– Ничего не вышло, – признался Бис.
– Вижу, – сказал Крутий. – Но попытка была хорошей.
– Да, – согласился Егор, – неплохой.
– Но имей в виду, что ты не можешь преследовать 'духов' после нападения.
– Почему не могу? – Бис был перевозбуждён.
– А если там ловушка? Разве это задача сапёров?
– Может, и нет. А чья тогда? – задумался Егор. – Может быть, твоя?
– И не моя, – отказался Крутий, рассчитывающий делать ровно столько, сколько ему было отведено инструкцией.
– Чего тогда учить меня вздумал? – уничижительно отозвался Бис. – Пусть в нас стреляют – это не наше дело, что ли?
– Нет же! Но тебе не кажется, что эта задача разведки. Этим должны заниматься бойцы Рашида Дебрева.
– Да неужели? – удивился Егор. – Ну, напомни сегодня полковнику Стержневу, что пора эффективно применять подразделения войсковой разведки! Может, он не знает, чем ему заняться?
Не сказав больше ни слова, Егор вернулся на дорогу, молча наблюдая, как сапёры занимали свои места в боевом порядке. Затем осмотрел участок маршрута, по которому продвигался до выстрела из гранатомёта. Это был тротуар с правой стороны улицы. Что он сделал неправильно? Что упустил? Или недооценил? Чтобы судить об этом, необходимо было беглым взглядом пройти тем путём, который он успел преодолеть. Сделать не одну и не две попытки пройти сложный участок, а может быть и весь маршрут от начала, мысленно взвесив каждый метр пути, чтобы понять, что являлось настоящей целью нападения на дозор. И какие для этого были созданы предпосылки и условия. Он снова кинул взгляд на необустроенный пустырь, мимо которого прошёл десятью минутами ранее; мимо чёрных ворот автомойки с неизвестным режимом работы; мимо грузовика, припаркованного ко входу совершенно крохотного магазина, в который ни при каких условиях не поместилось бы всё содержимое кузова, будь он полным под завязку. Дальше его взгляд проскользнул мимо ряда красных кирпичных домов с яркими зелёными воротами, пока не оказался в том месте, куда угодила противотанковая граната и ни секунды немедля отправился туда.
Переступив груду обломков, он осмотрел место попадания и то, что располагалось за ним – на стене, на земле, на деревьях, целясь прищуренным глазом в проулок на другой стороне улицы, из которого она прилетела. Всё выглядело ожидаемо, со следами взрыва на фасаде: битый кирпич, красная пыль, копоть сгоревшего в адском пекле взрывчатого вещества, брызги и шрамы от поражающих осколков, свежие зарубки на молодых деревьях и побитое покрытие тротуара. Он прошёл немного дальше по улице. Следов крови поблизости не оказалось что наверняка означало, что женщина, которую он заметил в момент выстрела, не пострадала. Егор снова вернулся к месту прямого попадания гранаты. Вскоре перед ним распахнулась калитка и из неё вышел пожилой мужчина.
– Что случилось? – поинтересовался он.
– В ваш дом попала реактивная граната…
Старик поправил на голове шапку и сказал что-то по-чеченски. Естественно Егор ничего не разобрал. Глядя на пробоину, тот ласково провёл по стене сухой ладонью.
– В доме кто-нибудь пострадал? – спросил Егор.
– Хвала Всевышнему, нет, – сказал старик на понятном языке. – Жена посуду мыла в доме, окна выходят во двор, – махнул он в привычную сторону для огорода. – Отделалась лёгким испугом.
– Хорошо, – сказал Бис. – Продукты есть у вас?
– Продукты есть, стёкол не осталось… – сконфузился седой мужчина.
– Стёкла? – задумался Бис. – Постараюсь помочь, – сказал он.
Махнув рукой, старик ничего не ответил. Смущённый он ещё какое–то время стоял на слабых ногах, держась за калитку и глядя молодому офицеру вслед, пока тот трижды не оглянулся, после чего скрылся из виду. Но Егор это сделал не для того, чтоб увидеть старика. Он следил за дозорными, оценивал степень их внимания и усталости, и заинтересованности процессом, ведь поиск страшных сюрпризов здорово выматывал нервы. Часть опасного пути была пройдена, осталась позади, но впереди ещё предстояло потрудиться, впереди ждал завод 'Красный молот' с его без конца взрывающейся заводской стеной вплотную примыкающей к проезжей части. Оценивая действия сапёров, Егор замедлил шаг. Он приближался к участку, на котором росли местами густые, но в целом редкие без листвы деревья. Из последних донесений оперативного штаба Группировки было известно, что боевики устанавливали самодельные взрывные устройства на деревья так же часто как и в грунт, и потому осматривать труднопроходимую местность приходилось во все стороны сразу, вращая головой точно радаром на триста шестьдесят градусов. На границе с парковой зоной малоэтажные дома заканчивались, однако небезупречный тротуар с щебеночно–асфальтовым покрытием не обрывался, а вёл дальше в самую гущу. Правда, назвать буйные заросли городским парком или сквером было трудно, поскольку он был не устроен и пешеходная дорожка не придавала этому месту облика современной и прогрессивной цивилизации. Напротив, казалось, что извилистая дорожка вела во времена средневековья.
Сквозь редкую изгородь деревьев на противоположной стороне дороги проглядывала стена машиностроительного завода 'Красный молот'. Заводская стена из красного кирпича и деревья напротив из-за раскручиваемой колёсами машин мелкодисперсной дорожной пыли и грязи была серой, как толстая шкура буйвола, кроме тех случаев, когда после подрыва фугаса на теле стены появлялись пробоины обнажающие красный сочный кирпич будто плоть, из-за чего казалось, что она кровоточила. В девяностые годы на заводе, выпускающем оборудование для нефтедобычи и нефтепереработки, трудилось почти пять тысяч человек. Продукция завода экспортировалась в тридцать четыре страны. Для внутреннего потребителя выпускалось восемьдесят наименований товаров народного потребления. Боевые действия первой и второй чеченских войн привели к полному разрушению предприятия, оборудование распродали и разворовали на металлолом. Уцелели лишь несколько административных зданий и несколько заводских труб. От взводного опорного пункта капитана Панина 'Красный Молот' располагался в одной тысяче метров в сторону Заводского района, на всём протяжении которых не было ни чётких очертаний дороги, ни бордюров. Через тысячу триста пятьдесят метров от заставы, справа, за лесопарком, стояла полуразрушенная пятиэтажка, а слева – территория 'Молота', в конце которой к ограждению примыкала разбитая автозаправочная станция. Напротив неё, через дорогу парк заканчивался и начинался небольшой пустырь, усеянный останками разбитой гражданской техники, за которым располагалась неизвестная огороженная территория. На протяжении трёхсот пятидесяти метров была никем неприкрытая местность. Триста пятьдесят метров незащищённого пути, не гарантирующего, что боевики не используют скрытые и удобные подходы к дороге для минирования как с одной, так и с другой стороны.
