Я всего раз успела туда заглянуть, и кур не сосчитала. Меня прогнал задиристый петух, чуть не вцепился в ондатровый воротник пальто.
Глава 2. Ученый Филин и Товарищ Селедка
Главной достопримечательностью дома Ивана Федосеевича служила красивая русская печка. Большая комната, где она стояла, занимала почти весь этаж, не считая уютной кухоньки и квадратной прихожей. Мансарда была поделена на три маленькие комнаты.
Войдя в дом, я сняла пальто и повесила на крючок вешалки в прихожей. Сверху пристроила модную теплую шляпку, обшитую шелковой лентой, и шарф крупной вязки. Осталась в зеленом свитере и шерстяной юбке. Сняла сапожки и поспешила к своему чемодану, который оставила у платяного шкафа. Вместо привычных мне узорных ковров на паркетных полах в этом доме повсюду были расстелены тонкие полосатые половики – застиранные до дыр и ничуть не задерживающие тепло. Под ними прятались скрипучие рассохшиеся доски, и кое-где даже торчали гвозди. Об этих маленьких опасностях Иван Федосеевич отдельно нас предупредил при заселении. Сказал, мол, постоянно забивает гвозди на место, а они, этакие негодники, снова вылезают на свет.
Тоня, она же Антонина Криворучко, моя ровесница и лучшая подруга, хлопотала на кухне. Вопреки ворчанию пожилого хозяина, молодежь устраивала не беспорядок, а в точности до наоборот. С нашим появлением в доме все засияло. Видавшая всякие разные времена, от хороших до плохих, избенка словно и сама помолодела лет на двадцать. С первого взгляда казавшиеся невыводимыми пятна от сажи на печке исчезли или стали почти незаметными. Мне не терпелось внести и свой трудовой вклад, помочь подруге с уборкой. Но сперва надо было разобрать чемодан, хотя бы достать оттуда тапочки. Очень холодно было в одних чулках стоять на дощатом полу, прикрытом драной тряпкой.
Тоня выглянула из кухни, услышав, что я пришла. Расклешенное коричневое платье в клетку ей очень шло, обтягивало стройную талию и не подчеркивало узкие бедра. Подруга сияла жизнерадостной улыбкой, в ее некрупных карих глазах плясали озорные искорки. Каштановые волосы были заколоты в тугой пучок.
– Зин, что случилось? На тебе просто лица нет, – ее улыбка померкла и во взгляде появилось беспокойство.
– Да ничего страшного. Дела житейские. Волноваться не о чем, – я отвела глаза, как будто в чем-то провинилась и ото всех скрывала свой постыдный проступок.
Положила чемодан на пол и попыталась его открыть. Тоня подошла и помогла мне справиться с замочками. Пальцы у меня были как замерзшие и плохо слушались.
– Отец снова тебя расстроил? – участливо спросила подруга. – Замучил придирками и скучными нотациями?
– Нет, дело не в нем, – со второй попытки я добралась до провалившихся на самый низ тапочек. – У папы все хорошо, не считая того, что соседи сверху по ночам двигают табуретку, а молодая семья за стенкой купила своему младшенькому барабан. Папа пожаловался на стук и грохот.
– В таком возрасте людей нервирует каждая ерунда. Они готовы сетовать на все подряд, – Тоня открыла шкаф, который для нас освободил Иван Федосеевич, и пробежалась пальцами по плечикам свободных вешалок. – Страшно представить, Зинуль, неужели и мы на пенсии станем недовольными ворчуньями. Будем сидеть на лавочке, бубнить себе под нос и друг дружке жаловаться на молодых соседей.
– А мы дадим себе слово не стареть душой, – я вытащила нарядное красное платье в белый горошек и надела его на вешалку. – Запишем в дневнике, чтобы не забыть его сдержать, когда придет время отправляться за пенсионным удостоверением. Бодрость духа – самое главное в жизни.
– По тебе и сейчас этого не скажешь, – подруга стала мне помогать с разборкой чемодана, хотя я совсем не просила ее об этом. – Признавайся, что стряслось. Не хотела такого говорить, знаю, как тебе неприятно о нем слышать, но ты выглядишь так, будто снова встретила его с другой. Ведь этого не может быть! Только не здесь, в деревенской глуши.
– Да, Тонь, ты почти угадала, – тяжко вздохнула я, крутя в руках вешалку с платьем, достойным торжественного танцевального вечера.
И когда я в последний раз была на танцах? Наверное, с ним и ходила. Точно, с другими кавалерами дело у нас не заходило дальше кино, и к танцам у меня начисто пропал интерес, не считая репетиций.
– Во дает! – в сердцах воскликнула подруга. – И чего его мотает, дурака, по всей стране, по ее самым неприметным закоулкам?
– Я сказала “почти”, – мне пришлось обратить ее внимание на маленький словесный нюанс. – Нет, Петька сюда не приехал. Баба Груша мне всю душу разбередила песней своей противной. Прямо тошнить меня начинает от этой песни, как вспомню слова.
– “На муромской дорожке”? Я слышала из кухни, как баба Груша пела под окном. Не нравится – да и забудь, и песню, и подлеца неверного, – Тоня взяла у меня платье и сама повесила в шкаф. – Я вот что скажу, Зин, – она заглянула мне в глаза и подарила свою “фирменную” жизнерадостную улыбку. – Давно тебе пора выкинуть его из головы. Так, чтобы раз и навсегда, и больше не вспоминать о нем при каждом подозрительном слове.
– Так я и сделаю. Забуду о Петьке и перестану по нему тосковать, – я вытащила из чемодана еще пару платьев и разместила в шкафу.
Зачем столько притащила? По привычке набила чемодан так, что еле закрывался.
