Читать «Мины на снегу (Пеший камикадзе. Книга первая)» — Захарий Калашников онлайн
Страница 10 из 25
– А что? Это можно! – улыбнулся Котов.
– Как дал бы! – замахнулся Бис на бойца, от чего ефрейтор с шумом свалился со стула на пол. – Что вы за люди такие, лишь бы не служить?
– Товарищ старший лейтенант, я же пошутил.
– Ладно тебе, Котов, – отхлебнул Егор чаю, – я это тоже в шутку… Пойду спать.
– Идите, товарищ старший лейтенант. Спокойной ночи!
– Взаимности не жди, Котов. Бдительного тебе дежурства, – улёгся Бис.
– Спасибо, товарищ старший лейтенант.
В постели Егор затих, заломив руки за голову. В такие минуты он часто грезил о молодой жене. О сладких любовных чувствах. Правда воспоминания о них затмевала память о днях, предшествующих горькой разлуке.
– Я нe xoчy, чтoбы ты yeзжaл. Moжeт, oткaжeшьcя? – Катя заговорила об этом сразу, как только подошёл срок собираться. Говорила тиxo, знaя каким будет oтвeт.
– Я офицер, Катя, и командир. Я не могу отказаться, – сказал Егор. – Ты же знаешь, в какой я служу бригаде? Я не в восторге от того, что надо ехать чёрт–те куда… многие не в восторге, – откровенно врал Егор супруге, зная настроение офицеров спецназовцев, – но отказаться ехать, Катя, означает навлечь на себя позор! Придётся переводиться в другую воинскую часть.
– Я согласна! – без раздумий согласилась Катя. – Согласна на перевод.
– Но я не согласен, – парировал Егор. – И это не выход. В какой части нужен отказник, если отовсюду посылают в Чечню?
– Но ты же воевал в Дагестане и штурмовал Грозный? Ты уже доказал, что не отказник и не трус?
– Это ничего не будет значить, если отказаться сейчас. Ecли вce oткaжyтcя exaть, ктo бyдeт вoeвaть?
– Те, кoмy этo нpaвитcя…
Егор виноватыми глазами посмотрел на жену: он любил её, для него были невыносимы её страдания, но он был уверен, что находится там, где должен быть, где у мужчин есть их дело.
Подобные рaзгoвopы никогда не заканчивались чем–то определённым и для Егора были сравнимы с хождением по минному полю. Их тяжecть, как и тяжесть пpeдcтoящeй paзлyки, дaвилa нa нepвы обоих, но прервать разговор означало обидеть жену равнодушием, на которое он нe peшалcя.
– Отправку не перенесли? – спросила она.
– Нет.
– Выходит, выезд послезавтра?
– Выходит, так, – согласился Егор.
На другой день всё повторялось.
– Как я справлюсь одна? В чужом городе. Матвей такой маленький. Тебя не будет три месяца. Я уже нe нахожу себе места.
– Ты справишься, – Егор поцеловал Катю в губы. – Я люблю тебя.
Из глаз жены текли слезы.
– Всё будет хорошо, – старался он успокоить жену.
– Откуда тебе знать? – всхлипывала она на его груди. – Там убивают. Многие оттуда не вернулись.
– Пожалуйста, прекрати, слышишь? – чувствовал, что сам готов расплакаться.
В последний вечер она замолчала. А на утро снова плакала и обнимала его сзади за плечи пока он собирал сумку. Он убеждал её, что всё будет в порядке. Она кивала и делала вид, что слышит. Он уговаривал её не плакать. Она закатывала красные от слёз глаза, стараясь не разрыдаться ему в лицо, и так до самой двери. Так и стояла перед его глазами эта проклятущая деревянная дверь съёмной однушки, обтянутая коричневым дерматином, из-за которой, когда за ним закрылась дверь, по подъезду разносились уже не в силах сдерживать горькие Катины рыдания. Каждый вечер Егор засыпал с этой горечью.