Бис сошёл с тротуара раньше чем он закончился, медленно и осторожно, при этом тщательно осматривая место, куда ставил ногу. Егор подошёл к границе пустыря, который был усеян кусками искажённого металла и опустился на колено. Он зашёл далеко вперёд и ему предстояло дождаться рядового Гузенко, который должен был показаться первым, поскольку сапёры двигались уступом вправо. А пока тот не появился, старший лейтенант осмотрелся вокруг, проведя глазами справа налево, а затем слева направо, разглядывая то, что заметил на мёрзлой земле. Почти сразу он предположил, что рядом с ним лежали останки легкового автомобиля Волжского автозавода. Похоже, это была очень старая машина и некоторые части пришли в негодность гораздо раньше, чем наступила её физическая смерть. Чтобы это увидеть не требовалось быть автомехаником, это мог определить даже школьник. Кусок кузова изобиловал обширными проплешинами, съеденные ржавчиной задолго до этого момента и покрытые слоем окаменевшей грязи. Машина могла умереть от старости, но, как казалось, погибла от подрыва или столкновения с чем–то невероятно крепким и быстрым, чем–то вроде поезда. Но, если смотреть на всё открытыми глазами, принимая во внимание, что железнодорожных путей поблизости не было, она наверняка оказалась на пути тяжёлой бронетехники.
Пока Егор ждал сапёра на своей стороне, недалеко от места где он укрылся, на дороге остановилась легковушка. Видимость через ветровое стекло была ограничена, но боковые стёкла смотрели на него, однако отражающиеся в них пляшущие тени деревьев на ветру толком не давали разглядеть тех, кто был в салоне. Некоторое время они не совершали никаких обличающих действий, но очень скоро дверь приоткрылась и на обочину полетел чёрный свёрток. По спине Егора пробежал холодок: неужели фугас? Он выждал паузу, изготовился, и осторожно, не создавая шума, стал сближаться с машиной. Пока двигался, пытался понять с какой стороны ему лучше подступиться: по инструкции для проверки документов подходить к транспорту требовалось не слева, со стороны водителя, как это обычно делают сотрудники госавтоинспекции, а справа, со стороны пассажира. В подобной ситуации действовало 'левостороннее правило', чтобы находящимся в машине было крайне неудобно в положении сидя правой рукой извлекать пистолеты и стрелять, разворачиваясь вправо. С длинноствольным оружием сделать это было ещё труднее. Внезапность применения противником оружия при этом резко уменьшалась, но справа – смущал свёрток, выброшенный на обочину; а обойти сзади, справа – там, где по инструкции место старшего досмотровой группы численностью три человека – мешал всё тот же 'сюрприз' и слишком большой крюк, который предстояло сделать, чтобы появиться внезапно. Подойти незамеченным слева, не засветившись при этом в каждом стекле, в том числе ветровом, было невозможно. Оставался единственный путь – выйти в лоб, где по инструкции на безопасном удалении от транспортного средства обязан был находиться третий человек – автоматчик или пулемётчик – для ведения эффективного огня на поражение в случае осложнения обстановки и действующий без приказа командира, по–своему разумению, а значит, имеющий хороший обзор и слышимость. Но такого человека у Егора не было. К тому же он не мог находиться далеко от машины, иначе бы не видел того, что происходит внутри салона, ведь если пассажиры окажут сопротивление, существовал риск быть убитым короткой очередью. Или, на худой конец, бампером, если не успеть решить исход события встречным огнём при попытке автомобиля прорвать заслон. Безопасным появление Биса быть не могло. И всё же, он решил действовать по ситуации и очень скоро был замечен. Правда, когда водитель 'Жигулей' понял что обнаружен, не догадываясь о том, каким числом военных, он попросту поднял руки вверх. Его напарник, не раздумывая, сделал то же самое. Затем водитель медленно открутил левой рукой окно и просунул в него свою взъерошенную голову.
– Оружия нет. Документ есть, – сказал он вполне доходчиво.
– Зачем остановился? – угрожая автоматом, спросил Бис, стараясь следовать хоть каким–то мерам предосторожности и держась на уровне передней стойки транспорта. – Что за свёрток выбросил на обочину?
Водитель смутился.
– Медленно выходим из машины! – приказал Бис. – Так, чтобы я видел руки!
В эту минуту из кустов, откуда вышел старший лейтенант, появился рядовой Гузенко в готовности открыть огонь, но совершенно растерянного вида. Позади легковушки подоспел сапёр Фёдоров, за ними кинолог Ульбашев и прапорщик Стеклов.
– Смотри, чтобы под ноги незаметно не выкатили гранату, – предупредил командир Гузенко.
– Так точно, – ответил солдат.
– И чтоб ничего по собственной инициативе, понял?
– Так точно, – кивнул Гузенко.
– Володя, внимательно! Они что–то скинули на обочину. Досмотри второго.
Стеклов принялся ощупывать складки одежды щуплого пассажира, в то время как Бис обыскал водителя. По ряду признаков оба чеченца могли быть потенциальными противниками и в то же время оба могли ими не быть.
– Что в свёртке? – Бис ткнул автоматом в спину водителя.
Чеченец болезненно сжался.
– Что в свёртке, спрашиваю? Руки держи на машине!
– У меня есть документ.
– Мне в хуй не упёрся твой новенький паспорт! Знаю, как вы их получаете!
– Ульбашев, примени пса, – приказал Стеклов.
– Ищи, Гром. Ищи, – негромко приказал кинолог.
Собака минно–розыскной службы принялась обнюхивать землю вокруг, неторопливо подбираясь к свёртку. Биса по–прежнему удивляла устойчивая психика собак на войне. Казалось, они воспринимали поиск мин не как ответственную работу, а как увлекательную игру, за которую полагалась награда в виде любимого лакомства или игрушки из каната. Он познакомился с минно–розыскными собаками недавно и было непривычно видеть, что собаки за работой не реагируют на внешние раздражители будь то запах тушёнки или очень громкие звуки. Гром обнюхал свёрток, фыркнул и вернулся к хозяину.
– Товарищ старший прапорщик, чисто, – доложил Ульбашев.
