Корректировка 2.0

– Я ненадолго, – оторвавшись от меня, задыхаясь, сказала девушка, – не будем тратить время.

Она не выглядела ни испуганной, ни удивленной.

Я чувствовал, как в груди плещутся теплые волны, но трогать её больше не решался. Фиг знает почему.

Море порадовало тишиной, лишь шелестели набегающие на песок волны. Пляж был пуст.

Мира стянула юбочку, я тоже скинул одежду.

Девушка вошла в воду по щиколотки, закинула руки за голову и с наслаждением потянулась.

– Хорошо-то как! Вода теплющая! Как парное молоко! Надо срочно искупаться…

Надо так надо.

Обойдя её, я бросился вперед и нырнул. Проплыл под водой несколько метров и поднялся на поверхность. Девушка, все так же осторожно ступая, продолжала медленно идти. Вода была ей уже по колено. Я улыбнулся и поплыл к ней. Мира расценила моё намерение по-своему.

– Вот только попробуй обрызгать меня, – пригрозила она, – водиться с тобой не стану, имей это в виду.

– Ну что ты, – сказал я ей, – кто тебя обрызгает, дня не проживет, сам лично прослежу.

– Вот это правильно, – согласилась Мира, – одобряю. И не смотри так на меня, – добавила она.

– Как?

– Сам знаешь.

Я пожал плечами и погрузился в море с головой, чтобы смыть с лица выражение, не понравившееся девушке. Когда вынырнул, Мира уже была по пояс в воде. Сжав кулачки, она наконец присела и взвизгнула.

– Может быть, завтра встретимся, – предложил я, хотя и сегодня бы с ней не расставался.

– Может, и встретимся, – без кокетства ответила Мира. Она медленно плыла, выставив голову и старательно разводя руками перед собой, – а у тебя чистые намерения?

– Ещё бы, с мылом их мыл!

Она хихикнула моей шутке.

– Ну все, домой пора. Искупнулись и будет.

Пора, так пора.

Мы расстались возле её дома. В моей душе распускались розы и пела свирель.

– Пока, Мира!

– Пока, Феликс!

И только у самого дома Стаса свирель вдруг смолкла.

Какой, нахер, Феликс? Я что назвал при знакомстве свое настоящее имя? Напряг память – да нет, Гришей представлялся, точно помню!

Ну и дела.

* * *

Стас, оказывается, уже был дома.

– Куда пропал? – бросился он ко мне. – Хватился, а тебя нигде нет. Уже волноваться начал, думал, бежать тебя искать.

– А ты что, Аллу не пошел провожать? – глупо удивился я.

– Да куда там провожать… она в квартале от ДОФа живет. Мимо шантрапы провел, а дальше она не велела, мол, родители увидят больше не отпустят. Она оказывается с братом двоюродным пошла на танцы, а этот козел поперся подружку провожать, а её бросил одну. Ты-то куда делся?

– А я понимаешь, тоже с девушкой познакомился, – поделился я своими успехами, – Мирой зовут, она с тобой по соседству живет, только ближе к морю. Мы купаться ходили…

– Купаться ходили? – Стас выпучил глаза. – Да там купаться можно только днем и у самого берега, где вода прозрачная!

И он рассказал.

Каспийское море долго мелело, пока не перегородили пролив Кара-Богаз-Гол с другой стороны Каспия. С тех пор вода все время прибывает. В штормовую погоду волны уже дохлестывают до домов первой линии. Под водой осталась вся береговая инфраструктура – бетонные блоки, разрушенный пирс, арматура торчит.

– Какая безмозглая дура тебя туда затащила купаться ночью? Кира?

– Мира.

– Как она выглядит? Сколько лет?

– Ну такая… азиаточка… красивая. Лет семнадцать.

– Здесь каждая вторая – азиатка! – кипятился Стас.

– Я имею в виду – раскосая, типа, кореянка.

– Никогда корейцев здесь не видел.