– А мне он с первого взгляда не понравился, – напомнила Тоня. – Стоило посмотреть на фотографию, и я поняла, что за фрукт. Уж слишком красивый и разодетый. Сразу видно – обыкновенный пижон и зазнайка. Из таких чаще всего получаются бабники. Вот мой Филька – другой коленкор. Его ни спортсменом, ни стилягой не назвать, с какой стороны ни посмотри, даже бы если глядеть через городское шоссе и с другого конца улицы. Красоту его тоже… увидеть надо, и желательно вблизи. Ну и пусть он неприметный, зато надежный. Я очень хочу в это верить… – подруга чуть не всплакнула и потерла глаза, наполнившиеся соленой влагой, – что товарищ Фатеев меня не бросит и не женится на другой.
– Твой Филя хороший, – я с улыбкой коснулась ее руки, – и я ни капельки не сомневаюсь в том, что вы будете счастливой парой. Слушай, Тонь, нам, правда, не время грустить. Подумать только, мы с тобой стоим на пороге исполнения заветной мечты. Скоро о нас узнает вся страна, а потом, быть может, и весь мир.
– Завтра наши первые съемки в усадьбе, на красивой натуре. И ребята, нарядные и счастливые, будут за нами ухаживать по-старинному, по-благородному. Ах, как это все будет красиво смотреться на огромном экране кинотеатра!
Я уловила намек подруги, но ничего не стала отвечать. Мы вместе разобрали чемодан, а потом пошли на кухню, чтобы разогреть чай. Не давиться же всухомятку ароматным грушевым пирогом, который нам хотелось поскорей попробовать.
В дверь кто-то тихо постучал. Я подумала, что пришел хозяин дома. Забыл чего-нибудь или козлята бабы Груши замучили проказами. Вышла в прихожую, отодвинула щеколду, и вместе с ворвавшимся в дом холодным снежным вихрем на меня обрушилась лавина чувств. В ней было все: удивление, смятение, легкий испуг. Все, кроме любви, на которую намекала Тоня.
Не думала я увидеть парней так скоро… Выходит, они не стали дожидаться вечера, чтобы заглянуть к нам на огонек. Пришли и притащили с собой что-то большое, тяжелое и квадратное, завернутое от снега в красную клетчатую скатерть.
Кавалер моей подружки Филипп по прозвищу Ученый Филин был вовсе не страшным. Внешность у него была самая обыкновенная. Симпатичная, но ничем особенным не примечательная. Среднего роста. По телосложению не хиляк и не спортсмен. Прямые каштановые волосы он зачесывал на правую сторону. Серые глаза были покрупнее, чем у Тони, и смотрели всегда серьезно, без милых лучиков в уголках и озорных смешинок. Нос правильный, ровный, не вздернутый и не картошкой. Губы… пожалуй, в них таилась некоторая прелесть, изюминка. Если повнимательнее к ним присмотреться, можно подметить, что они почти как девичьи: пухлые и точно подчеркнутые снизу. Тонкие брови вразлет, длинные ресницы и эти женственные губы придавали Филиппу вид наивного простака, которого трудно воспринимать всерьез и вербовать на опасные задания. Неудивительно, что Аркадий Натанович определил его на роль чудаковатого писаря из городской канцелярии, позарившегося на богатое приданое княжны Бекасовой.
Писарь Модест Бумажкин рьяно ухаживал за княжной, пытаясь добиться ее расположения, но, потерпев неудачу в этом непростом деле, он переключил внимание на подругу барышни и в финале женился уже на ней по любви, а не по меркантильному расчету. В настоящем, а не вымышленном мире Филипп не замечал вокруг себя ни одной девушки, кроме возлюбленной Антонины Игоревны.
Завидовала ли я им, что все у них так хорошо складывалось? Нет. И радоваться за них я тоже не спешила. Не то чтобы боялась сглазить, у меня в голове не нашлось места для проживания всяких суеверий. По своему горькому опыту знала, что сегодня – все идет гладко и ровно, а завтра покатится вкривь и под откос.
Карен Ивасян получил в дружеском кругу прозвище “Товарищ Селедка”, но вовсе не потому, что был хоть немножко похож на мелкую, тощую, пучеглазую рыбу. Причина в фамилии, напоминающей о популярной в народе сельди иваси, которую продавали в жестяных банках. Карен был настоящим красавцем. В отличие от неприметного друга, он притягивал женские взгляды как магнит. Высокий, широкоплечий и физически развитый. Еще в школьные годы заслужил медали и грамоты по боксу или какой-то борьбе. Я не запомнила в подробностях, но спорт был связанный с драками, а не мирный бег или катание на лыжах. С таким кавалером не страшно пройтись ночью по темной улице. Хулиганы и близко не подойдут.
А эти большущие темные глаза, как в старой песне: “Очи черные, очи страстные”… Бездонные, подобно омуту, в который тянет окунуться с головой. Чарующие и завораживающие.
Взгляд парня был полон мистического трагизма. Ему бы Гамлета играть – вот первая мысль при встрече на кинопробах. Главная роль в нашей комедии ему тоже очень шла. Карен играл бравого гусара Павла Дорского, статного и осанистого молодца с точеными и мужественными чертами лица. Высокий лоб, на который падали небрежные вьющиеся прядки черных как смоль волос. Выразительный греческий нос. Бледные аккуратные губы казались тонкими и несимметричными, когда их тронет легкая мечтательная улыбка… В таких парней наивные девчонки влюбляются с первого взгляда и на всю жизнь.