– Гудзон, досмотри свёрток, – приказал Бис.
Солдат перевёл автомат за спину, вооружился сапёрным щупом и исчез ненадолго за машиной.
– Тьфу, блядь! – вскочил он на ноги, размахивая руками, будто угодил в пчелиный улей и теперь отбивался от атаки насекомых.
– Что там? – спросил старший лейтенант.
– Сука! Там отрезанная собачья голова, – доложил Гузенко.
– Зачем она здесь? –переключился молодой офицер на чеченца, снова ткнув его стволом в бок.
– Я не знаю!
– Врёшь, сука! – коротко ударил Бис водителя прикладом по ноге.
– Мне дали свёрток и сказали, чтобы я оставил его здесь, у дороги.
– Зачем?
– Не знаю.
– Кто тебе приказал это сделать?
– Не знаю. Они поджидали меня у дома. Сказали так сделать, если не хочу проблем.
– Открывай багажник! – отступил старший лейтенант на два шага. – Руки держи на виду!
Водитель приставными шагами отправился к багажнику в обход машины, держа руки на крыше. Егор двигался справа на расстоянии – метр или полтора. Мужчина распахнул отделение багажа.
– В сторону, – прозвучала очередная команда.
Вытянув шею, старший лейтенант задрал голову как можно выше и заглянул внутрь, пытаясь разглядеть содержимое.
– Бери предметы по одному левой рукой и клади их друг за другом на землю, – снова приказал офицер, внимательно наблюдая за водителем и его вазомоторными реакциями. Егор был настолько сосредоточен этим занятием, что не заметил, как неподалёку остановилась машина и из неё вышли трое. Одета троица была как военизированные волонтёры в зоне боевых действий или партизаны, когда гражданская одежда на человеке преобладала над военной или её предметы и детали выдавали их ярко выраженную принадлежность. Но это было не всё. Их выдавала походка, особая осмотрительность и осторожность.
– Товарищ старший лейтенант! – окликнул Биса сапёр Фёдоров, заметив посторонних.
– Привет, парни! – сказал тот, что подошёл первым в сопровождении автоматчиков.
Егор оглянулся.
Это был мужчина крепкого телосложения с лицом молодого Жан Клод Ван Дамма. Егор на мгновение оцепенел от такого поразительного сходства. Он был одет в засаленные спереди на бёдрах джинсы, короткую куртку на синтепоне, примятую в тех местах, где обычно прилегают лямки разгрузочного жилета. Обут он был в чёрные ботинки. На голове вязаная шапка с отворотом, отверни которую наверняка оказалась бы с прорезями для глаз и быть может рта.
Ещё двоих Егор разглядеть не успел. Заметил только краем глаза, что тот, что справа был высоким и невероятно худым, и, показалось, с трудом держался на своих двоих, будто вот–вот рухнет 'Ван Дамму' под ноги, точно сломанная стремянка.
– Кого задержали? – кивнул двойник бельгийца.
– Кто такие? – спросил Бис в ответ.
– Свои, – не раздумывая, сказал Ван Дамм.
– Свои на базе сидят, не шастают. Ждут, когда дороги проверим.
– Так вы, сапёры? – догадался Ван Дамм. – А мы, офицеры комендатуры Ленинского района.
– Ясно, – Бис смерил троицу внимательным взглядом. – Принимайте тогда.
– Что случилось?
– Эти двое подъехали сюда на машине, выбросили на обочину свёрток. Что в нём не признались. Говорили, что сами не знали. Мы решили отнестись к нему как к фугасу. Расколдовали. Оказалось, что внутри отрезанная голова собаки.
– Собачья башка?
– Да. Лежит в свёртке.
– Живодёры? Или сатанисты?
– Этого не знаем. Допросы – не наша специализация.
– Можем доставить в отдел, – предложил офицер–волонтёр, по всей видимости, старший группы.
– Не возражаю, – согласился старлей.
– Витя, прыгай в их тачку, поедешь за нами, – распорядился Ван Дамм, коснувшись предплечья того, что стоял слева.
Только сейчас Егор разглядел третьего. На вид ему было около тридцати, может быть, немного больше или немного меньше. Среднего роста, среднего телосложения. Всё в нём казалось средним: вязанная шапка, сдвинутая на затылок обнажала на лбу слипшиеся волосы средней длины, небольшие и немаленькие глаза, некрупный нос. Двух– или трехдневная чёрная щетина. Зелёная флисовая рубашка, коричневая тёплая куртка. Разгрузка. Автомат Калашникова складной укороченный. Чёрные военные брюки, какие носили танкисты. Кожаные ботинки на молнии, потёртые и потрескавшиеся, заляпанные отвердевшей грязью.
– Где ключи? – зыркнул он.
– В замке, – выпятив подбородок, признался водитель.
– Одевай на головорезов браслеты и сажай их в 'Уазик'. Едем, – приказал Ван Дамм долговязому. – И эту… как его… голову не забудь, – кивнул он на свёрток. – Давай, пацаны, удачи! – пожелал он сапёрам.
– Взаимно, – ответил Бис.
Когда обе машины скрылись из виду, свернув на ближайшем перекрёстке направо, Бис бросил взгляд назад, на солдат, укрывшихся по обе стороны дороги. Жадными глазами они смотрели на командира дозора, ожидая его команды.
– По местам! – подал команду Бис, наблюдая, как отовсюду повыскакивали солдаты, занимая места в боевом порядке.
– Какие мысли по такому случаю? – спросил Владимир, оказавшись рядом с Егором. – Что означает голова собаки?
– Это предупреждение. Нас обещают убить, как собаку… или ещё хуже, – сказал Егор.
– Ты правда так думаешь?
– Весь день напролёт. И тебе советую.
– Да я серьёзно между прочим!
– Так я тоже, серьёзней некуда.
Егор вернулся на место, где на широкой полосе твердой как кость земли лежали останки автомобиля и множество других железяк. Он взглянул вдаль, откуда провёл к своим ногам невидимую линию. Взмахом руки подал команду на движение и сделал шаг вперёд.