Незадолго до того, как дежурный по роте потрепал Биса за плечо, приснилось ему будто взбирался он по той самой 'лестнице' в виде длинного луча света исходящего сквозь кучевые облака, что видел днём у Дома печати. Но не плыл в светящемся потоке, а яростно, цепляясь руками, карабкался по нему, будто по канату с обмочаленным концом, свисающим с большой высоты. Он почти взобрался на самый верх, но чья-то невидимая рука потянула его за плечо назад. Канат стал ускользать сквозь пальцы, а он падать. От прикосновения дежурного старший лейтенант вздрогнул, растопырил испуганные глаза, разглядел в утренней мгле знакомое лицо ефрейтора, спустил ноги с кровати и, уперев локти в колени, запустил пальцы в копну тёмных взъерошенных волос, медленно приходя в себя. Так же медленно приходили в себя регионы необъятной страны, где праздновать Новый год на широкую ногу ничто не мешало, где за год война в Чечне всем уже надоела и отошла на задний план. Конечно, кроме тех, у кого здесь оставались дорогие им люди. В Грозном, где Новый год много лет естественным образом ассоциировался с первым штурмом города, после второго такого для многих был не более чем датой в календаре, вслед за которой перемен к лучшему уже не ждали. Для многих дни проходили буднично и однообразно. Даже для Егора утро четвёртого января ничем не отличалось от третьего или второго. На городских улицах всё было обычным. Те же дороги. Та же дымка над землёй. То же низкое небо. Но часам к семи стало проясняться. На хмуром небе появились просветы голубого свода. Земля подсохла и идти уже было куда веселее. А после сковороды яиц и горячего чёрного кофе на заставе Султанова жизнь и вовсе показалась прекрасной. Бис вынул из кармана разгрузки карту и развернул.
– Где взял? – спросил Крутий.
– В штабе.
– А эти данные?
– Из донесений.
– Это всё подрывы по Грозному?
– Только те, которые попали в сводку оперштаба Группировки за истекший месяц.
– А наши подрывы есть?
– Обязательно.
– И что ты делаешь с ними?
– Анализирую.
– Для чего?
– Боевики, подрывающие в этом и этом районах, – ткнул он пальцем в карту, – должны проживать где-то рядом. – Захлопнув карту перед носом Юры, Егор свернул её по существовавшим заломам и складкам и убрал обратно.
– А я уже решил, что ты на карте гадаешь? – улыбнулся Крутий добрыми глазами.
– К сожалению нет, не гадаю, не умею. Собираю информацию, копаюсь в обстоятельствах чужих подрывов, разгадываю головоломку идеального алгоритма действий по обнаружению и обезвреживанию фугасов.
– Наблюдаешь за обстановкой, значит, – сказал Руслан. – Хорошее дело.
– Вроде того. Как синоптик слежу куда дует ветер, – улыбнулся Егор.
– Буду называть тебя синоптиком минной обстановки, – ласково сказал Крутий.
– Иди ты… – отмахнулся Бис, поднял голову и во всеуслышание скомандовал. – По машинам!
Поблагодарив Султанова за завтрак, ребята направились к технике, где бойцы занимали места на броне.
– Ну, и куда уселись? – спросил Егор, подойдя ближе. – Живо под броню! – приказал он.
Те неохотно спешились.
– А что так медленно?
– Давай, шустрее, – продублировал команду командира сержант Никулушкин.
Сапёры стали активно протискиваться в чрево БТРа.
– Так–то лучше! И не надо так смотреть, иначе в место отдыха по возвращению будем тренироваться делать это на время.
За истекший месяц львиная доля потерь среди военнослужащих Группировки без преувеличения была связана с подрывом личного состава на фугасах, который передвигался на технике, находясь сверху, а не внутри. Конечно, происходило это по вине командиров, многие из которых утверждали, что передвигаться 'на броне' для человека безопаснее, чем под ней. Почему они так решили – этот вопрос был к ним. Тестов на уязвимость брони БТРа никто из них, конечно же, не проводил. Известно было, что она не пробивалась из обычного автомата с пулями со стальным сердечником, но на практике бронебойными патронами можно было прошить боковую броню, заднюю и верхнюю часть лба с расстояния двести пятьдесят метров насквозь, а люки – обычной пулей – с расстояния и того меньше. Говорить о возможностях крупнокалиберных пулемётов, таких как пулемёт Дегтярёва-Шпагина и вовсе не приходилось. Вот только в случае с ДШК – пойди его ещё найди. А про снайперку разговоры шли откровенные и частые, будто кто–то стал случайным свидетелем или лично это проверил. Однако дело было не в стрелковом оружии, потому что если бы бои ограничивались только стрельбой из автоматов, никто никогда не покинул бы жилых отсеков БТРа. И если предположить, что у противника оказалась крупнокалиберная винтовка и бронебойные патроны, из которой он наверняка пробьёт броню быстрой и мобильной амфибии, он с высокой вероятностью поразит солдата, сидящего 'на броне', чем того, кто внутри. Ведь во втором случае ему даже не видно, где сидит боец и сидит ли вообще. По факту противник использовал гранатометы и их аналоги, которые не оставляли шанса ни экипажу, ни десанту в отделении. Правда и это было не единственной проблемой. Мины и фугасы ещё серьёзнее отягощали и без того опасную ситуацию, предлагая два варианта развития. Первый вариант, – в БТР с десантом внутри попадает выстрел РПГ или тот наезжает на мину, – внутри никто не спасается. Второй, – в той же ситуации, но десант 'на броне', – те, кто сверху кувыркаясь, летят с неё, но в целом большинство остаются живы. Но, как ни полагай, многое зависело от целого ряда условий: дистанции с которой вёлся огонь, типа боеприпасов, угла выстрела и ещё миллиона факторов для стрелкового оружия. Для мин и фугасов: момент движения, скорость транспортного средства, способность брони поглощать ударную волну, точность и сметливости подрывника, мощность взрывного устройства и количество поражающих элементов. Споров было много, как и суждений. Вот и приходилось младшим командирам под давлением солдат вестись на вроде бы вполне разумные и очевидные доводы, принимая порой непростое для себя решение. Впрочем для Биса выбор был очевидным – броня БТРа какая–никакая защита. И подобного права выбора он не позволял бойцам даже в исключительных условиях. Да и споры об этом пресекал очень быстро. Если были малейшие сомнения или опасения в безопасности такого нахождения, он в ту же минуту загонял всех 'под 'броню', разве что себе позволяя находиться сверху втайне рассчитывая, что противник не станет подрывать его одного.
