– Бабуль, сто раз тебе показывал, нажимаешь на зелёную кнопку и говоришь.
Старушка отмахнулась, присаживаясь на табурет:
– Очки где-то оставила, а без них не вижу я этих кнопок. Нажму ещё невесть куда.
Тимофей, не долго думая, открыл дверцу холодильника и попал в точно цель – очки с толстыми линзами лежали на контейнере с битками.
– Так, – строго посмотрел он на бабушку, – ты опять котлеты хомячила, пока никто не видит? Тебе доктор запретил жаренное есть.
Старушка виновато улыбнулась.
– Я чутка. Ну, хочется же.
– Вот живот прихватит и расхочется, – укорил он её и тоже присел за стол напротив.
Сегодня она казалась в здравом уме. Снежно-седые волосы были аккуратно собраны крабом на затылке, глаза ясны, даже осанка будто бы стала прямее.
– Помню, батюшка меня снарядил в путь-дорогу, – начала она вдруг. – Переехали мы токмо. Вещей – в узелок полезут. От войны бежали, чего уж там спасать? Самим бы спасться. На последнее эту избу выкупили. Ничего тут не было, ни сеней, ни хлева, – печь, да горница. Всё сами строили, благо люди подсобили, и решил батюшка стол накрыть, ну, и снарядил меня за самогоном. Колька-то тогда уже на фронте был, – с горечью в голосе обмолвилась она о пропавшем без вести брате, едва уронив слезу. – Дал мне грошик, да черпак жестяной. «Ступай», – говорит. Дошла я до шинка, подаю что вручили. «А сколько лить-то тебе, дочка?» – спрашивает. А я и не знаю, – развела бабушка руками. – Ну, и налила она мне по края. Молодая была, робко супротивить, взяла, как есть, да побрела. Крадусь, аки тать, расплескать боюсь. Эдак, я, думаю, к столу-то не поспею, а коли поспешу – пролью, и как быть? – бабушка лукаво улыбнулась. – Ну, и хлебнула чуток. Райкой закусила, ветка аккурат из околицы росла. Сподручней стало, но не шибко. Чего ж я там глотнула? Что клюнула. Ну, и ещё отведала, – беззвучно засмеялась старушка. – Несу, в общем, черпак к столу. Гости уже собрались, пол деревни ни́что. А батюшка посмотрел на меня грозно и говорит во всеуслышание: «Мать, гляди, дочь-то у нас хмельна!» Ой, стыдобы было.
Тимофей искренне улыбнулся. Это была одна из тех историй, которую он слышал не единожды, но она умиляла его всякий раз, хоть он и не признавался в этом. За окном, похожим на монитор черно-белого проектора, проехала запряженная кобылой телега, в которой веселые селяне, растягивая аккордеон, пели старую задушевную песню. Так рассказ бабушки оживал, выстраивая пространственно-временной мостик между эпохой, что жила лишь в воспоминаниях уходящего поколения, и современностью.
– Аки вчера всё это было, – задумчиво проскрипела старушка, глядя в окно, где расцветали её воспоминания. – А на руки глядь – все в морщинах. Вся жизнь в один миг.
Барыга
За минувшую неделю ночные показатели температур опустились еще ниже, листва в округе окрасилась пурпуром и охрой, а в воздухе стоял ни с чем несравнимый запах костров и сушняка. Осень снимала пальто в прихожей, готовясь войти. Крикливые стаи ворон кружили по округе, сколачивая компанию для долгого и опасного перелёта. Сумерки всё раньше окутывали посёлок, тянувшийся одной длинной витиеватой улицей на высокий холм, под которым серебрились заливные озёра.
Шаламов, за неимением бани, направился в летний душ, оборудованный в сарае, бодрясь от вечерней прохлады сентября, в одних трениках с ведёрком горячей воды в руках и мочалкой наперевес. За дощатым забором в глаза ему бросилась худощавая фигура, что густо дымила папиросой, и Тимофей полюбопытствовал, кто это отирается у его двора. Это был Шевчук. Он, молча пожав протянутую руку и глубоко затянувшись, продолжал смотреть на остановку железно-дорожного полотна, что пролегало в ста метрах от них. К платформе как раз прибыла вечерняя электричка.
– Ты чего тут? – недоумённо поинтересовался Шаламов.
– Барыгу видишь? – не отводя глаз от поезда, спросил тот, выпустив струю молочного дыма.
Тимофей вгляделся в редкие фигурки пассажиров в широких окнах, но ничего не понял.
– Нет.
– И я нет, а он есть, – усмехнулся Станислав.
Электричка, издав протяжной гудок, тронулась в путь, а на перроне остался смуглый под «бокс» стриженный темноволосый восемнадцатилетний парень, Евгений Казакин по кличке Казак. Он, быстро спустившись по бетонным ступеням с гравийной насыпи, подскочил к компании.