Тоня недоумевала, почему я до сих пор не поддалась обаянию Карена. Подруга в мечтах видела нас женихом и невестой. А я… Быть может, поступала очень глупо, предпочитая не замечать знаки внимания с его стороны. Все это трудно объяснить, но меня многое в нем пугало. Начиная со слишком уж броской приметности, которую не упустит взгляд легкомысленной красотки, и заканчивая тем, что у него на моей памяти был роман с молоденькой солисткой театра варьете. Они быстро расстались, причины я, конечно же, не знала, может, виноват в том был не Карен, а капризная и заносчивая девчонка. Вроде бы Люськой ее звали. А может, Лизкой. Неважно. Просто я не хотела снова становиться, как бы получше выразить свои мысли, не запасным аэродромом, а перевалочным пунктом на пути дальнего следования. С меня одного такого раза хватило!
Застыв у порога со странной ношей в руках, Карен смотрел на меня обезоруживающим взглядом трагического героя, а я не могла сделать шаг назад, чтобы освободить ребятам проход в дом. Будто примерзла к полу, окутанная снежными вихрями.
– Вы чего стоите, истуканы?! Хату выстуживаете! – вмешательство Тони оживило статичную картину, и сразу все пришли в движение.
Я отступила вправо и придержала дверь, пропуская парней. Взглянула на запорошенную белую полосу, образовавшуюся в прихожей у порога, и аж вздрогнула, поежилась. Подумала, хоть бы Иван Федосеевич не пришел следом за ребятами и не начал нас стыдить: “Для чего я печку топил? Чтобы в доме был мороз как на улице?”
Загадочный предмет оказался телевизором. Друзья принесли его на кухню и поставили на высокую тумбочку.
– Решили порадовать девушек, чтобы не скучали без нас в обществе ворчливого старика, – Филипп не сводил глаз с Тони, подвигая тумбочку к розетке, чтобы дотянулся шнур.
– Иван Федосеич не такой уж несносный ворчун, – Тоня зарделась от пылких чувств или ее мороз прихватил за щеки, пока стояла возле нас в дверях. – Но спасибо вам большое.
– Позаимствовали у колхозного сторожа. Уступил за обещание подарить ему билет в первый ряд на премьеру фильма, – рассказал Карен, прилаживая антенну и шевеля ее усами-рожками.
– В колхозной ночлежке сейчас веселуха. Идут жаркие дискуссии, как в научном собрании, – засмеялся Филипп.
– Мы оттуда сбежали под шумок, – Карен подхватил его задор.
– О чем же дискутируют? – удивленно спросила Тоня.
– Вы не поверите, девчонки, как в старые времена, о лошадях, – объяснил Филипп. Он включил телевизор и перехватил у друга инициативу с настраиванием антенны. Решил, что справится лучше и быстрее. – Нафталиныч со всей веселой компанией спорит с председателем колхоза и его группой поддержки. А с чего началось – режиссер попросил председателя позаботиться о том, чтобы наши лошади не простудились. Нежная порода, все такое… Тот и взвился на дыры почище норовистого коня. Стал орать: “Зачем привезли рысаков? Чем вам не хороши колхозные лошадки, простые и выносливые?” Нафталиныч объяснил, что для съемок захотел взять орловских рысаков, потому что у них красивый ход, и опять в эпитетах завернул про дух эпохи: Хочу показать настоящую русскую тройку с рысаками в яблоках, а не хромого мерина, запряженного в корявые сани”. Тут председатель разошелся. Дескать, его гнедой мерин на деревенских скачках даст фору нашему серому в яблоках жеребцу.
Телевизор скрипел и показывал серый экран в черных точках, чем-то напоминающий круп орловского рысака, но после очередной нехитрой манипуляции Филиппа с антенной сигнал наконец попался в наши сети. Появилась четкая картинка и голос диктора зазвучал без хрипов.
– Только бы они на самом деле не устроили скачки по деревне, – ужаснулась я, переживая за лошадей.
– Не должны, – с уверенностью сказал Карен. – Пошумят и успокоятся. Нафталиныч прав, и должен отстоять свою правоту вместе с дрессировщиком и операторами. Те знают толк в красивой картинке и эстетике конского аллюра. Сделают так, чтобы снежные клубы вились из-под копыт.
– Точно как с ваших пальто, пока вы стояли на крыльце, словно два белых снеговика. А ну-ка давайте, раздевайтесь, у вас уже с рукавов капает, и садитесь за стол, – Тоня завертелась возле любимого парня. – Баба Груша испекла пирог с вареньем…
– Грушевым, – подхватила я с восторженной улыбкой, и снова будто бы язык проглотила, стоило Карену на меня посмотреть.
Мы оба с ним стояли, как пришибленные огромным снежным комом, на фоне бурного кипения жизни, которое олицетворяла воркующая влюбленная парочка. Смотрели друг на друга, и ничего не могли сказать. Слова застыли в горле или они даже не успели туда опуститься, застряли прямо в голове.
– Забавно, – Карен первым укротил непокорные слова, как дрессировщик – рысаков. – Грушевый пирог от бабы Груши… Думаю, его стоит попробовать.
Он сходил в коридор, чтобы повесить драповое пальто и шапку из пыжика. Шарф в большую зеленую клетку не снял, оставил обмотанным вокруг шеи на модный манер, как столичный пижон.
– Приступим к дегустации пирога, – Карен потер ладони, согревая и очищая остатками снега.
Мы сели на кухне пить чай за круглым столом. Тоня разлила по чашкам остывший до приятной теплоты кипяток, добавила каждому заварки из фарфорового чайника с отколотым на кончике носиком. Крошечная выбоинка давно потемнела и была похожа на родинку на носу человека. У Карена была небольшая родинка на лице, только рядом с носом, на правой щеке. В тревожном смятении я смотрела на его родинку, на носик чайника, и дружеский разговор проходил мимо моих ушей. Незваные воспоминания, неприятные ассоциации, все это завертелось, словно тонкая белая пенка от размешанного сахара в чашке чая. И телепередача, вместо того, чтобы отвлечь и развлечь, нагнала еще больше тоски.