– Давай к 'девятке', – указал Егор водителю следующую точку маршрута.
Две бронемашины стремглав пронеслись по Хмельницкого и, не сбавляя скорости, свернули на Маяковского. Сразу за рынком Бис прильнул к водительскому люку, выжидая момент:
– За автомойкой – стоп колёса, – приказал он.
Командирские часы показывали ровно восемь.
Очередную точку высадки – за рынком, напротив автомойки по правой стороне – Бис указал на пятьдесят метров дальше. Такой приём он использовал часто, дабы избежать ловушки, в которую мог угодить дозор, останавливаясь в одном и том же месте. Это могла быть организованная засада или подрыв на фугасе бронемашины и личного состава в момент десантирования. Но взрыв, который застиг БТР в следующую секунду, прогремел в тот момент, когда первая бронемашина мгновение назад проскочила место подрыва, а вторая – ещё не достигла его. Однако взрыв оказался такой силы, что заднюю часть бронетехники свезло на встречную полосу дороги. Сидевшего сверху Егора окатило рыже–огненной вспышкой и добротной дробью камней и осколков. Невидимой исполинской силой офицера швырнуло на нос машины, где он с трудом удержался в последнюю секунду успев ухватиться за рукоять крышки люка. В это же время Бис заметил вторую бронемашину дозора. Решив проскочить задымленный участок, водитель втоптал педаль газа в пол, выскочил из раскатистых клубов чёрного дыма и коричневой пыли и, кренясь вправо, на полном ходу врезался в раскоряченный на полдороги БТР сапёров. Егора как тряпичную куклу швырнуло на башню и в один миг стало темно.
Прошло какое–то время прежде чем улеглась пыль, рассеялся дым и прорисовались очертания улицы и дороги, на которой застыли БТРы. Они стояли недалеко друг от друга: первый, от столкновения скатился в неглубокий кювет, уткнувшись в тонкое дерево и дымил едким паром; второй – заглох на проезжей части. Бойцы групп прикрытия и инженерной разведки развернувшись в боевой порядок отражали нападение, и только никем незамеченный в пылу атаки офицер лежал у обочины, раскинув руки.
Егор с трудом разлепил веки, первым увидев грязное небо, в которое глядел одним глазом. Вязаная шапка, сбилась на сторону и закрыла другой глаз, смотревший в темноту. Тело было ватным, голова неподъёмной. Приложив недюжинную силу, он поднял перед собой руку и внимательно осмотрел её словно видел сейчас впервые. Действие доставило боль в шейном отделе позвоночника. Неподвижные седые облака вдруг быстрее пули поплыли по небу, вызвав прилив отвратительной тошноты. Старший лейтенант крепко зажмурился, разглядев плавное кружение белолобых светлячков во тьме прикрытых глаз. Это было невероятное по красоте зрелище, но длинная автоматная очередь, которую офицер ощутил внутри себя как клокотание воды в кипящем чайнике, выхватила его из тьмы. Егор растопырил во всю величину глаза, но оглядеться не сумел. Над головой снова прозвучала близкая стрельба, выбиваясь из неуловимого хаоса грохочущей вокруг перестрелки.