– Ну что? Ты подмылся? – вместо приветствия со смехом уточнил он у Тимофея, пожимая руку. – Или только собрался?
– Как прошло? – перебил его вопросом Шевчук.
Казак растянулся в хитрой улыбке, блеснув золотой коронкой на резце зубов, что на его загорелом лице казались белоснежными.
– Клиент доволен, – ответил он. – Товар уехал, барыши остались, – и, переведя взгляд на Шаламова, предложил: – ну, что, младшо́й, пошли в бане тебя подмоем! Получше, чем в сарае в тазике плескаться.
Тот, соблазнившись, задумался.
– Давай пива возьмём, – потирая в предвкушении руки, вставил Станислав.
– Конечно, возьмём! – ответил Евгений. – Вот младшо́й и сгоняет, – кивнул он, ощерившись, на Тимофея и всучил ему купюру. – А мы баню пока растопим.
Сумерки охотно занялись в закоулках улицы. Закупив в сельском магазине алкоголя и снеков, Тимофей проник на задний двор большого дома в центре деревни. В хлеву справа, грузно переминаясь с ноги на ногу, не громко мычала корова. Душный запах навоза доносился оттуда. Слева асбестовая труба над кровлей попыхивала грязно-сизым дымом, а в закопчённом предбаннике характерно потрескивали дрова.
– Дёшево отдали, – сетовал Казакин, закрывая дверцу топки, в которую только что подкинул свежих поленьев. – В следующий раз дороже скинем.
– Ты прилавок что ли открывать собрался? – саркастично уточнил Шевчук.
– Дают – бери, а бьют – беги.
– Вот нам по голове и дадут.
– Ну, и сливайся! – громкоголосо урезонил Евгений, принимая протянутую ему полторашку хмеля. – И пива моего не пей!
– С чего это оно твоё? – возмутился Станислав, выхватив бутылку. – Вместе замутили, вместе и выпьем!
Казакин, нагло ухмыльнувшись, откинулся к бревенчатой стене на широкой лавке, крыльями раскинув по-молодецки сильные руки. Он был коренаст и в меру атлетичен, но его манеры выдавали в нём того ещё гопника.
– Вы вообще о чём? – спросил, наконец, Шаламов.
Те молча переглянулись.
– Всё те надо знать! – закичился Евгений.
– Да ладно, – ответил Шевчук. – Тимон – свой.
– Свой, говоришь? – растянулся в улыбке тот, повернувшись к подростку. – Ну, снимай трусишки. Посмотрим, какой ты – свой.
И, оголив молочные в сравнении с тёмной спиной ягодицы, нырнул в парилку. Здесь, подкинув колодезной воды на камни, банщики расселись по лежанке.
– Чего ты там прибеднился? – ухмыльнувшись, спросил хозяин у подельника, севшего ниже.
– Мне и тут хорошо, – ответил Стас.
– Не шаришь ты! Привык в своем амбаре мерзнуть.
– Чем тебе моя баня не нравится?
– Полы у тебя холодные! – заявил Казакин. – А тут, – он указал на плинтуса, – вдоль заваленки землёй просыпали. С умом делали, не то, что у тебя!
– И кто же делал? – сыронизировал Шевчук. – Ты что ль?
– Ну, не я, – поправился тот, смочив от жара кончики торчащих ушей. – Дя́хан строил.
– Вот-вот, – кивнул Станислав. – Делали-то по уму, да не по-твоему́.
– Ты что ль плотник?
– А я и не отрицаю, дед нашу баню строил.
– Фигню ваш дед построил! – уверенно заявил Евгений. – Кто ж из шпал парилку делает? Креозотом дышите!
– Нет там никакого креозота! – вытянул Шевчук. – Два раза протопил нормально, все испарилось.
– Ага, – закичился тот, – испарилось… Эту баню, – горделиво махнул он рукой на тёмные стены, – строили, когда ещё помнили, как строить… по старинке, – значимо выделил парень.
– Ну-ну, – саркастично ощерился Станислав. – Типа, раньше и брёвна были крепче и мастера ловчее…
– А то ж нет?
– Чего ж тогда твои бравые предки бетон не лили?
Казакин завис на мгновение, а Шевчук ещё более расплылся в издевательской ухмылке.
– А потому что не надо было! – отрубил он, наконец. – Дерево – самый лучший материал, чистый, его и выбирали.
– Да ни черта они не выбирали, – раздражённо отвечал Станислав. – Что было под рукой, из того и строили. – Он, зачерпнув из кадки колодезной воды, плеснул на толстокожую бочину котла, от чего тот зашипел, как старый экспресс, насытив комнату горячим паром. – Понапридумывал себе… технологии древних русов. Что тогда, что сейчас, Женёк, лепят из того, что есть… Чем бедны, тем и родны.