– Ну, может, казашка, я не знаю…

– Да здесь, вообще узкоглазых нет.

– Да она не узкоглазая… широкие глаза, просто раскосые…

– Блин, Гриня, я тут всю жизнь живу, нет тут никаких расокосых! – он задумался секунд на десять, а потом решительно рубанул ладонью воздух. – Пошли, покажешь, где она живет.

Он извлек откуда-то огромный бакенный фонарь.

– Пошли!

Ну, пошли, так пошли. Уж не знаю, что он хотел там увидеть.

Дом Миры был в полной темноте – ни огонька.

– Я так и знал, – сказал Стас и пнул калитку. Она безвольно распахнулась, душераздирающе заскрипев петлями. – Пошли!

Он шагнул первым.

– Эй, ты куда?

– Идем, идем.

Мы дошли до дома, он посветил… твою ж мать! Стекла в окнах – выбиты. Толкнул дверь в дом, посветил фонариком – запустение, рухлядь, мусор.

– Здесь не живет никто, – пояснил Стас, – отселили, говорю же, затопление.

Я стоял и как дурак хлопал глазами. Точно же помню… куры кудахтали, собаки лаяли… свет в окнах горел. Куда всё делось?

Я позвал Еву. Раз, другой, третий – молчание в ответ. Не хочет общаться? Ну и соратница мне досталась – ноль внимания, фунт презрения!

А если бы меня сейчас, того, утопили бы в этой луже?

– Кир!

Рыжий котяра нарисовался в тот же миг.

– Да, босс!

– Что сейчас было? Кто такая Мира? Откуда она знает мое имя?

– Не ведаю, шеф! Не по моему ведомству.

– Ага! Значит, что-то все-таки знаешь? Не по твоему́, а по чьему?

Кот сконфуженно мявкнул, сел на хвост, по-человечески развел лапками.

– Ну, предположить хотя бы можешь? – не унимался я.

– Предположить могу, – согласился тот.

– Ну давай же уже, не тяни себя за хвост!

– Должно быть, Евины дружки шалят.

– Откуда у неё здесь дружки? С чего ты взял?

– Иначе, она бы вмешалась.

– А может её того, ликвидировали… что-то она не отзывается…

Кот хихикнул укоризненно.

– Нельзя ликвидировать то, что находится в состоянии суперпозиции: одновременно – есть и одновременно – нет.

– Ничего не понимаю.

– И не надо, – легко согласился Кир, – живи босс, как жил. Придет время, что-нибудь, да поймешь. «Воображение важнее знаний». Знаешь, кто это сказал? Эйнштейн, между прочим.

И он растворился в воздухе, как обычно по частям, оставив напоследок зубастую улыбку.

– Эй ты чего?! – Стас пощелкал пальцами у меня перед носом.

– Чего?

– Стоишь в пустоту пялишься, как одеревенел.

– Одеревенеешь тут… пошли Стас, домой.

Дома мы выпили по кружке домашнего айвового вина, вяло о чем-то поговорили и отправились спать. Завтра на рыбалку – рано вставать.

* * *

Проснулся я на удивление легко. Только-только стало светать, но хозяева уже встали и ходили по дому туда-сюда, громко переговариваясь и топая ногами, как слоны в прериях. В стареньком приемнике играл дивный иранский джаз, наводя на хорошие мысли.

Споро позавтракали остатками вчерашнего пира, запив их минералкой из холодильника. За воротами просигналил председательский «газик», и мы отправились на рыбалку.

Вдоль дороги тянулись чинары, кипарисы, чайные поля. Красота!

* * *

Сразу надо сказать: непосредственно в рыбной ловле моё участие не предполагалось. Она осуществлялась промышленным способом. Мы тут были, как бы на экскурсии, с последующим вкушением её плодов.

Сели в баркас и отчалили. Пейзаж сдвинулся с мертвой точки и медленно поплыл вдоль борта.

Ветра практически не было.