– Японский механизм! – напрягся он. – Заклинило?! – возмущённый, он пытался шевелить бесчувственными конечностями, как опрокинутый кверху лапками жук. Он безрезультатно вращал непослушными руками и ногами, пытаясь подняться, тянул голову, а затем неожиданно его правый глаз заволокло жёлтой мутью и ледяная вода хлынула в нос. – Что это? Что за фигня? – не понимая, что ему лучше не двигаться, он ошалело отпрянул назад, как глупый старый одёр, коснувшийся электрического ограждения выпаса. Пребывая на земле, он никак не мог сообразить, что его голова находилась в ледяной луже. Упади Егор лицом вниз наверняка захлебнулся бы в ней так и не придя в чувства. Он мучительно повалился набок, подбирая под себя непослушные колени, оказавшись лицом в воде. Собственное тело не слушалось. Пришлось задержать дыхание и погрузится под воду, но воздуха для того, чтобы бороться с острой болью и успеть подняться на ноги не хватило. Егор подавился водой, закашлялся, выплёвывая последние капли и повалился навзничь. Только со второго раза он оказался на четвереньках, но и здесь его постигла неудача, он упал, мятежная земля ни пяди не хотела уступать и утекла из-под слабых ног. – Где моя рация, чёрт побери? – обшарил он себя на холодной земле.
На зубах что–то мешало, щепка или леска, или что–то похуже, похожее на рыбью кость. Он сплюнул, но лишь сильнее разодрал язык. Из открытого рта потекла алая кровь.
– Гвоздь, что ли? – первое, что пришло Бису в голову. – Нет, не он. Но это металл… Заноза? – инородный предмет неприятно захрустел на зубах. – Осколок, блин? Или стружка? – нащупал он языком.
Ей оказалась стальная лучина, вонзённая Егору в щеку и крепко впившаяся рваными кромками в плоть.
– Чертова железяка! – скрежетнул он зубами, нащупал тонкое тело осколка и, изловчившись непослушными пальцами, вытянул его из щеки. – Вот же, дрянь! Сука! – сплюнул он кровью, осмотрел отколовшийся кусок фугаса, едва его не убивший, и за ненадобностью отбросил в сторону.
Снова оказавшись на четвереньках Бис успел заметить разбегающимися глазами промелькнувшие мимо солдатские берцы, выросшие до размеров размытой фигуры, переметнувшейся через дорогу. Во что бы то ни стало требовалось подняться на ноги, но там наверху его мотало из стороны в сторону как тонкую рябину, а внизу поглощал зыбкий и неустойчивый мир, в котором вязли пальцы и казалось вот-вот перевернётся вверх дном и накроет с головой. Резкий прилив тошноты и рвоты задушил с новой силой, в результате на земле оказалась недавно съеденная яичница.
– Где моя рация? – Егор под действием самых низменных инстинктов и чувств, некрепко стоя даже на четвереньках отправился на поиски мобильных средств связи, перебирая по земле заплетающимися руками и такими же ватными ногами.
Сапёры и бойцы прикрытия во главе с прапорщиком Крутием последовали за противником в глубину частного сектора, откуда совсем недавно припомнил Бис, – буквально вчера вспомнил он наконец, – прилетела граната ручного противотанкового гранатомёта.
– Стойте, какого чёрта вы делаете? – что было сил прокричал Егор им вслед, но в действительности его жалкие слова прозвучали невнятным набором звуков, во время извержения которых на губах пузырилась кровь.
Заметив врезавшийся в него БТР и копошащегося в люке водителя, Егор зловеще улыбнулся, насилу поднялся, с трудом удерживая равновесие, и поплёлся к технике, а поравнявшись, пошатнулся будто его остановил кто ладонью в грудь и спустя мгновение рухнул без чувств.
– Товарищ старший?.. – выглянул водитель с перебитым носом, потеряв из виду минного офицера, секунду назад направлявшегося к нему. – Товарищ лейтенант?
Не в первый раз лёжа на земле Бис странно вздрогнул, пошевелив развалившимися по сторонам непослушными ногами как если бы его ударило высоким напряжением или невидимой молнией и вытянул руку вверх.
– Убью, суку! – прохрипел он.
Водитель приосанился и пропал в створе. Только этого ему не хватало, подумал он. Он и так едва не убился, потому что наблюдая за дорогой поверх смотрового бронеокна, в момент аварии разбил лицо о кромку посадочного люка и сейчас на переносице его зияла глубокая кровоточащая рана как от удара горской сабли. Некоторое время старший лейтенант ничего не делал, сидел на земле, смотрел на свои руки, не в силах удержать в привычном положении головы, затем снова попытался подняться. Так и воевал битых пять минут с равновесием. Но уличить старлея в слабости было нельзя. В конце концов поднявшись, он забрался на броню, обогнул безмолвный и холодный ствол башенного пулемёта, почему-то направленного в противоположную от происходящего сражения сторону, снова сплюнул кровью на землю, тяжело склонился над водительским люком, ухватившись для устойчивости одной рукой за край и богатырски замахнулся другой, чтобы ударить солдата в лицо, но тот неожиданно отступил, опрокинув спинку кресла назад, тем самым провалив низкоскоростной и неловкий выпад офицера, в результате которого Бис неудачно ударился головой о броню, снова впав в обморок, вися в открытом проёме.