Примерно на пятьдесят метров тянулась полоса земли, покрытая пожолклой травой, сникшей с наступлением ощутимых холодов. За ней, словно спина дельфина с плавником, из земли показался тротуар, сопровождаемый строем редких деревьев. Прямо перед Егором трава смешивалась с низкорослым кустарником и стелилась к ограждения ещё одной заброшенной территории. Требовалось сделать сорок шагов, чтобы оказаться у покосившихся ворот похожих на решето и заглянуть в подходящее для глаза отверстие выбрав из десятка, а то и сотни похожих друг на друга пробоин и убедиться, что там ничего не происходит, кроме царящего упадка и запустения. Дальше открывался вид на широкий перекрёсток на пути к которому стоял двухэтажный дом с разрушенный до основания стеной, покосившейся крышей и лоджией на втором этаже, удерживаемых незримой силой на тощих железобетонных колоннах. За перекрёстком располагалось четырёхэтажное приземистое здание всё из того же красного кирпича, похожее на один из корпусов Красных казарм Екатерининского дворца в Лефортово, но исполненного не в стиле позднего ампира конца восемнадцатого века, а в современном, какие стояли в пункте постоянной дислокации. Дойдя до Т-образного перекрестка, Егор развернулся. С этого места открывалась прямая как стрела дорога, скрываемая между деревьями и ограждением предприятия, сразу за которым выступали разрушенный стены производственных корпусов. Спустя минуту в этом месте показался головной бронетранспортёр сапёров. Высокая стена, косматые деревья, узкие обочины, никаких кюветов, полоса дорожного движения проходила словно по тоннелю, затем обочины и кюветы появлялись снова, а сама дорога устремлялась дальше вперед, но уже без деревьев. Перекрёсток Маяковского и Старопромысловского шоссе был довольно крупным транспортным узлом. За тоннелем и лесопарком взору открывалось широкое пространство, неприятное, как и вся городская урбаническая среда, посреди которой, будто обугленные пеньки, торчали низкорослые здания, вроде 'Красной казармы' и серого Дома печати, касавшегося плоской крышей тяжёлых облаков.
Мать Мусы Аллагова, Амина, работала в медицинском колледже, возобновившем учебный процесс в полуразрушенном здании с апреля прошлого года. Уборщицы, преподаватели, студенты разгребли разрушенные аудитории, обломки кирпичных стен и деревянных парт, собрали осколки разбитых окон, пепел сожжённых книг и снова уселись за парты. Колледж, где работала Аллагова, располагался на Маяковского. До работы Амина добиралась пешком мимо завода 'Красный молот', Дома печати, через сквер памяти журналистов. Время от времени случалось, что ходила вместе с сапёрами. Правда, после того, как попала с ними под обстрел, обрушившийся вслед за оглушительным взрывом, старалась избегать совместных прогулок, совпадающих по времени, а если не получалось, ходила другим более длинным путём в отличие от сапёров, которые маршрут изменить не могли. Вместе с тем отмечала, что ходить с сапёрами ей было спокойнее. Она не боялась солдат, украдкой разглядывала их, пытаясь понять зачем они здесь и что им нужно от чеченского народа, и не презирала, понимала, – её мужа убила большая авиабомба, а не эти мальчишки, что–то высматривающие на холодной земле.
Здание медколледжа стояло на узкой улочке, идущей параллельно с Маяковского, разделённые друг с другом сквером с фонтаном и прогулочной мощённой аллеей. Колледж располагался в одном ряду со старомодными домами, в конце которого улица как ручей, впадающий в реку, вливалась в проспект Победы. Здесь же стояла первая в Грозном девятиэтажка и дом с башенкой напротив. Первый девятиэтажный дом в Грозном был приметным. Стоял, упираясь в небо как свеча. Местные вспоминали, что до войны на первом этаже располагался салон для новобрачных с большими окнами–витринами. Затем, как и всё здесь, он был разрушен и заброшен. Но сейчас в нём снова зарождалась жизнь. Зрелые мужчины вставляли стёкла, ремонтировали двери, штукатурили фасад. На вопрос 'что здесь будет', незатейливо отвечали – 'столовая'. Жизнь медленно и нерешительно возвращалась в разрушенный город. Неподалёку от дома на широком просторном месте, окружённая клумбой с многолетними цветами стояла трёхфигурная скульптура из куска холодного гранита – чеченец, ингуш и русский, когда-то олицетворявшие нерушимую дружбу народов. В период двух войн памятник пострадал дважды. Прежде он страдал исключительно от острых языков. Как только его не называли, и 'Гикало и два шакала', и 'Два джигита держат бандита'. Но чаще – 'Три дурака', а место – 'площадью трёх дураков'. Все трое от войны потеряли головы, теперь это была безликая глыба мрамора только и всего. Всё, что осталось от былой дружбы, как оказалось, недолговечной. Сразу за монументом располагался опорный пункт из железобетонных блоков и плит, наверное, самый большой из тех, что встречались Бису на городских дорогах. На нём дежурили курганские омоновцы. Считалось, блокпост находился на стратегически важном направлении, ощетинившись, он смотрел чёрными бойницами во все стороны, в том числе на Дом Печати и дом с башенкой. А ещё считалось, что в этом месте сапёрами пройдена половина пути. Пожалуй, самая опасная половина маршрута. При удачном стечение обстоятельств сапёры добирались сюда часам к десяти.
В это же время на плацу пункта временной дислокации состоялось построение личного состава бригады, на котором ни Егора Биса, ни Володи Стеклова, ни Гены Кривицкого не оказалось. К этому времени старший лейтенант Бис привычно двигался по маршруту в районе завода 'Красный молот', а Кривицкий, который по распоряжению начштаба убыл с капитаном Кубриковым для приёма–передачи маршрута разведки, исступлённо любовался улицей Тухачевского с трудом сдерживая вскипевшие разом бешенство и неистощимый восторг от больших разрушений. Засидевшемуся в пункте временной дислокации Кривицкому всё вокруг сейчас казалось невероятно интересным и завораживающим. Он не видел подобного прежде и пребывал в восторженных чувствах, ещё не осознав в полной мере, как оказался в составе инженерно–разведывательного дозора, влачившегося по улицам Грозного и подвергавшегося частым нападениям и подрывам фугасов, и означало, всё равно что в смертельной опасности.
Причин для построения личного состава бригады в пункте дислокации было две. Первая – это традиционное доведение до военнослужащих поступивших в адрес бригады поздравительных телеграмм. Вторая причина – привычная по таким случаям контрольная поверка личного состава подразделений. Как выяснилось, нарушители режима тишины ещё с вечера оказались 'на карандаше' майора Хлебова, однако случаев грубого нарушения дисциплины исполняющим обязанности замполита бригады и по совпадению другом детства старшего прапорщика Кривицкого выявлено не было. Комбриг поблагодарил присутствующих за то, что ночь прошла без нарушений и инцидентов, и поздравил присутствующих с наступившим новым годом, пожелав крепкого здоровья и достижений, не меньше тех, что были сокрыты в красной папке, которой он изредка потрясал в воздухе, наконец соизволив раскрыть.