Негромко тарахтел мотор, толкая нашу старую посудину по ровной до самого горизонта серо-зеленой воде, упиравшейся в розовеющее небо.

Рыбаки негромко переговаривались между собой по-азербайджански, вода шуршала под днищем, орали чайки чуя поживу. Мы со Стасом удобно развалились на пропавших рыбой сетях. Берег убегал все дальше, а с ним поселок и одинокая пограничная вышка.

Солнце выскочило из моря, как поплавок, и вишневым диском повисло над горизонтом, сделав край моря багряным.

Шли мы так часа два. День между тем, разгорелся, стало жарить уже вовсю. Раздевшись, мы со Стасом остались в плавках. Рыбаки поглядывали на нас с усмешкой – штафирки сухопутные, пассажиры, что с них взять. Время от времени кто-нибудь из них вставал и мерил глубину шестом в местах особенно мелких.

* * *

Кефаль в Ленкорани ловят с лодок, как и сотни лет назад. Проверенные веками приемы, отлично подходят к местным условиям.

Море тут мелкое. Такое мелкое, что и в добром десятке километров от берега можно стоять в воде не рискуя утонуть – глубина меньше двух метров.

Наконец, мы достигли места лова. Морскую гладь бороздили десятки других лодок.

Один из наших рыбаков, как был в одежде, спрыгнул в воду, и с другой лодки нашей бригады ему протянули шест с привязанной сетью – гигантским зеленым шлейфом шириною не больше метра при многометровой длине. Рыбак воткнул шест в илистое дно и забрался обратно на борт.

Вторая лодка, стравливая сеть в воду, стала неторопливо описывать на веслах широкую, метров двести, подкову. После этого с раскрытой стороны подковы стала шнырять взад-вперед третья лодка. Те, кто были в ней, колотили по бортам и по воде досками и чем попало, запугивая кефаль в помеченную поплавками ловушку.

Стас объяснил мне что, заслышав такой адский концерт, рыба пугается и, оставляя на поверхности выпуклый след, темной тенью несется к сети.

Вторая лодка, меж тем, двигаясь по концентрической окружности, все плотнее замыкала кольцо и наконец, добралась до нашего баркаса. Сеть с запутавшейся в ней кефалью стали помаленьку подтягивать и выбирать.

Мокрую сеть укладывали в одно отделение лодки, вынутую рыбу – в другое, белое кольцо поплавков делалось все уже…

Вся операция заняла часа полтора, и финал ее был сказочен.

Застиранное голубое небо, туго натянутое над головой, жжется раскаленной серебряной монеткой солнце.

Контрастируют выбеленные водой деревянные лодки и черные лица рыбаков. Ритмичные движения загорелых рук, вытягивающих сеть и выбирающих из нее улов. На дне баркаса уже порядочно рыбы.

Скоро совсем сузился круг поплавков. Кефаль, почуяв гибель, делала гигантские прыжки, бросаясь от края к краю. Порой, особо крупным и энергичным рыбинам удавалось перепрыгнуть белую цепочку и оказаться на воле, их пенистые торпедные следы веером разбегались от лодки.

Кольцо плена становилось всё меньше, меньше. Все… Нет!

Тут-то и случилось самое фантастическое зрелище!

Вода буквально вскипела, как если бы в сети попал бешено вращающийся пароходный винт. Море вокруг лодок вспучилось, синим и красным сверкали среди белой пены рыбьи спины и плавники, брызги фонтанами взлетали вверх, мутные потоки воды заливали лодку, и… и – все!

Грузная, трепещущая, переполненная рыбой сеть оторвалась от поверхности моря – и пленницы лишившись родной стихии, разом потеряли силу. Они струились в лодку, живой несметной грудой покрывая то, что по наивности я уже считал уловом.

Те дурочки были, в сети запутались, – смеясь, объяснили рыбаки.

Глава 7

На обратном пути – чего зря время терять – принялись готовить уху прямо в лодке.

Наши рыбаки почистили пару крупных рыбин.