Всё последующее Бис запомнил фрагментами изредка открывая воспалённые глаза: жилое пространство водителя–механика, жаркие места десантного отсека, холодный простор в ногах наводчика спаренных пулемётов, узкое пространство командирского места и наконец белый свет в конце тоннеля, льющийся в открытый люк, который Егор принял за ослепительный свет среди кучевых облаков. Запомнил и этих мятежных чертей, чумазых, облитых райским светом, что затащили его сюда, но на границе сознания Егору было всё равно до происходящего.
Старший прапорщик Крутий приняв командование дозором, эвакуировал раненного офицера в медицинский пункт бригады, где Егора внимательно осмотрели и обработали кровоточащие раны. По жалобе на боль в шее методом пальпации обнаружили незначительные функциональные отклонения и диагностировали сотрясение головного мозга, не распознав подвывих шейного отдела позвоночника, что позволяло сделать исключительно рентгенологическое исследование. Разглядеть подвывих атланта, который часто оставался нераспознанным, можно было только на функциональных снимках в четырёх стандартных проекциях, обязательно в боковой – со сгибанием и разгибанием головы и прямой – через открытый рот. Но Егор от госпитализации наотрез отказался и от стационара тоже. Шею офицера заковали в жёсткий бандаж и отпустили в расположение роты. На долечивание. В качестве терапии в оба кармана напихали блистеры с разноцветными таблетками и наказали порядок приема, предупредив о неукоснительном выполнении всех назначений, напомнив, что спасение раненного, дело рук самого раненного. Правда на уколы обещали направлять медицинскую сестру три раза в день – утром, в обед и вечером. По причине отсутствия в полевом медпункте части необходимых средств диагностики, отказа раненного от госпитализации вследствие как казалось на первый взгляд несерьёзности травм и последствий подрыва, которые несомненно меркли на фоне тех, что порой случались, Егора доставили в расположение роты и уложили в постель. Ранения вроде сотрясения головного мозга, акустических травм и травм позвоночника, контузии тела или его обширных участков и внутренних органов нередко игнорировались и самими больными, несмотря на наблюдавшийся при таких травмах накопительный эффект, приводивший к серьёзным последствиям в более поздний период, в будущем, но заглядывать в будущее на войне или гадать было не принято. Война всегда была местом, где происходило полное игнорирование всего, где подобные заболевания переносили на ногах, сопровождая словами: 'Это спецназ, детка!' и 'Бегом, марш!' километров эдак на двенадцать, словно в спецназе наперекор школе учили считать с этой цифры и выживать после этой изнурительной дистанции, с которой всё только начиналось.
До ужина Бис безмятежно проспал на обезболивающих, а когда их действие угасло, очнулся от острой боли в шее, которую растревожил в беспамятстве, переворачиваясь со спины набок.
Отказавшись от ужина Егор остался в постели и одиночестве, но грустить пришлось недолго, вскоре на пороге появились военврач Николаев и медсестра Наталья Шнеур. Вместе они принялись кружить вокруг больного. Он молча потрогал лоб. Она без слов стащила штаны и ввела в ягодицу шприц с иглой и лекарством.
– Это должно помочь, – сказала она.
Егор ничего не ответил, лёжа на одной стороне.
– Как себя чувствуешь? – спросил Николаев.
– Плохо, – честно признался Бис.
Вместе они присели на соседнюю койку. Он сунул Егору под мышку градусник. Она принялась измерять давление.
– Поправишься, даже не сомневайся, – сказал Дмитрий. – Надо только отлежаться. А для этого постарайся реже вставать, постельный режим соблюдать. К нам заходил начальник штаба перед ужином, справлялся о тебе, мы ему всё что нужно сказали, так что лежи, напрасно не беспокойся. Зря ты не остался в лазарете, был бы под присмотром.
– Это не обязательно. Само пройдёт, – сказал сиплым голосом Бис.
– Само ничего не проходит!
Николаев похлопал Егора по плечу. Наташа поправила одеяло.
– Завтра утром приду, – сказала Шнеур. – Во сколько проснёшься?
Егор задумался, будто наутро у него было расписание из неотложных дел.
– Как обычно, – стушевался он. – Часа в четыре.
– Хорошо, – сказала Наталья, – приду в восемь.
– Поправляйся, – сказал Николаев.
Они вместе поднялись и друг за другом вышли.
Егор мучительно вздохнул, размышляя над тем, что начштаба заходил в медпункт не потому, что волновался за старшего лейтенанта, а совсем по другому поводу. Там Наталья Робертовна угощала его крепким чаем из фарфоровой чашки с блюдцем на белоснежной скатерти. Оказаться рядом с такой женщиной посреди хаоса войны всё равно что попасть в оазис посреди бесплодной пустыни… Не успел Бис подумать о запретном грехе, как в палатку вошёл начштаба в сопровождении старшего прапорщика Кривицкого. Снаружи они шумно спорили, будто обсуждая польское происхождение друг друга и искали общих родственников в окрестностях Варшавы, а на пороге замолкли. Крышевский, сотрясая палатку тяжёлыми шагами, особенно насторожил Биса.