– Товарищи офицеры и прапорщики, сержанты и солдаты! – сказал он. – Из пункта постоянной дислокации в наш адрес поступила поздравительная телеграмма аналогичного содержания и приказ Командующего внутренними войсками округа о награждении отличившихся офицеров бригады государственными наградами, – комбриг передал папку замполиту, получив в ответ две алые коробки.
– Указом Президента Российской Федерации от 9 августа 2000 года номер 5373: 'За Мужество, отвагу и самоотверженность, проявленные при проведении специальной операции по уничтожению незаконных вооруженных формирований' старший лейтенант Копра Евгений Александрович награжден орденом 'Мужество', – зачитал телеграмму майор Хлебов.
– Старший лейтенант Копра, прибыть для вручения государственной награды, – приказал полковник Слюнев.
– Я! Есть, – звонко ответил Копра и, чеканя шаг, ринулся на комбрига. За три метра до командира он сбавил темп и с приставлением ноги, приложил к головному убору с кокардой защитного цвета руку. – Товарищ полковник, старший лейтенант Копра для награждения прибыл.
Полковник Слюнев приняв доклад, приблизился и закрепил на груди офицера боевой орден.
– Поздравляю! – сказал он. – Молодец! Встать в строй.
Копра развернулся лицом к строю и набрал полные лёгкие воздуха.
– Служу Отечеству! – прокричал он, что было сил и бегом отправился в строй.
– Указом Президента Российской Федерации… – продолжил замполит зачитывать очередную телеграмму, – от 27 июля 2000 года номер 9742: 'За Мужество, отвагу и самоотверженность, проявленные при проведении специальной операции по уничтожению незаконных вооруженных формирований' майор медицинской службы Шумейкин Андрей Михайлович награжден медалью Жукова.
– Майор Шумейкин, прибыть для вручения государственной награды! – огласил комбриг.
По строю прокатилась волна ожидания, но начмед из строя не вышел.
– Майор Шумейкин, ко мне! – громче прежнего произнёс Слюнев. – Медицинская рота, где начмед?
– Похоже, 'погиб' в новогоднем бою, Владимир Леонидович… – пробурчал майор Хлебов, чтобы услышал только Слюнев, которому и без того было известно, что начмед Шумейкин злоупотреблял спиртным. – Подорвался на вино–водочной мине… – продолжил шутить Хлебов.
– Заболел начмед, товарищ полковник! – доложил с места военврач Николаев. – Не может присутствовать!
– Не может?.. – разозлился комбриг, понимая, что Хлебов наверняка прав.
Полковник с минуту думал.
– Мне, по одному месту, что он не может! Не может ходить, несите на носилках! Вперед, за начмедом! – приказал, раскрасневшись Слюнев.
Военврач Николаев повернулся к строю, отправив за начмедом посыльных.
В очередной раз за истекшие сутки майора медицинской службы Шумейкина Андрея Михайловича вынесли из расположения медицинской роты на санитарных носилках. По строю прокатился сдержанный смех. Пострадавшего поднесли к комбригу и опустили к ногам.
– Что случилось, Андрей? – склонился полковник Слюнев, разглядывая распухшую бровь, наспех сшитую капроновыми нитками, чьи концы не были обрезаны и свисали на глаз шторкой.
– Виноват, товарищ полковник, – пробормотал майор Шумейкин. – Так случилось, что связался с дурной компанией.
– И что за компания? – распрямился Слюнев.
– Сапёрная рота, – смущаясь, доложил начмед.
– Опять они? – раздосадовано сказал Слюнев, бросив на строй недобрый взгляд. – Где Бис?
– На разведке, товарищ полковник, – доложил замполит Хлебов.
– А Кубриков?
– Тоже там.
Не найдя что сказать, Слюнев положил медаль Жукова майору на грудь.
– Несите с глаз долой, – приказал он.
– Служу Отечеству, – произнёс Шумейкин.
Егор вышел на аллею и, пройдя половину расстояния до фонтана, остановился на утоптанной полоске земли под деревом. Огляделся, оценил обстановку. Улица была немноголюдной. Впереди он заметил редких прохожих и несколько легковых машин на дороге у блокпоста. За спиной, от Дома печати в сторону колледжа, проскользнула женская фигура в чёрном одеянии. Амина смотрела себе под ноги. В силу традиций для здешних женщин существовало много строгих запретов, в их числе проявление симпатии или интереса к представителям противоположного пола. Смотреть под ноги было условием не только для местных женщин, в похожих условиях трудились и сапёры–разведчики, и вопреки известному тезису о том, что нет никакого смысла искать то, что не рассмотреть, они непрестанно сканировали глазами землю. Солнце уже поднялось высоко и подсвечивало тяжёлые облака из стратосферы, пробиваясь через просветы в них и формируя видимые световые столбы, известные как 'лестница Иакова'. Бис перевёл взгляд на крышу Дома печати, заметив тёмную фигуру, застывшую на самом краю. С некоторых пор она стояла там каждое утро. Стоило Бису заметить тёмного человека, тот приветственно поднимал руку вверх, будто они были знакомы. Поначалу он был озадачен, как 'тёмный' понимал, в какой момент Егор смотрел на него. Но вскоре понял, что тот разглядывал его в бинокль. Бис стал отвечать ему, приветствуя таинственного стража раскрытой ладонью. Это стало для обоих своеобразным ритуалом. В какой–то момент времени Егор всё–таки решил, что жест 'тёмного' соответствовал приветствию и тому, что ночью на этом участке маршрута было тихо и спокойно. Сколько Егор помнил, с появлением таинственного человека здесь не случилось подрывов. Пожалуй, это был самый безопасный участок пути.
Бис поднёс к губам рацию и сообщил дежурному офицеру штаба о выходе к контрольной точке – 'Слива'. Затем переступил через клумбу, прошёл мимо фонтана, сместился влево на аллею и направился к блокпосту. Заметив появление пассажирской 'Газели' с гражданскими перед БТРом сапёров, он придирчиво взглянул на прапорщика Крутия, шедшего позади головной машины. Егор непреложно требовал от него, чтобы его бойцы препятствовали проезду гражданского транспорта, снующего в обе стороны и несущего опасность для сапёров не меньше мин и фугасов. Вдобавок Егор хотел, чтобы водители искали альтернативные маршруты следования и не мешали сапёрам выполнять их непростую работу. Бис прошёл пустой фонтан и здание колледжа, направляясь в сторону первой грозненской девятиэтажки. Он вспомнил, что мастера с натруженными руками, в которых слесарные молотки смотрелись точно игрушечные, говорили о том, что на первом этаже, где был салон для новобрачных скоро будет столовая и захотел проверить. По пути ему встретились женщины, что каждое утро ходили на ближайший водозабор с алюминиевыми бидонами на хозяйственных тележках и мужчины разных возрастов, неспешно бредущие к площади 'трёх дураков' откуда их везли автобусами на работу разбирать руины печально известной своими кровопролитными боями площади 'Минутка'.