Появились откуда-то примус, кастрюля, бутыль с пресной водой, лук, чеснок, разные приправы, мешочек крупы и баночка с солью, хлеб и прочая зелень-мелень и помидоры-мумидоры. А заодно – небольшой арбуз, который тут же был почикан и съеден.

Шипел примус, уха булькала в большой закопчённой кастрюле на баке нашего баркаса, придерживаемая одним из рыбаков. Солнце карабкалось к зениту. Лодки бригады ползли себе рядом, справа и слева и как только уха сварилась, пришвартовались к обоим бортам, и люди перебрались к нам.

Мы со Стасом обозначили свое участие, припасенной заранее, парой бутылок водки. Бригадир для виду построжился, мол, в море не пьют. Но потом махнул рукой. На море штиль, берег рядом, да и чего тут пить – две бутылки на столько-то рыл. Так, символически для аромата.

Уха удалась на славу. Пахучая, наваристая и нажористая! Никогда раньше такой не ел.

Уже потом, я узнал, что рыбачили мы, оказывается в заповеднике. То есть занимались откровенным браконьерством.

***

Тут, вообще, интересное дело: главный зимовальный заповедник СССР существует лишь на бумаге. Но это я понял позже, а пока Стас уговорил отца выделить нам «козлик» с шофером Резо, чтоб этим же вечером вернуться обратно в Ленкорань. Я надеялся успеть на одиннадцатичасовой поезд в Баку.

В Ленкорани делать больше нечего, хоть Стас и упрашивал остаться на недельку (я нехило башлял), но история с Мирой не выходила из головы, плюс Ева, за всё мое прибывание в Ленкорани не выходила на связь.

На обратном пути решили заглянуть на экскурсию в музей этого самого всесоюзного заповедника.

Мимо ракушечных дюн, покрытых дикобразником, мимо рыбацких поселков, спрятанных в вечной зелени сосен, олеандров и лавров, дорога лежала в заповедник.

– Директора нету, – сказал начальник охраны заповедника Саид Абдурахманов. – В командировке директор.

Мы выставили две бутылки коньяка и взгляд янычара смягчился.

– Сейчас позову Сейфуллаха.

Научный сотрудник заповедника Сейфуллах Махаметдинов, с воодушевлением глянул на коньяк и повел нас показывать свое хозяйство.

Признаться, я был несколько удивлен. Даже сказал бы – я худею дорогие товарищи. В научном музее крупнейшего заповедника стояли скелетики нескольких птиц – эндемиков, лежал грустный каспийский тюлень, траченный мышами, да висела над дверью плешивая, жалкая морда подсвинка. Ещё стояло на шкафу встревоженное чучело совки – якобы, помогает от мышей (видимо, не очень), в углу скрипучий старый диван и окопная печка.

На этом осмотр закончился. Больше смотреть было нечего, ну, разве лишь гнездо деревенской ласточки, свитое над окном в коридоре, на давно пережженных электрических пробках.

Мы сели на колченогих табуретках за древний стол и открыли коньяк.

Саид выставил копченую утку и вездесущие помидоры.

* * *

– Нету таксидермиста, – сказал научный сотрудник Махаметдинов, после первого возлияния. – Специалист по чучелам к нам не едет: нету, понимаешь, условий.

– А кинофотоматериал? – поинтересовался Стас.

– Это пожалуйста!

Кино-фото нам дали. Показали несколько снимков заката в заповеднике. Такого заката, что нигде не увидишь. А затем пояснили, что этим материал и исчерпан. Личный фотоаппарат сломался, а казенного нет. На балансе, правда, числится какая-то техника, но сами понимаете её состояние.