– Как самочувствие? – спросил он.
– Нормально, товарищ подполковник, – расхрабрился Егор, неожиданно для самого себя заёрзав в постели, словно собирался вскочить, замереть по команде 'Смирно!' и звонко доложить 'Жить буду!' – но со словами справился плохо, подняться не смог, смутился, стесняясь своего положения, и натянул одеяло до подбородка, будто так было велено правилами больничного режима.
– В госпиталь едешь? – спросил Крышевский, присев на место, где некоторое время назад сидела медсестра Шнеур.
– Наверное, нет… – нетвердо решил Егор. – Бровь сшили. Осколки из плеча и шеи достали. Пожалуй, здесь отлежусь. Дома ведь, говорят, и стены помогают… – скосил он припухшие глаза на стену за спиной, где висела фотография жены с маленьким сыном на руках. Припухшее и вместе с тем доброе лицо старшего лейтенанта озарила глупая улыбка.
– Хорошо, отлёживайся, – сказал начштаба, прервав полные светлости мысли Егора. – Времени у тебя, – до утра.
От изумления Егор открыл рот, изо всех сил стараясь подняться, но не сладил, словно бандаж его удерживал в постели против воли. Единственное, с чем он справился, так это сдержал эмоции на бледном лице.
– К несчастью замены тебе нет и в ближайшее время не ожидается. Капитан Лютнев, вроде как болен, от выезда отказался.
'Вот же сука трусливая!' – сощурил глаз старший лейтенант.
– Кошелев и Матвеев в отгулах после выполнения служебно-боевых задач. Кубриков только сменился. У нас есть ты и Кривицкий. Согласно директивы к разведке допускаются исключительно офицеры-сапёры, а у нас по второму маршруту вообще прапорщик гуляет, – с видом глубокой озабоченности доложил Крышевский о пугающей перспективе и тяжёлом кадровом дефиците.
'Вот как это теперь называется? – зыркнул Бис, нахмурив брови. – Гуляет, значит?'
– Подполковник Виноградов пока на пути в бригаду.
Бис вывернул глаза от удивления.
– Новый начальник инженерной службы, – пояснил Крышевский, – академик. Но ты на него не рассчитывай, он поменяет Кривицкого… Дело смертельно опасное, – продолжил начштаба, глядя на молчуна, – кого ни отправь, окромя сапёра, чревато потерями. Сам знаешь, подрывы носят почти ежедневный характер.
'Тоже мне новость! – снова удержался от комментария Бис, едва не выпрыгнув от негодования из кровати. – Будто это не я сегодня подорвался на фугасе, а кто–то другой! Ещё про сложную оперативную обстановку расскажите!' – ёрзал он от нетерпения.
– Да, что я тебе рассказываю? – сказал Крышевский, будто заметил немое бурлящее возмущение старлея. – Сам видишь. Обстановка сложная, – вздохнул он. – В прошлом месяце на одном фугасе капитан Кубриков разом потерял троих.
Егор опустил глаза, не разделяя слова начштаба.
'Ни при чём тут Кубриков… – мысленно перечил Бис подполковнику. – Командира группы прикрытия вините!'
– В Группировке выразились ясно – гибель на фугасе одного человека, сапёра, можно считать единственным допустимым, но безусловно нежелательным результатом, – закончил свою речь начштаба.
Егор поднял мутные глаза: подполковник Крышевский лукавил. Его слова являлись страшной аксиомой современной военной стратегии выпестованной штабом Объединённой группировки войск на Кавказе и доведённой до всего личного состава в итоговом донесения уходящего года. То, которое Бис основательно изучил. Это был объемный официальный фолиант размером в половину стандартизованного размера листа, исполненный на бумаге цвета слоновой кости, что неоспоримо придавало ему особенный вид и статусность, где на двух десятках страниц излагалось о положении и состоянии войск Группировки, о численности и характере действий противника, главным образом сосредоточенного на ведении минно-партизанской войны в первый зимний месяц. Приведённый анализ Егор кропотливо перенёс на карту минной обстановки условными знаками военной топографической науки. Но, что впечатлило его сильнее фронтовой сводки, так это крайне безжалостный и бесчеловечный тезис обезличивший пыльных оловянных солдат стоящих длинной мертвой шеренгой на одиннадцати тысячах кладбищах и сотнями крестов у обочин чеченских дорог, сформулированный чудовищно неосторожными словами: 'считать отличным показателем'.