В сводке международных новостей рассказали о необычном случае. Жил в американской глубинке простой трудяга Томас Фергюсон, у него было небольшое домашнее хозяйство и стадо овец. Мужчина сочинял веселые песни, мастерски играл на саксофоне и рояле. По выходным он выступал в клубе с маленькими концертами. Местные жители его любили за доброту и отзывчивость. Называли Старина Том, хотя ему еще и сорока лет не стукнуло. Однажды Том бесследно пропал с пастбища вместе со всеми овцами. Никто не смог его найти, а полгода спустя охотники обнаружили в логове койота рваные окровавленные трусы и погрызанные ботинки. После жуткой находки Тома признали погибшим, но история на этом не закончилась. Пластинка с записью его концерта случайно попала в руки к богатому и влиятельному человеку, который был поражен до глубины души и заказал сделать множество ее копий, оплатил рекламное сопровождение. Том стал знаменит посмертно, его песни понравились людям и пластинки шли нарасхват. Вдова и маленькие дети, потерявшие кормильца семьи, получили выплаты с продаж. Ведущая подвела итог печальной, но светлой истории словами о том, что честный труд и талант человека никогда не пропадет бесследно, а принесет добрые плоды.
Репортаж чуть не пробрал меня до слез. Лето пятьдесят восьмого года… Кажется, оно было вчера. Не верится, что прошло столько дней. Мой неверный Петя исчез почти в то же время, что и Старина Том. Будто испарился с колхозного поля вместе с коровой. В колхозе и по всей деревне, где жила моя бабушка, тогда поднялась страшная паника.
Я не желала ему зла. Хорошо, что Петьку не растерзали дикие звери. Он объявился живым и здоровым. Я видела собственными глазами, как он шел по бульвару под ручку с красоткой, которую ласково называл Танюшей. Осиная талия, ноги от ушей. Куда подевалась корова, не знаю. А жену он откуда-то притащил после долгого отсутствия в родных краях.
Мне прислал прощальное письмо с типичными словами бабника: “Прошла любовь, завяли помидоры, не держи зла и начни жизнь с чистого листа”. Письмо лежало в чемодане, полном книг на английском языке. Изменник подарил мне произведения иностранных фантастов о путешествиях в космос и жизни на других планетах, о роботах и далеком будущем. Он знал, что я учила немецкий и английский. Книги я действительно прочитала, у них были интересные, увлекательные сюжеты, но не смогла понять, что Петя хотел сказать необычным подарком. Он словно давал мне знак. Намекал, что в будущем меня ждет немало удивительных приключений?
Вот снова я думаю о нем, а ведь не раз и не два клялась больше никогда не вспоминать! Разве наивная восемнадцатилетняя девчонка могла представить, что ее сердечко поразит та самая пагубная любовь, которая подобна мучительному наваждению, когда ты любишь самопожертвенно и бескорыстно, не представляешь жизни без того, кого считаешь своей второй половинкой, да только у него другое мнение на этот счет.
После тяжкой разлуки я знакомилась с разными парнями, интеллигентами и рабочими. И неизбежно видела предателя Петьку на месте каждого из них. Страдала, сравнивая и понимая, что новый знакомый либо вовсе не похож на Петра Воронцова, а потому не способен меня заинтересовать, либо чересчур похож и рядом с ним я начинаю задыхаться от мучительных воспоминаний. Всего один поход в кино на каждого кандидата, и наше общение заканчивалось словами о том, что мы не подходим друг другу. Карена ожидала бы та же самая участь, но нас поневоле сблизила учеба и съемочная площадка. Он был немного старше меня, как Петя.
Опять началось… Пошло-поехало. Петра Воронцова больше нет в моей жизни и никогда не будет!
А Карен… Пожалуй, надо попробовать для начала получше присмотреться к нему. Авось, и не настолько плох, как можно подумать сгоряча и по старой недоброй памяти.
Надо шутить, улыбаться, смеяться. Вновь стать открытой для необъятного мира и впечатлений, которые может подарить наша чудесная планета. Заново научиться жить с заветной мечтой и смело следовать за ней, отметая прочь тревоги и печали.
Комсомольцам не пристало унывать и оглядываться на прошлое. Вера в светлое будущее – вот чего мне не хватает, что я потеряла в тоске по разбитой любви. Космолеты и роботы, да уж лучше их рисовать в воображении, чем представлять перед собою… даже мысленно не буду называть, кого.
Глава 3. В поисках потерянного времени
Неделей раньше по земному исчислению.
Галактика Радуга Жизни, убежище космических пиратов на заброшенном руднике в поясе астероидов Шерендокской Туманности.
Киарен Текку
Я лежал на продавленной скрипучей койке в полутемной норе, выдолбленной в рудоносной породе и освещенной мерцающей искрой точечного светильника – издыхающего и доживающего последние дни.
Читал книгу о приключениях торговца оружием. Подарочное бумажное издание алверийской типографии. Книге стукнуло лет сто, не меньше. Страницы пожелтели и местами затерлись, а переплет разлохматился, словно ландрийский криворыл перед сезонной линькой. Без способности ночного зрения, думаю, я бы ни строчки не смог разобрать в пульсирующей мгле. Не скажу, что процесс чтения доставлял мне удовольствие, как истинному книголюбу, просто надо было чем-нибудь себя занять, убить время, чтобы не мучиться от бездействия. Кроме времени, увы, мне было некого убивать…
Усиление общегалактических мер безопасности, дополнительные наряды космических патрулей – все это привело к тому, что наша банда пряталась на краю галактики, в никому не интересном для исследования месте, откуда много лет назад выгребли последние запасы ценных ископаемых. Прирожденный охотник не должен сидеть в клетке, но меня туда загнали не самые лучшие обстоятельства жизни, и чтобы не потерять ее насовсем, я был вынужден мириться со своим унизительным положением. Скрипя острыми зубами и усилием воли сокращая поле восприятия энергии, показывающее импульсы “условно несъедобной” добычи, вновь и вновь уползать в тесную и холодную нору.