Когда-то через площадь проходил рабочий поезд и останавливался всего на одну минуту, а в далёком девяносто первом она носила имя первого секретаря ЦК КПСС Никиты Хрущёва, возвратившего чеченцев и ингушей из депортации. В то же год на площади 'трёх дураков' располагался невольничий рынок, где продавали как скот рабов. Трудно было поверить, что происходило это не в древней Руси и не в девятом веке, а всего лишь девять лет назад. Самыми дешёвыми рабами были русские, проживавшие в самом Грозном и на Чеченской равнине. Спустя пять лет в наложницы угоняли солдатских матерей, разыскивающих в Чечне своих без вести пропавших детей после первой войны, и обманом оказывались в неволе. Почему они принимали этот ужасный выбор, отправлялись искать? Наверное, потому что такой неповоротливый и бездушный организм как Минобороны не мог ничего для них сделать. А ещё, потому что потеря ребенка – страшная штука. Особенно для тех, у кого он был единственным. С самого начала эти женщины вряд ли надеялись, что дети вырастут, станут успешными и подарят им квартиру с видом на Кремль. Но иметь что–то действительно особенное значило для них очень много. В особенности, если ничего другого не было. Следующими из рабов ценились русские строители, что приезжали в Чечню, Ингушетию и Дагестан на заработки. Среди таких рабов, крепких и выносливых, выделяли солдат и офицеров российской Армии. Этих можно было почти не кормить, не жалко убить. За ними в длинной шеренге рабов, которых держали уже не для работы, а ради крупного выкупа стояли крупные бизнесмены, назойливые журналисты или высокопоставленные чиновники, такие как бывший полномочный представитель российского Президента в Чечне Валентин Власов.
Над входом в свадебный салон, который Егор так и представлял в фантазиях с помпезным и вычурным интерьером, теперь красовалась вывеска 'Столовая'. Остановившись под деревом, через огромное стекло витрины он осторожно наблюдал за тем, что происходило внутри. Небольших размеров обеденный зал, аскетичный и неброский, излучал свет свежевыкрашенных стен на фоне серого фасада и представлялся Егору репетиционной театральной сценой с каким–то действием, за которым он наблюдал из темноты пустого партера. Заготовленная еда под раздачу вместо мармитов, хранилась в алюминиевых кастрюлях на линии раздачи. Рядом со стопками глубоких тарелок и стеклянной витриной, где терпеливо дожидались своих поедателей стаканы с кефиром, сметаной и компотом. Время завтрака прошло, в зале было тихо и пусто. Не было очереди и не происходило ничего, что обычно происходит в час пик в кафе и столовых по всему миру, где кипят кастрюли, суетятся повара и официанты, где люди без конца едят и вся жизнь подчинена единственному и естественному мгновению – тому, что происходит сейчас. Егору ещё не приходилось бывать ни в одном ресторане Москвы, не то чтобы мира. Он никогда не был в театре и был убеждён – этому не суждено случится. Таким это казалось несбыточным. Смелые и немного глупые размышления увлекли его от суровой реальности, вернув лишь в тот миг, когда он заметил мужчин, сидевших за столом у окна: рыжие бороды, военная форма, боевая экипировка, оружие у стола. Это были чеченцы. Он уже слышал о чеченцах, что воевали на стороне федералов, но встречал только тех, что были против, и потому к тем, кого никогда не видел, надо было привыкнуть умом. Немного помедлив, Бис решил заглянуть в столовую на обратном пути, после разведки, когда не будет препятствий, чтобы незначительно отклонится от маршрута. Он свернул к дороге у блокпоста омоновцев, у входа в который топтались двое и, засунув руки в карманы, подкидывали ногами комья земли. Оглядевшись, Егор выбрал левую сторону улицы и направился к покосившемуся дому с выбоинами на фасаде от снарядов и крупнокалиберных пуль, съёженному до какого–то неестественного состояния, будто в момент опасности тот пытался уклониться от творившегося хаоса, будучи привязанным к земле крепким фундаментом и кадастровым номером. На другой стороне улицы через дорогу располагались руины заброшенных рабочих площадей. На земле вперемешку лежали панели бывших построек с торчащими из боков ржавыми арматурными проволоками. Из зарослей сухой травы выступали штабели кирпича, навалы песка и щебня. Со стороны казалось, что они располагались в бессмысленном порядке, но с высоты 'Красной казармы' было видно, что груды инертных материалов составляли разбитую в прошлом году глубоко эшелонированную оборону противника. Вспомнив о том, что пришлось пережить прошлой зимой, Егор закурил. Воздух, пропитанный мрачной безысходностью, хотелось затянуть завесой дыма в точности такой же, какую напустили в январе, год назад, вытаскивая с линии огня вражеского снайпера тяжелораненого друга, 'Магу' Велиева. Отбросив окурок, Егор не спеша пошёл по тротуару усеянному обломками. Огромный кусок стены вещим камнем лежал посреди узкой дорожки, являясь давним препятствием на пути. А камни поменьше, вперемешку с битым стеклом и шифером, со временем распинали по сторонам десятки солдатских сапог. Поблизости непролазным буреломом громоздились поваленные и обугленные деревья. Изредка поскрипывая под порывами сильного ветра, они словно люди стонали от боли. С незапамятных времён камни и деревья считались тотемными символами, такими как жертвенный камень и дерево–талисман. Но здесь они были только камнями и только деревьями, ежедневно проверяемые на предмет минирования, и никакая другая информация о них не хранилась так бережно в памяти сапёра, передвигающегося по левому краю проезжей части дороги и осматривающего обочину и прилегающую к ней территорию как эта. Малозаметные изменения в окружающей обстановке или нарушение земляного покрова, появление порой неприметных привычному глазу предметов, будь то окурок сигареты, сгусток слюны с насваем или оттиск тяжёлого ботинка станут для него сигналом к тщательной проверки. Даже появление на земле экскрементов бродячих животных непременно насторожит его. Широкая, многокилометровая дорога. Серьезная, ответственная задача. Опасная, кропотливая работа, которую выполняли два десятка человек и собака. Со стороны могло показаться, будто это рядовая прогулка и солдаты лениво брели по дороге, тыча палками, куда вздумается. А псина, вывесив язык, только и ждала привала. Однако это было не так. Этот передовой отряд, –ертаул или авангард, – во всех смыслах являлся сложноустроенным механизмом, вроде часов, встроенным в этот город и обладающим силой магического оберега и мгновенного гипноза, способный заворожить уличных зевак. Часовой механизм со взведённой пружиной и железной дисциплиной. И каждому его компоненту была отведена роль и ответственность, определена последовательность действий, согласованных по времени, скорости и дистанции. Одни решали свою задачу, другие – свою, обеспечивая первых, насколько это было возможным, защитой. Никто не нарушал тишины, обмениваясь информацией при помощи отчётливых сигналов и простых жестов. Команды голосом подавались сапёрами только при явной угрозе, и командиром – и только по делу.