– Почему рыбхоз внутри заповедника? – задал нам риторический вопрос Сейфуллах, после окончания первой бутылки. – почему нутриевый комбинат внутри заповедника? – потом, стоя с рукой, направленной в потолок, как Циолковский, он цитировал нам «Закон о заповедниках СССР»:

– «Территория навечно изымается из хозяйственного пользования», – и показал вдруг за окно – Слушайте! Слышите? Бьют дуплетами! Сукины дети, шайтаны! Там, в камышах, на лодках с моторами сидят вольнонаемники Центросоюза. Их направляет туда комбинат – ловить нутрий на шкурки, и против комбината нет никакого закона. «Навечно изымается» – где же? – обличал научный сотрудник. – Каждое утро в море, под берегом, десятки колхозных баркасов и шаланд! А в шестьдесят восьмом их было столько, что все лебеди и фламинго, вытесненные лодками с большого залива, погибли! Вы представляете? И весь этот организованный бардак – грабеж моря, невиданный по размаху, он за давностью лет, стал уже практически законным.

Мы со Стасом виновато переглянулись – выходит мы стали соучастниками грабежа. На душе было неприятно. Коньяк допивать не стали, откланялись, сославшись на спешку.

* * *

– Пойдем в чайхану, – предложил Стас, – посидим до отъезда.

Я согласился, и мы двинулись на вокзал. Вокзальная чайхана закрывалась последней в городе, потому что на вокзале вечером всегда было многолюдно. Весь праздношатающийся по городу люд подтягивался туда, чтобы проводить поезд до Баку и уже после этого со спокойной душой и выполненным долгом отправиться спать.

Чайхана была переполнена, мы с трудом отыскали два свободных места. Сразу же подлетел подавальщик с маленьким чайником и двумя стаканчиками. Треснувший чайник был бережливо стянут проволокой.

Стас наполнил стаканы чаем. Отпил и украдкой протянул мне чекушку коньяка, огляделся.

– Интересно, – сказал он, – у этих людей забот-хлопот нету что ли, чего они здесь торчат в такое позднее время?

– Ну, ты же тоже торчишь здесь, – заметил я, от души хлебнув коньяк, – а чем они хуже тебя…

– Я только неделю с армейки откинулся, – резонно возразил Стас, – я – другое дело, не будь тебя уже бы дрых давно дома.

Из-за близости моря на вокзале было довольно свежо, порывами налетал ветер, унося запах мазута, идущего от железнодорожных путей.

Столики были вынесены прямо на улицу – в это время года в помещении сидеть невозможно из-за близости огромного, горячего самовара, тускло отсвечивающего медными боками. Чайханщик, лупил полотенцем по трубе для лучшей тяги. Не знаю, как это могло помочь, но ему виднее.

Поезд из Астары, конечной точки маршрута, прибывал в Ленкорань в одиннадцать вечера. Завтра рано утром уже буду в Баку.

Мы допили коньяк. Я поинтересовался у Стаса, как у него дела с Аллой и услышал грустную историю, что девушка с матерью, через неделю уезжают на весь остаток лета в Рязань, к родственникам и появится только в начале сентября. Я посочувствовал, но заметил, что опять же, еще неделя есть и за нее можно многое успеть. При этом скабрезно подмигнул, подразумевая, что имелось в виду под «многим».

Тут и поезд прибыл. Мы со Стасом сердечно распрощались. Дежурных слов про «звони-пиши» говорить не стали, понимая, что скорей всего никогда больше не встретимся.

Я показал билет усатому проводнику (на Азербайджанской «железке», проводниками сплошь мужики) и прошел в свой плацкарт. Купейных мест в составе не было. Да ночь покемарить можно и в плацкарте, тем более вагон полупустой.

Проводник принес постель и чай. Странно, но в Азербайджане даже в поезде подают хороший, ароматный чай, не заправленный содой для экономии заварки.

Встал я сегодня ни свет, ни заря, день был богат на события, да еще и коньяк этот. В общем не успел склонить голову на подушку, как тут же уснул, будто в омут провалился.

Спал я без снов и проснулся внезапно, словно кто-то меня позвал.

Открыл глаза и сперва ничего не понял. Темно, стучат колеса, а на месте напротив, кто-то сидит и смотрит на меня. Вернее, в полумраке не видно, что смотрит, но я это чувствую.