Герой старой книги прошел опасный, но удачный путь от помощника мелкого криминального дельца до главы космопортовой мафии. Вектор моей судьбы двигался в обратном направлении, и мне начисто отсекли любую возможность его изменить, чтобы вновь устремиться к заветной вершине. Я потерял абсолютно все: власть и влияние, успешный бизнес… Лишился даже гражданства родной планеты. Вместе с выжженной из костной ткани учетной меткой нелианского государства исчезла сама личность Киарена Текку, прославленного гения-изобретателя, выдающегося специалиста в сфере высоких технологий, основателя и владельца известного на всю галактику роботостроительного завода.
Тридцать лет под светом Мелмены, нашей жизнетворной звезды, я потратил на то, чтобы стать кем-то большим и значимым, чем простой житель Нелии. Построил свою маленькую, но прочную империю, которая постепенно разрасталась, расширяя влияние в пределах родной атмосферы и за сотни световых лет от нее. Дружба с единственным сыном верховного правителя могла бы помочь мне пройти в парламент.
Я мог бы… все в рамках своих желаний. А они у меня разумные и не безграничные, далекие от замашек на мировое господство. В галактическом масштабе для счастья мне требовалось совсем немного. Процветание бизнеса, роскошное жилье, охотничьи угодья в несколько необитаемых островов, любовь красивой женщины. И у меня было все вышеназванное, за исключением одного пункта в данном списке – любви. К сожалению, об этом узнал, когда уже стало слишком поздно и я ничего не мог исправить.
Танира Денери. Я выбрал в спутницы жизни не ту женщину… Ошибся… Влюбился, как инопланетный придурок, начитавшийся глупых романтических историй.
Я мог подарить ей абсолютно все, чего бы только она ни захотела. Мог исполнить любую ее мечту. Обеспечить роскошную жизнь, недоступную простым нелианцам и официально запрещенную, если верить законам, в которых при наличии достаточно развитого интеллекта и полезных связей в обществе всегда можно найти лазейку. Я хотел сложить к ногам Таниры все сокровища вселенной, изъятые у пиратов и контрабандистов, а ей оказались не нужны мои щедрые дары. Она предала мою любовь и отвергла мою верность.
Мы с друзьями: военным Лэйданом и принцем Итриром были не прочь развлечься охотой на галактических преступников. Заманивали пиратов, контрабандистов и наемных убийц в хитроумно расставленные ловушки, обещая им выгодные условия. Те наивно думали, что закрытая для туристических маршрутов и неподконтрольная службе космических патрулей планета может стать для них лучшим местом для незаконных сделок и хранения ценных товаров для черного рынка. Они прилетали на Нелию и становились нашими жертвами. Остров Подбитых Кораблей приходилось регулярно чистить при помощи роботов. Убирать остатки недоеденной или невкусной добычи и отправлять груды металлолома на переплавку. Каждый новый пират не должен был заметить ничего подозрительного, прежде чем… “не станет слишком поздно”.
Почему, прокручивая в разуме эту фразу, я думаю о собственной трагедии? Наверное, потому, что никогда не смогу по-настоящему смириться с тем, что я стал рабом предводителя галактической мафии и вынужден подчиняться существу, которым в прежние лучшие времена не отказался бы утолить свой голод.
Танира не просто предала меня, бросила, ушла к другому мужчине. Она сдала всех нас, охотников Клана Голодных Теней. Сбежала с живой добычей, которую я подарил ей на съедение, и пожаловалась председателю правления галактического содружества Стэлсу на наше, по ее словам, недостойное для нормальных нелианцев поведение. Поступила как глупый человеческий детеныш… Недаром же она выбрала себе в пару мужчину с далекой планеты Земля.
Откуда мне было знать, что люди ей окажутся “близки по духу”. Видите ли, Танира влюбилась в Петра Воронцова: коммуниста, студента… чего-то там еще… Обеспечила сохранность его никчемной шкуры вместе с плотью и костями. Улетела с ним на курортную планету Эелькадо и стала его женой.
Парня из страны под аббревиатурой СССР спасла моя вероломная невеста.
А кто спас меня? Правильнее спросить – что…
Что сохранило мою жизнь? Что помогло мне остаться в состоянии целостного и стабильно функционирующего организма? Тот мало кому известный факт, что председатель Стэлс оказался тайным главой галактической мафии? Или то, что ему для воссоздания давно вымершей твари понадобился генетический материал истинного нелианца – бесстрашного охотника, закаленного во многих жестоких боях, а не трусливого клерка, который не нюхал иного мяса, кроме вытащенного из купленной в магазине вакуумной упаковки.
Старый калемей не раз мне клялся собственной чешуйчатой шкурой, что ему не нужен раб наподобие меня. Непокорный и своенравный. И все же Стелс оставил меня в живых после забора образцов биоматериала. Не при себе. Скинул на одного из подвластных ему пиратских лидеров – Ларента Корномонда.
Роботостроительный завод был передан моему злейшему врагу и конкуренту по бизнесу Латару в качестве оплаты за убийство правителя и государственный переворот на Нелии.