Скоро в хмуром небе Бис заметил птиц. Они изредка выныривали из облаков и пропадали, словно рыба в перевёрнутом над головой море, по поверхности которого стелился сизый туман. Егор мечтательно представил перспективы, думая над тем, как здорово наверное парить в небе и быть свободным, быть гражданином мира, летая в любые страны и пересекая континенты, удивляясь и радуясь неожиданным открытиям и знакомству с приятными людьми, а не перестрелкам с мятежными бородачами потомками афганских моджахедов в коротких боях в котловине Чеченской равнины.
Скажи Егору раньше, что после кровопролитных боёв за Грозный, в которых ему посчастливилось уцелеть, война не закончится, не будет мира и будет так же нелегко, он бы не поверил своим ушам. Не смог бы и представить такого. Но не теперь, когда он это видел воочию. Правда чувства эти оказались слабее прежних в силу того обстоятельства, что отныне ему было кое–что известно о войне, к которой на разных этапах его жизни – до поступления в военное училище, во время учёбы, и после – относился в соответствии со временем и сопричастности к событиям, считая войну беспощадной борьбой советских людей с фашистской нечистью, отголоском далёкого прошлого; позже – производной и корнем таких слов и их сочетаний, как воинский долг, войска, военная специальность; а вскоре, считая войну своим прямым назначением, желая увидеть и проверить себя в деле, в котором люди умирали молодыми и почитали стариков. Он знал и никогда не забывал о ней, что была абсолютным злом и горем, и в то же время храбростью, овеянной ореолом славы. Эдакое лоскутное одеяло истории из миллионов лиц, их подвига и бессмертия.
Занятый своими мыслями, Егор двигался к конечной точке разведуемого им маршрута, расположенного на окраине промышленно–индустриального района города. Он снова поднял глаза в поиске птиц, которым не было дела до сапёров, плутавших в лабиринте грязных улиц среди домов в окружении плодовых деревьев и унылых заборов, разрушенных до основания. Уцелевшего в городе было немного. Почти всё представляло собой печальное зрелище. Крыши, заборы, деревья, крыши и снова заборы тянулись по левой стороне улицы следующие полтора километра. Справа, за жиденькой грядой тополей мелькал пустырь, на котором то тут, то там, уцелели редкие постройки. Пустырь заканчивался комплексом зданий за колючей проволокой, в которых прежде располагалась администрация Старопромысловского района, а теперь квартировала военная комендатура. В этом месте дорога изгибалась влево, огибая территорию с сетью трубопроводов на железобетонных опорах, а асфальт сменялся раскисшей грязью, в которой плескались рельсы железнодорожных путей, идущие в никуда. Сразу за ними начиналась улица Индустриальная. Она брала начало от необычного памятника в виде обнажённого мужика гнущего рельсу. Памятник был посвящён пожарным, погибшим при тушении пожаров от налётов фашистской авиации в годы Отечественной войны и располагался рядом с пожарно–спасательной частью. С правой стороны от дороги начиналась небольшая возвышенность, с высоты которой открывался взору десяток прямоугольных крыш, разделённых кривыми тропами и спускающиеся к дороге узкими улочками с видом, будто по ним волна за волной сошли водогрязекаменные сели после таяния снега или обильных осадков. В начале одной из таких лежали груды камней, мусора, поваленное дерево и мёртвое животное. Дома в округе были разбиты. Лишь на одном уцелел указатель: 'Крекинговая'. С другой стороны Индустриальной дорога Химиков вела к искорёженным трубам нефтеперерабатывающего предприятия, которое генштаб Минобороны ещё в начале войны счёл объектом стратегической инфраструктуры и полностью уничтожил. Дальше Индустриальная вела на запад, мимо череды улиц-тропинок как Крекинговая и небольшой рынок как на Маяковского, рядом с которым располагалась самая удалённая от пункта временной дислокации застава. Командовал заставой старший прапорщик Щучкин. Это была окраина города. В этом месте маршрут сапёров заканчивался. Согласно таблицы сигналов место носило кодовое название 'Груша'. А от местных торговок Бис узнал, что располагался рынок между двух улиц, неуказанных на картах, вроде той же Крекинговой, и имевших названия – Строителей и Кирина. Здесь солдаты и офицеры дозора делали привал. Офицеры изредка пили пиво, чаще запасаясь спиртным впрок. А бойцы, разделив обязанности и заняв круговую оборону, несли дежурство и меняли солярку на сладкую газировку и полезные товары, какими нельзя было разжиться на вещевом или продовольственном складе бригады. После короткого привала дозор отправлялся в обратный путь.
Желание Биса заглянуть в новую столовую на обратном пути только окрепло. Причиной послужило лёгкое опьянение, пробудившее адский аппетит. Добравшись до 'площади трёх дураков', бронемашины свернули у блокпоста курганских омоновцев направо, втиснулись в улицу проходившую рядом с первой девятиэтажкой и остановились у бывшего салона для новобрачных. Бис и Стеклов спрыгнули на землю.
– Идёшь? – спросил снизу Стеклов Крутия.
Юра отмахнулся и прикурил сигарету.
– Как хочешь, – сказал Стеклов, подымаясь на крыльцо.
– Стой! Куда прёшь! Колоши для начала оботри, – остановил Бис кинолога, – а то занесёшь сейчас в новый храм здоровой пищи полпесочницы грязи.
– На свои посмотри.
Подпихнув игриво друг друга локтем в бок и обтерев ботинки, оба наконец вошли внутрь.
– Ты посмотри, Володя, какая красота! – развёл Егор руками.