– Ну, что скажешь? – прервал мысли Биса начальник штаба. – Сможешь возглавить завтра дозор?
– Так точно, – собрал все силы для ответа Егор.
Крышевский положил широкую ладонь на плечо Биса, поднялся и, широко шагая, отправился к выходу, наклонился, чтобы не удариться головой о притолоку и вышел наружу.
– Вот ты баран? – сказал Кривицкий, упав на свою койку, когда начштаба скрылся из виду.
– Почему баран? – спросил Бис, нисколько не обидевшись. – Немного упрямый, только и всего.
– Как ты завтра пойдёшь вообще? Ты себя в зеркале видел?
– Не знаю, не видел, – поморщился Бис, свыкаясь с ограничениями 'ошейника'. – Утро вечера мудренее. Лучше отправь посыльного за Крутием. Хочу услышать его рассказ о том, что вообще сегодня приключилось.
Старший прапорщик Юра Крутий не заставил себя ждать.
– Ну ты как, синоптик? – заулыбался он с порога.
– Нормально, – признался Бис, что не очень соответствовало действительности.
– Какое давление ртутного столба ощущаешь? Дождь или снег ожидаются в ближайшие деньки?
– Что–то я никак в толк не возьму, это шутки у тебя такие?
– Ну, конечно, шутки, – уселся Юра рядом с Кривицким на постель.
– Расскажешь, что на рынке произошло? – скосил Егор глаза, из-за мешающего бандажа. – Ни черта не помню. Не складывается у меня картина произошедшего и всё тут.
– Случается порой такое, что иногда на голову не натянешь. Кофе нальёте со сгущёнкой, расскажу, – назначил Крутий цену за информацию.
– Ты не на базаре, чтобы торговаться. Может, булок с повидлом тебе ещё раздобыть? – возмутился Егор.
– Было бы неплохо, только я знаю, что у вас их нет. Так что кофе будет достаточно. Со сгущёнкой!
Кривицкий поднялся и направился за чайником и кружками. Бис жалобно смотрел на Крутия, как смотрят четвероногие 'бойцы' Стеклова из ошейника выпрашивая любимое лакомство.
– Да не смотри так, – улыбнулся Юра.
– Рассказывай, что видел, – грозно сказал Бис, отвергая своё жалкое состояние.
– В том то и дело, Егор, что ничего я толком не видел. По сторонам в эту минуту смотрел, чтобы как вчера из гранатомёта не шарахнули. И вдруг впереди на обочине взрыв, там, где секунду назад твой БТР был. Гляжу, а уже всё чёрным дымом заволокло и земля сверху посыпалась, – взглянул Крутий на Кривицкого с чайником. – Короче, всё, как Генка любит говорить…
– Это как? 'Всё загадочно', что ли? – уточнил Кривицкий, фрикативно гэкая.
– Ну да, – согласился Крутий, кивая: всё загадочно. Мы через задымлённый участок полетели и в вдруг, – бац! Все посыпались с брони как зелёный горох и понеслась стрекотня.
– Зачем людей в переулок повёл, ты же выступал против этого?
– Зачем с БТРа нырял?
– Я нырял? Ты своей 'коробкой' меня сбил, – возмущённо сказал Егор. – По твоей вине я метров восемь летел! Едва шею не свернул. Вот какую штуку вынужден носить неудобную.
– Бог с тобой, какие восемь метров? Никуда ты не летел. Свалился камнем, только и всего.
– Я себя метрах в восьми от твоего БТРа нашёл! Головой в луже ледяной!
– Притормози, не так это было. Ты свалился, а БТР откатился подальше, чтобы ты в ногах не мешался, – озарилось лицо Крутия.
Егор был в ярости от его счастливой улыбки, а Юрий притворяясь, что не замечает этого, продолжал потешаться над больным.
– Смейся, смейся… Вот поправлюсь – устрою тебе…
– Ладно, прости! Не хотел по такому поводу шутить. На самом деле пойти в проулок было первым, что пришло в голову. Не знаю почему. Может потому, что днём ранее ты сделал то же самое.
'Первое, что приходит в голову в нестандартных ситуациях нередко оказывается самым верным решением, – покрутил в голове Егор, не перебивая Юрия, – при этом противник мог использовать этот тезис как уловку для нанесения последующего сокрушительного удара на контрвыпад… Безусловно, он мог этого и не делать, если бы был глуп, но я-то знаю, что он не такой, противник хитёр и опасен…'
– Ну, а что в проулке? – спросил Егор.
– Да ничего. Пусто. Никто по нам огонь не открыл. Думаю, что и не думал. Весь огонь был наш, заградительный. Подрывник, сука, одиночка, наверняка наблюдал за нами из какой–нибудь дыры, только не из той, куда мы 'священного огня' отгрузили. Он вообще мог оказаться позади нас и посмеиваться, пока мы гонялись за ним как за привидением.