Председатель Стэлс возвел на нелианский престол своего слабохарактерного ставленника. В древние времена Норил Анрейми вряд ли мог стать успешным охотником, но в наши дни все решает жажда не крови и плоти, а денег и личной выгоды.
Меня лишили всего и сразу, ограничили возможность убивать и запретили питаться разумными существами. Мой начальник оказался редким для ландрианина, а тем более пиратского главаря, поборником вселенской морали. А у меня не осталось выбора – либо подчиняться ему, либо вылететь в открытый космос без скафандра.
Плешивый коротышка Ларент меня дико раздражал внешним сходством с человеком и дрянной привычкой ковыряться пальцем в носу. Друзей в новом коллективе я не нашел. Оно и понятно – кому понравится соседство с тем, кто не прочь тобой закусить? Пираты знали, как я обходился в свои лучшие времена с их коллегами по незаконному труду. По этой причине они держались отчужденно и старались лишний раз не отсвечивать в моем поле восприятия энергии.
К чтению меня приучил господин Стэлс. Пока я жил у него в плену на космической станции галактического содружества, он заваливал мою комфортабельную камеру-каюту горами земных книг. Поневоле вынуждал обращать на них внимание за отсутствием иных развлечений. Хитрый калемей говорил, что чтение помогает мне духовно развиваться. Ничего подобного я за собой не замечал, к религии меня не потянуло и хваленая вселенская мораль, как и в прежней, лучшей жизни, оставалась далеко за бортом моего маленького, но упрямо движущегося вперед кораблика.
Пропуская строки, я дочитал неправдоподобно счастливый финал романа, закрыл книгу, положил ее рядом с койкой и приготовился вздремнуть. Передатчик на левом запястье тонко пискнул.
Вызов от босса. Ларенту что-то потребовалось от меня в странное время. К ужину приглашать еще рано. Заказы не поступали больше двадцати усредненных дней. Кого бы ограбить, мы пока тоже не нашли. Осведомители в крупнейших космопортах предательски молчали.
Я накинул на плечи куртку из кожи неизвестного зверя и вышел из спальни. В “общем зале”, как Ларент называл криво выдолбленную большую пещеру, всегда было намного холоднее, чем в персональных уголках для отдыха каждого из нас.
– Киарен, тебя ждет сюрприз, – Ларент широко улыбнулся, сверкнув темной дыркой на месте выбитого в драке зуба.
Жестом он предложил мне сесть напротив него за служивший столом металлический контейнер, перевернутый кверху дном. Я разместил свой зад на хрупком и неустойчивом деревянном ящике, думая, как бы тот не развалился подо мной, и выжидательно посмотрел боссу в глаза. Не терпелось узнать, что за сюрприз для меня приготовил главарь. Другие пираты собрались тесной толпой позади Ларента и загадочно переглядывались, не произнося ни звука.
– Поздравляем с днем рождения, Киарен! – радостно воскликнул Ларент и всплеснул короткими пухлыми ручонками. – Сегодня тебе исполняется тридцать четыре года.
– М-м-м… Возможно, да, – скитаясь по задворкам галактики, я потерял точный счет усредненным суткам.
– Неси мешок, Жжшушерш, – поручил главарь гигантскому жуку, и тот поковылял на нижних лапках в кладовую.
Пока я размышлял над содержимым таинственного мешка, перебирая в уме старинные монеты и драгоценные камни, жук притащил нечто совсем не похожее на вместилище древних сокровищ. Он поставил рядом со мной отвратительно пахнущий бумажный пакет высотой в половину моего роста и отступил на несколько шагов, удовлетворенно потирая шипастые передние лапки.
– Это… что такое? – я запнулся из-за противоречия на уровне подсознания.
Разум отказывался признавать то, что это и есть предназначенный для меня подарок. И нет ничего удивительного в том, что мои руки не торопились его принимать. Я побрезговал даже прикоснуться к мешку. Смотрел на него, как на нечто чужеродное и враждебное.
– Новейший хрустящий и питательный корм для разумных млекопитающих хищников, – на одном дыхании произнес Ларент.
Он смотрел то на меня, то на мешок, улыбаясь с восторженным энтузиазмом рекламного агента.
– Тайсма! – главарь окликнул желто-полосатую шерстистую делькорку. – Я просил тебя перевязать мешок с кормом атласной красной лентой и завязать бант. Скажи мне, разве это сложное задание?
– Да, Лар, сложнее некуда, – Тайсма недовольно стукнула по полу длинным хвостом. – Последнюю атласную ленту из партии для ландрийского модного дома я извела на заплатки в подмышках.
– Как видишь, украсить наш сюрприз нечем, – Ларент кивнул долговязому чернокожему дагнеру Эктоду, чтобы тот открыл мешок. – Но мы все дружно надеемся, что для тебя он приятный.
– Нет, – рявкнул я, вложив в короткое слово всю степень моего гнева.
Эктод сделал тонкий надрез когтем сверху на мешке. Тайсма принесла глубокую стальную миску, зачерпнула в нее вонючих коричневых гранул и поставила передо мной на стол-контейнер.
– Попробуй, Киарен, – улыбнулась она, свернув пушистые уши. – Тебе должно понравиться. На этикетке написано, что корм вкусный и полезный. От него улучшается шерсть и становятся прочнее когти.
– Р-р-р, – я зарычал и прочертил ровные полосы на металле, доказывая, что с прочностью когтей у меня и без кормовой дряни все в порядке.
– Полегче, приятель, – главарь струхнул, понимая, на что я могу быть способен.
– Сами его жр-рите и нар-ращивайте шер-рсть. Особенно это касается тех, у кого выпадает последняя, – с очевидным намеком я посмотрел на круглую проплешину Ларента, обрамленную черными кудрями.