Опьянение часто шло угрюмому и хмурому по характеру Бису на пользу. Он становился чрезмерно весел и игрив, что не всегда нравилось Стеклову, хотя он и привык давно к такому. Ничего не ответив, Владимир остался у входа, внимательно наблюдая за обстановкой. Обеденный зал был пуст. На раздаче оказалась юная чеченка, почти ребёнок. На голове её был повязан дорогой платок, зелёные глаза на бледном лице испугано смотрели на пришельцев, тонкие кисти рук были сцеплены внизу живота в замок.
– Здрасьте, – сказал Егор, жадно разглядывая интерьер, по пути заглянул в витрину и стоявшую в стороне морозильную камеру.
– Здравствуйте, – произнесла она в ответ, требовательно осмотрев обоих.
– Вот, зашли посмотреть, чем кормите, – объявил Егор о цели визита. – Будем ходить к вам кушать… Ух ты! – неожиданно воскликнул он. – Мороженое? Пломбир? – удивился Бис, обнаружив десерт в морозилке.
– Мороженое, – ответила она, едва сдерживая волнение.
– Тысячу лет не ел мороженого! Володя, а ты будешь?
Владимир кивнул.
– Так, сколько нас?
– Двое, – мгновенно сосчитал Стеклов.
– Нет. Сколько нас всего?
– Человек двадцать – двадцать пять…
– Двадцать пять штук положите, пожалуйста.
– Нет, – неожиданно сказала она.
В голосе юной особы зазвенели едва уловимые нотки волнения. По красивому лицу скользнула грозовая тень, а глаза потемнели. В воздухе застыло напряжение.
– Что значит, – нет? – удивился Бис.
– Нет столько мороженого.
– Давайте сколько есть.
– Мы не продаём мороженое русским оккупантам, – наконец заявила она.
– Что? – опешил от такой наглости Бис, но быстро пришёл в себя. – Повтори?
– Мы не продаём мороженое оккупантам…
Глаза Биса вдруг сделались злыми, рука потянулась к рации.
– 'Башка', я 'Водопад', приём, – сказал он, зажимая побелевшими от напряжения пальцами тангенту.
– На приёме 'Башка', – прорвался сквозь треск и шорохи голос наводчика–оператора.
– Ну–ка, поверни на 'три часа' КПВТ и разнеси к хуям собачим эту террористическую харчевню! – приказал Бис, не сводя глаз с юной чеченки.
Его слова напугали её.
За толстым стеклом, снаружи, пришла в движение башня бронетранспортёра. Поднятый кверху ствол крупнокалиберного пулемёта опустился на мягких цапфах и, выбрав цель, произведя горизонтальную наводку вращением купола, уставился в витрину жерлом пламегасителя, будто проницательный кровожадный глаз. Чеченка не выдержала вида из окна, отвела взгляд в сторону и зажмурилась. На грубую брань из кухни прибежала пожилая женщина. Она без промедления открыла морозильную камеру и разложила по полиэтиленовым пакетам два с половиной десятка стаканчиков мороженого.
– Забери и уходи, – сказала она.
– Сколько я должен денег? – поинтересовался Бис.
– Забери и уходи, – повторила женщина строго.
Егор положил деньги на прилавок.
– Сдачи не надо, – сграбастав пакеты, он направился к выходу, но вдруг остановился. – Завтра заеду снова. Только посмейте сказать, что пломбир закончился!
Распахнув дверь, Бис и Стеклов проследовали наружу. Егор забрался на броню, без сантиментов и чувств бросил пакеты с мороженным в люк и злобно уставился в окно, куда смотрел ствол крупнокалиберного пулемёта. Пулемёт, в отличие от Егора, был сдержан и холоден. Заметив в прицеле за окном командира, наводчик–оператор противоречивую во всех смыслах ситуацию оценил трезво и, несмотря на приказ, огонь открывать не стал.
– Поехали! – приказал Бис.
БТР рыкнул, выплюнул облако едкого дыма и скрылся из виду. За ним – второй. Женщины за окном с облегчением вздохнули.
Время перевалило за полночь. В палатке давно спали. Все, кроме дежурного по роте ефрейтора Котова, сидевшего за столом у входа в палатку в свете ночника, и ротного – на своей постели в свете ручного фонаря.
– Все дороги ведут в Рим… – бормотал Егор себе под нос, сжимая в руках карманный календарь 2000 года, на котором цифры были проколоты швейной иглой.
Подавляющее число людей перечеркивали или обводили цифры шариковой ручкой, но не Бис. Егор любил цифры прокалывать. Так, он считал, не ошибёшься в подсчете, отмечая уходящий день даже в кромешной темноте: ведёшь иглой по поверхности с проделанными отверстиями и через три миллиметра от последнего безошибочно делаешь прокол истекшей даты.
– Все дороги ведут в Рим… Всё идёт от Рима… И даже этот чёртов римский календарь…
– Я! – приняв бормотание командира за обращение к нему, отозвался Котов.
Егор взглянул на дежурного исподлобья в свете ручного фонаря, подсветив лицо снизу, и отмахнулся. Вышло очень даже зловеще.
– Хотите чаю, товарищ старший лейтенант? – предложил Котов.
– Чаю? – подумал Егор. – Почему бы и нет? Давай чаю.
Егор поднялся и подсел к столу.
Ефрейтор достал из стола опаленную армейскую кружку, протёр её изнутри рукавом растянутого свитера, налил кипятка и украдкой закинул пакетик, припасенный в боковом кармане камуфлированных брюк. Поставил алюминиевую кружку перед командиром на стол и сел напротив. Егор с интересом заглянул внутрь.
– Ты знаешь, Котов, что одного из римских императоров звали Нума Помпилий? Скажи, дурацкое имя?
Котов пожал плечами.
– Первое, что он сделал, когда стал императором, распустил армию телохранителей.
– И как же он без телохранителей? – спросил Котов.
– А вот так. Образованный был человек… Набожный… Защиты от других людей не искал… Разделил год на двенадцать месяцев, добавил в него январь и февраль, и придумал календарь, на основе которого позднее создали юлианский. Тот, которым мы сейчас пользуемся. Произвёл подсчёт всех римских земель и их межевание с помощью каменных столбов. Двадцать третье февраля учредил праздником в честь бога Термина, охранявшего межевые камни на границах земельных участков. Поделил горожан на девять ремесленных коллегий по их занятиям. Запретил человеческие жертвоприношения. И ни с кем ни разу не воевал. Как–то так… Вот бы сейчас распустить армию, а? Нет армии, нет войны?