– Что было дальше?
– Дальше сняли твоё 'бездыханное' тело с брони и отвезли в лазарет.
– Ясно.
– А правду водила говорит, что ты хотел его избить? – спросил Юрий.
– Да, – не раздумывая, признался Егор.
– Зачем?
– Сам не знаю… Бес попутал…
– 'Бес попутал' сказал Бис – это смешно…
– Ага. Смешно. Думаешь, мне стоит извиниться?
– Нет. Этого не требуется. Думаю, он всё понимает. К тому же ущерба не было.
Бис успокоился.
– Не кажется тебе, что выстрел из РПГ вчера мог быть прелюдией к подрыву сегодня?
– Для чего? – удивился Крутий.
Егор вздёрнул плечами и снова скривился от боли.
– Смирно лежи, – сказал Кривицкий.
– Ну, хотя бы для того, чтобы посмотреть, как мы будем действовать: займём оборону, откатимся назад или будем преследовать? – предположил Егор. – Могло случиться так, что именно в этом месте, где был фугас, мы бы заняли позиции для отражения очередного обстрела? Всего один выстрел, чтобы вскрыть нашу тактику действий и в другой раз удержать нас на этой точке.
– Блин, не скажи ты сейчас, я бы даже не подумал о таком!
– Или боевики могли решить, что так мы будем внимательнее следить за проулками на левой стороне улицы и не заметим фугас на обочине справа, как думаешь?
– Могли решить, – представил Крутий.
– А могли заминировать проулок и ещё раз долбануть из гранатомёта? – спросил Кривицкий. – Рассчитывая на то, что вы снова сунетесь преследовать.
– Хорошая мысль, однако, Гена, – согласился Егор. – Поставить фугас на подступах к проулку на случай преследования – как нефиг делать.
Крутия подобные размышления не забавляли.
– Кто завтра на маршруте вместо тебя? – сменил он тему разговора в одностороннем порядке.
– А ты угадай с одного раза?
Крутий посмотрел на обоих.
– Ты, наверное, кто ж ещё? – сказал он. – Больше некому.
– Крышевский приказал поправиться к утру, – одной фразой передал Бис суть разговора с начштаба.
– Они там в штабе охуели в конец?!
– Ты же сам согласился? – обличил Генка Егора, отхлебнув крепкий напиток из кружки. – Нечего из себя теперь жертву строить?
– А что мне оставалось, когда начштаба у моей кровати как носорог пыхтел?
– Ладно, не горячись, прорвёмся. – Крутий допил остывший кофе и поставил кружку на прикроватную тумбу. – За то, что не помог сразу, прости. Я со стороны водилы сидел, не видел, что тебя оставили без сознания. Всё быстро случилось. Все попадали с брони и бросились отражать нападение. Это я так брякнул, что ты с БТРа нырнул, шутки ради. Сейчас же можно шутить, когда обошлось?
– Конечно, можно. Не парься.
– Выздоравливай. И спасибо за кофе.
– До завтра, – простился Егор.
Голова шла кругом и всё же Егор уснул, продолжая слышать голос Крышевского, будто проигрываемый на граммофоне как редкая звукозапись, что скрипнув на изломе снова и снова воспроизводила один и тот же фрагмент, на фоне которого он слышал разрывы фугасов, крики и автоматную трескотню:
'Подрыв одного сапёра на фугасе – единственный допустимый результат!'
Наутро тело Егора страшно болело. Боль растекалась по рукам и ногам, будто он упал с балкона высотного дома, но нокаутирующему удару оземь препятствовали многочисленные конструкции с верёвками для сушки белья. Егор не мог держать голову высоко как раньше и пройдя через толпу расступающихся и козыряющих разведчиков, отправился в медпункт бригады, расположенный неподалёку от места построения дозоров. По приказу начальника штаба инженерная разведка должна была начаться после того, как военврач Дмитрий Николаев осмотрит Биса перед выходом.
– Как же так? – ничего не понимала Наталья Шнеур. – Дима, ты должен что-то сделать!
– Наталья Робертовна, я делаю.
– Нет! Ты должен это остановить! Ну как он такой пойдёт?
– Вы сделали ему укол?
– Сделала.
– Вот и идите. Дайте мне выполнить мою работу.
Наталья замолчала, оскорблённо посмотрела на Николаева и вышла. Дмитрий удалил полужёсткий ортез, осмотрел шею Егора, проверил рефлексы, приладил бандаж выемкой под подбородком и, застегнув сзади на липучки, неожиданно сказал:
– Одна арабская мудрость гласит, что победа говорит о человеке что он может, а победа над собой говорит чего он стоит.
Егор нахмурился.