Возникла пауза, воспользовавшись которой Шаламов снова спросил:
– К слову… о том, что есть… чего у вас там есть-то?
Евгений кичливо ухмыльнулся, смерив младшего хитрой миной.
– Планта́рь2, короче, мы нашли, – начал он.
– Угу, – иронично кивнул Станислав, особенно выделив следующее слово, – «мы».
– Да ты! Ты! Ты нашёл! – поправился рассказчик.
– На сенокос с батей гоняли, – перебил его Шевчук, стирая влагу, набегавшую в глаза, – я его приметил. Походу, кто-то сажал в своё время, она семена кинула, но не ослабла.
– Мы её всё лето на железке3 шаби́ли4, – продолжил Евгений, – пару раз городских угостили, и гусь один взять захотел.
– Корабль5 загнали, – закончил Станислав.
– В тамбуре, пока собака6 стояла, – с гордостью добавил Казакин, – что бы не повязали. Это я придумал.
– Будет нужно, они тебя в этом тамбуре и скрутят, – заявил, усмехнувшись, Шевчук.
– Где?! – громкоголосо возразил Евгений. – Собака на расписании! Они её тормозить что ли будут?
– Да никого они тормозить не будут. Выйдут и на остановке примут.
– Хрен они мой за щеку примут! – даже привстал с лежанки Казакин. – Я тут всех в лицо знаю, левых срисую, палево скину. Докажи, что моё.
– Ты даже понять не успеешь. Они на это натасканные.
– Ну, и сливайся! Ссыкло! – отрезал Евгений и вышел из парилки.
Станислав, усмехнулся, подмигнув Тимофею, когда они остались вдвоём.
– Мы на вписке типу́ этому по синей писану́лись, что загоним, вот и замутили, – пояснил он откровенно. – Сказал – делай, но на поток это ставить нельзя. Дело даже не в палеве, – Шевчук брезгливо причмокнул, – па́зырная тема – барыжий движ. Одно дело угостить, и совсем другое – продавать. Не уважаю я это.
Вместе с паром в воздухе повисло молчание.
– Ну, так угощай, – улыбнулся Шаламов.
– Да, без проблем. Напомни, на обратном пути отсыплю.
– О! Вы чего там зашарились? – прокричал из-за двери Казакин. – Яйца друг другу мылите? Пойдем бухать, я у бати самогона слил! В бане пиво, что вода, толку никакого.
Гостеприимный хозяин соорудил на лавке предбанника фуршет из переспелых огурцов, в которых семян больше, чем мякоти, а шкурка жёсткая, как каблук, и томатов, брызгавших ароматным соком при каждом укусе. Гвоздём шведского стола был душный самогон, оставлявший незабываемое амбре.
– Блин, – посетовал Стас, – опять этом сэм…
– Чего ты за мой сэм хочешь сказать? – с угрозой накатил Казакин.
– Ну, во-первых, не твой, а бати твоего, – вкрутил Шевчук, усаживаясь на скамью. – А, во-вторых, я с Бородой, отцом Ленкиным, задолбался его пороть. Вот тут уже стоит, – он ткнул себя в кадык.
– А ты как думал? – усмехнулся Евгений. – Хочешь бабе засадить, надо с тестем залудить.
Он, наполнив рюмки через край, без тоста и лишних церемоний скомандовал:
– Бухаем.
Спустя пол литра креплёного, когда парилка уже начала остывать от интереса банщиков, парни докатились до темы, которая рано или поздно возникает в каждой мужской компании.
– Короче, шкуру одну пёр намедни, – хвастливо начал Евгений. – Она мне в резинку, прикиньте, косточку от вишни закинула. «Люблю, – говорит, – когда что-нибудь выпирает».
– Фига она гейша, – хохотнул Шевчук.
– Ну, типа, как клин у плуга, – продолжал рассказчик. – Я так понял, влагалище форму члена принимает, и ты порожняком гоняешь. А если есть какая-нибудь загвоздка, она, типа, как целину пашет изнутри, и тёлка балдеет. Поняли что ль?
– Ну, – переглянулись парни, пошловато ухмыльнувшись.
– Чего «ну»? На зоне, мне сиделец один затёр, шарики под кожу загоняют.
– Под какую кожу? – уточнил Станислав, округлив захмелевшие глаза.
– Под телячью! – передернул тот. – Ты чего тупишь-то? Под верхнюю кожицу на члене. Рана заживает, и получается постоянная шишечка такая.
– Нафига такие танцы с бубном? – нахмурился Шевчук. – Есть же там… презики рельефные всякие.
– Это все не то! – отмахнулся Евгений. – Они беспонто́вые, да и не всегда под рукой, а хочется прям отжарить так отжарить! Что бы когти ломала!