– Тебе нужна подходящая пища, и это все, что нам удалось для тебя раздобыть, – главарь пожал плечами.
– Я не стану есть всякую гадость, – в одно мгновение я смахнул миску с контейнера.
Корм рассыпался по каменному полу. Неуклюжий жук случайно наступил на гранулы, заскользил и с грохотом упал. Забарахтался, скрипя крыльями и пытаясь подняться на лапки.
– Ты знаешь, что мне нужно, – положив локти на стол-контейнер, я придвинулся ближе к Ларенту, оскалился и прорычал ему в лицо. – Мясо! Свежее, сочное, вкусное МЯСО!!!
– Извини, дружище, – главарь пугливо заморгал, чувствуя себя передо мной загнанной в ловушку жертвой, – но натурального мяса ты больше не увидишь. Хотя… ты можешь смотреть на картинку и хрустеть сухим кормом, – он взял коммуникатор и показал мне изображение на экране. – Вот тебе для аппетита мраморный стейк винторогого терпала.
Я лишился дара речи, не понимая, как должен реагировать на запредельную наглость. В прежние времена я бы без лишних слов разорвал плешивому ландрианину глотку, но в свои не лучшие дни был связан клятвой, данной господину Стэлсу. И несмотря на то, что учетная метка была уничтожена, я подозревал, что хитрый калемей установил в мое тело экспериментальный маячок, который невозможно зафиксировать самосканированием.
– Ты знаешь, что у нас проблемы, и притом серьезные, – Ларент встал, чтобы вместе с Тайсмой и Эктодом помочь жуку принять вертикальное положение, а потом снова присел напротив меня за исцарапанный “стол”. – Нам приходится экономить практически на всем. Могу напомнить тебе, сколько энергии сжирает один только генератор искусственной гравитации? Еще плюсом отопление и растопка воды из жалких остатков ледника. Пригодный для дыхания воздух мы воруем или закупаем по завышенным ценам. С продуктами питания тоже засада. Тут не растут деревья и не бегают животные.
– Значит, мы должны чаще выбираться за добычей, а не сидеть в норах, как лимерийские крысы! – фыркнул я, мотнув головой.
– Натурального мяса жесточайший дефицит по всей галактике, – Ларент потыкал пальцем в коммуникатор. – Ты давно смотрел или читал галактические новости? На десяти планетах запретили охоту. Многие виды животных и птиц признали вымирающими и перевели в охраняемый статус. У некоторых вкусных тварей обнаружили первичные признаки разумности и вывели их из категории кормового скота. Теперь ими запрещено питаться. Прибавь ко всему этому многократное повышение налога на транспортировку любых видов биоматериала, а свежее мясо к нему относится… И ты поймешь, что в нашем секторе стало нереально его раздобыть. Я с трудом нашел для тебя мешок сухого корма. Выторговал у знакомого контрабандиста. Но ты не ценишь нашу заботу. Не можешь понять того, как часто мы идем на уступки. Ограничиваем в чем-то себя ради выполнения твоих просьб.
– Химическую дрянь ешьте сами. Я все сказал, – на меня не произвела впечатление его пламенная речь, полная затаенной обиды.
– Послушайте, у него хватает наглости хамить Лару, – заворчал рогатый гереон, сложив бугристые от накачанных мускулов руки на широкой груди. – Забыл, во сколько нам обходится его содержание. Все эти ненормальные требования чокнутого магната: кожаные куртки и штаны, пена для ванны, десятки разных шампуней и моющих средств для кожи. Греющий матрас пуховой мягкости. Раритетные книги. Кто-нибудь может ответить, почему он постоянно забывает о том, с каким трудом все это добывается ради его глупой прихоти. Свежее мясо высшего сорта. Праздничные напитки с Мокрокуса. Я ничего не упустил? Или наоборот, перечислил меньше половины его хотелок?
– И то верно, – поддержал его морщинистый эонкер. – Мы давимся просрочкой. Ногтями соскребаем плесень с хлебных корок. Жжшушерш так вообще питается навозом и гнилыми очистками. И кто из нас ест всякую гадость? Мы ему подарили дорогущий корм, а он воротит нос.
– Вы можете и дальше есть помои, – я встал с неудобного ящика и собрался идти в свою нору. – Это ваш выбор. А мне нужно первосортное свежее мясо, без тухлинки и не перемороженное до потери вкусовых качеств.
– В таком случае, – Ларент встал и добавил с тяжелым вздохом, – ты уволен, Киарен.
Я молча оглянулся на него, не понимая, в каком пространстве происходит странное действо: во сне, в виртуальной реальности или все же наяву.
– Парни все правильно систематизировали. Ты хороший боец, но твое содержание становится нерентабельным для нашей маленькой и нестабильной в финансовом плане организации.
Ларент заговорил, как в молодости, когда он занимал важную должность в крупной фирме на родной Ландри. Потом его подставили коллеги, выперли из конторы, записали в неудачники и вынудили отправиться в космическое путешествие на поиски лучшей доли. Никого не напоминает? Согласен, есть определенное сходство в наших с ним злоключениях. Но это не повод для публичного сочувствия, а тем более не причина для того, чтобы безропотно трескать несъедобный для нелианца суррогат.
– Ты живешь в прошлом времени и не хочешь понимать, что твоя жизнь навсегда изменилась, – философски произнес Ларент. – Забирай нужные тебе вещи: шампуни, матрас, – распорядился он. – Корабль, который ты угнал у растяп шайплинов, можешь оставить себе. Он твой по праву.