Рывком сел.

Тонкая фигурка напротив. Поставила локти на столик, скрестила пальцы и положила на них подбородок. Я узнаю слегка раскосые глаза и короткое каре.

– Мира? Как ты здесь оказалась?

– Взяла и оказалась… купила билет и села на поезд.

– Случайно?

– Случайно, – кивнула она.

– Врешь?

– Вру… не покупала билета, просто села.

– Я не про это!

– А про что? – по-детски удивилась девушка.

– Зачем ты меня обманываешь? Там… про дом свой, наврала…

– А чем ты такой особенный, что тебя нельзя обманывать?

Вопрос подкупал своей наивной циничностью.

– Хорошо, спрошу иначе. Что тебе от меня надо?

– Мне, от тебя? Ты же хотел со мной увидеться, вот я и пришла. А касаемо дома… нечего было в сыщика играть. Кто просил возвращаться? Разрушил прекрасную легенду.

– Я еще и виноват? Кто ты такая? Откуда знаешь мое имя?

– Видишь Феликс, – она выразительно подняла указательный пальчик, – ты сам врешь на каждом шагу. Гораздо важней вопрос: кто ты такой и что тебе здесь надо?..

* * *

Я открыл глаза и рывком сел. Один в плацкарте.

– Что это было? Сон?

Близилось утро. Поезд на всех парах подходил к Баку, уже сверкали гроздья огней большого города, раскинувшегося широко, насколько хватал глаз, а гаснувшие звезды будто с завистью и грустью мигали из глубин светлеющего небосвода.

Войдя в городскую черту, поезд дернулся и, словно теряя силы, замедлил ход. Впереди все яснее вырисовывались очертания больших городских зданий. Навстречу промчались ярко освещенные вагоны электрички.

Пассажиры в вагоне засуетились, загалдели: стали стаскивали вещи с полок, готовясь к выходу.

Вот и Вокзал. Пользуясь отсутствием багажа, я протиснулся в первые ряды сходящих. Едва поезд остановился, а проводник опустил лесенку, я выскочил на пустой утренний перрон и отойдя в сторонку принялся наблюдать, прохаживаясь взад-вперед. Поезд небольшой, все видно.

Людские ручейки вытекали из вагонов, пока наконец не иссякли. Я разочарованно побродил по перрону.

Облом. Миры нигде не было видно.

Всё-таки ты мне приснилась, девочка-мечта?

Ладно, пора устраивать жизнь дальше.

Вообще-то я собирался звонить Багирову, даром что ли лечил их женскую половину. Обещал содействовать – изволь.

Одна загвоздка – больно рано – шестой час утра. Надо было как-то убить время.

Через парк Ильича я направился в сторону Сабучинского вокзала. Там работала закусочная, где я заказал две порции горячих сосисок и пива, расплатился.

Покушав, отправился в зал ожидания, где устроился на свободной лавочке и закемарил, прижав к груди планшет.

Когда проснулся, на вокзальных часах было семь. Продрав глаза и сбегав в сортир, оккупировал телефонную будку.

К телефону подошла Галина Петровна. Узнав, кто звонит, возликовала.

По её словам, и Аббас Мамедович справлялся, как я там, и Лолочка вернулась и места себе не находит, да и сама Галина Петровна очень интересуется моей судьбой и переживает.

Я справился о её здоровье, и узнав, что все наичудесно, вкратце принялся было рассказывать о своих похождениях, но ей не дали говорить. Лейла выхватила у матери трубку.

– Как тебе не стыдно? – упрекала она. – Сутки подождать не мог? Я бы с удовольствием съездила с тобой в Ленкорань, давно хотела там побывать. Папа? Да что папа? А, папочка…

Трубку взял глава семьи. Я вкратце описал проблему: где-то бы поселиться… в гостиницы, наверное, просто так не устроишься…

Аббас Мамедович велел ждать десять минут, после чего трубку опять перехватила Лола.