Ларент посмотрел на Тайсму, которая стояла на коленях и собирала рассыпанный по полу корм, бережно сгребая каждую гранулу в мохнатую ладошку и ссыпая в миску. В его взгляде и импульсах прослеживалась жалость: не то к испачканному сухпайку, не то к полинявшей от плохого питания женщине, не то ко всем подчиненным пиратам, а может, и к нашей с ним так и не зародившейся дружбе… Подробностей я не знал, и лезть за ними в мозг ландрианина не собирался. И так в моем собственном мозгу к тридцати четырем годам успело осесть слишком много чужого и ненужного, что порой отражалось в странных мыслях и вылезало в виде необычных слов и устойчивых фраз.
Я обвел светящимся взглядом пиратов, застывших в безмолвном ожидании того, что их ждет в следующий миг: буря или штиль.
– Благодарю за корабль, – тихо сказал, без боя признавая поражение, и шагнул назад, к выходу из пещеры, – и за все, что вы для меня сделали.
– Удачи тебе, Киарен, – пожелал мне вслед Ларент. – Надеюсь, однажды ты найдешь свое потерянное время на просторах вселенной.
Глава 4. Живой подарок
Я не стал тащить на корабль матрас и шампуни, а оружие и кибернетический бронированный скафандр Ларент не выделил уволенному изгнаннику. Я ушел в том, что на мне было надето, ничего не взяв с собой.
Приближаясь к стоянке космических кораблей, я почувствовал, что в поле восприятия энергии отразились импульсы такарской красотки по имени Делори. С этой девушкой меня связывали странные отношения. Ни к чему не обязывающие, но настолько прочные, что я не мог представить своей жизни без наших встреч. Профессиональная воровка и мошенница скрашивала мое унылое существование вдали от славы и роскоши. Она была тем единственным (не считая свежего мяса) катализатором, который дарил мне прилив энергии и не позволял отказаться от продолжения борьбы за выживание. Да, я знал, что вокруг нее постоянно вертятся другие мужчины. Уходят, возвращаются, одни сменяют других, и так продолжается изо дня в день и из года в год. Я не любил Делори настолько сильно и безрассудно, как предательницу Таниру, но не хотел ее потерять. В некотором роде я даже боялся окончательной разлуки. Понимал, что без ее редких визитов останусь совсем один в холодной бескрайней вселенной.
Выйдя на стоянку, я увидел Делори. Наверное, эксперименты Стэлса все же отразились на моем рассудке. В дни, когда власть на Нелии принадлежала Клану Голодных Теней, я бы не смог назвать привлекательной женщину чужой расы с темно-синей кожей, фиолетовыми вьющимися волосами и длинным гибким хвостом. Делори вышла из маленького дамского корабля белого цвета. Все ее тело, кроме головы, с которой был заранее снят шлем, плотно обтягивал серебристый скафандр, на дружелюбно виляющем хвосте образовались тонкие складки. Волосы моя любовница собрала в тугой пучок.
Меня не удивил ее визит, я давно ждал нашей новой встречи, но то, что… точнее, кого Делори привезла с собой… Не ожидал, что азартная любительница приключений решит завести домашнего зверька. Или она прихватила лимерийскую крысу для меня в качестве угощения?
Золотистая в черную полоску самка заметалась в клетке-переноске. Не все животные на меня реагировали паническим испугом, но некоторые из них на интуитивном уровне чуяли опасность.
– С днем рождения, Киарен! – такарка интенсивнее завиляла хвостом, обнажая в радостной улыбке ровные белые зубы. – Я спешила на праздник. Боялась опоздать. Но, как вижу, торжество еще не началось.
– И не начнется, – я зажмурился и наморщил нос, опустив голову. – Я больше не работаю на Ларента.
– Неожиданно, – Делори втянула воздух ртом, закусив губу, и прозвучал тонкий свист.
Я не поднимал взгляд. Как бы унизительно это ни выглядело, мне хотелось, чтобы Делори меня пожалела. Поставила в сторону клетку с мечущейся крысой, подошла ближе, потрепала по распущенным волосам и тихо шепнула, что все будет хорошо. Пригласила полететь с ней вместе хоть на край вселенной.
Я бы согласился без раздумий и возражений, но она… Не прикоснулась ко мне и сказала вовсе не те слова, которых я терпеливо ждал.
– Ты уже выбрал, на кого будешь работать? Есть предложения?
– На самого себя… Как раньше, – не знаю, что конкретно я хотел выразить этими словами.
Наверное, использовал шанс представить, что у меня еще есть то самое право на свободную жизнь, что я сам себе хозяин и могу делать, что захочу. Я не забыл, что в реальности все иначе. И Делори об этом помнила, но предпочла не развивать неприятную для меня тему. Не устроила допрос с пристрастием.
Пока я не мог решиться попросить ее взять меня на борт округлого кораблика, предложить свои услуги в преступной среде. Я хотел бы стать ее партнером в новой авантюре, но хвостатая любовница опередила мои вязкие и медлительные мысли, скованные цепями растревоженных нейронов.
Посмотрел на нее, сражаясь с эмоциями в попытке взять их под контроль.
– Я тоже больше здесь не появлюсь, – Делори окинула взглядом залатанные и потрепанные пиратские корабли и вкрадчиво заглянула мне в глаза. – Прилетела, чтобы поздравить тебя с днем рождения и сообщить о том, что мы не сможем видеться.
– Почему? При желании мы найдем друг друга где угодно. Обменяемся сигнальными маячками и будем их включать в оговоренное время.
– Киарен, я выхожу замуж.
– За кого? – тяжело произнес я, теряя голос от шока.
– Мой жених – богатый зенделиец, – по лиловым губам Делори скользнула тонкая виноватая улыбка. – Благодаря тебе я стала по-другому относиться к высшим хищникам, научилась с ними контактировать.
