Страница 2 из 3
Пошли обратно к бронепоезду. В серой дымке рассвета проявились очертания местности. В голове пронеслась тревожная мысль: вдруг мятежники уже связались с красными и ударят вместе!
Командир ждал в наблюдательной будке. Взглянул на часы:
– Начинаем через десять минут! Готовьте пулемёты!
Дмитриев забрался на сцепление между вторым и третьим вагонами и, затаив дыхание, ждал сигнала. От напряжения и прохладного утреннего воздуха по спине побежали мурашки. Заметив движение в окопах, бросил взгляд в вагон. Пулемётчики на местах, ладони в рукоятках. На расстоянии броска гранаты появилась цепь солдат. Спрыгнули в окопы у железнодорожного полотна и, пригибаясь, двинулись в тыл.
– Поняли, что заговор раскрыт, – догадался Дмитриев и вытащил из-под ремня револьвер.
Бронепоезд полз за солдатами целую версту. Наконец, не выдержав, мятежники бросили винтовки и подняли руки. Окружила пехота. Четверых сержантов повели в рощу. Раздались выстрелы.
– Мятеж на фронте карается смертью! – прокричал командир полка. – Но их смерть не смыла с вас позора! Каждый второй будет расстрелян!
Лица солдат в мгновение побледнели. Офицеры мятежных батальнов подошли к полковнику. Выслушал молча, высоко подняв голову.
– Офицеры, которых вы собирались убить, просят вас на поруки. Но если будет хоть один дезертир, они ответят головой!
Мятежники оживились, а пулемётчики убрали пальцы с гашеток. Вместе молча завтракали…
…Село Леонтьевское находилось в медвежьем углу Гдовского уезда Псковской губернии. По соседству Завражье, Гверездны, Новоселье, построенное позже других, и поместье Орловых на пепелище старого морского офицера Снурчевского. Приобрёл имение прадед Беляева Леонтий Фёдорович Трефурт, внук переселившегося в Россию в 1726-м представителя старинного тюрингского рода. Поначалу поступил на дипломатическую службу, а затем перевёлся к Суворову секретарём по иностранной переписке. Вернувшись из очередного похода, женился на Елизавете Степановне Лавинской, сестре виленского губернатора. Выйдя на пенсию, приобрел 4000 десятин земли у Снурчевского и с женой, тремя сыновьями и дочкой поселился в крошечном “Новеньком домике”. Построил барские хоромы с хозяйственными постройками, разбил парк с прудом, сад и обнёс высоким валом с жёлтой акацией.
Однажды у Малыгинской рощи по дороге на Слутку гулял с дочерью, только что окончившей Смольный институт. На военные поселения в Выскотку шла рота Прусского полка. Впереди три офицера – сыновья переселившихся в Россию морских офицеров-шотландцев братья Эллиоты и граф Глас. В Выскотке их ожидала наискучнейшая служба: учебная стрельба глиняными пулями с тридцати шагов, сон в мокрых парадных лосинах, чтоб крепче обтягивали утром, выход в сапогах только по приезду начальства, ибо следующую пару выдавали неизвестно когда, и жалование частями с полугодовой задержкой. С радостью приняли приглашение отужинать и переночевать в “Новеньком домике”.
Месяц спустя в гарнизон приехала помещица Дарья Фёдоровна Шишкова из деревни Сижна в трёх верстах от Выскотки.
– Иван Андреевич, Вами живо интересуется дочь Трефурта, – жеманно посмотрела на старшего Эллиота.
– Куда мне свататься, матушка?! Простой пехотный офицер о тридцати двух лет. Не сегодня-завтра на штурм османских крепостей.
– Друг мой, у Вас прекрасная наружность, воспитание и происхождение, а также симпатии местных помещиков. Папенька невесты – тайный советник в отставке, со связями, позаботится о Вашем будущем.
– Леонтий Фёдорович, позвольте поговорить наедине, – решился Эллиот после кофепития на террассе у Трефуртов.
– О чувствах Лизаньки? С радостью! Но на большое приданое не рассчитывайте. Снарядил трёх сыновей в гвардию. Но карьеру Вам обеспечу. В кадетском корпусе, чтоб не на войну.
– А на свадьбе мёд-вино текло рекой, – будто сказку рассказывала старая няня Марья Калинишна, купая Ваню в горячей ванне. Сухой, жилистой рукой растирала грудь и спину, “чтоб хворота отошла”. – Я тоже была приданым Лизаветы Леонтьевны. Ей девятнадцать, а мне тринадцать. Солдатиков позвали на свадьбу, уланов да “пруссаков”. Вечером музыка из труб медных. А ужин-то! С ног сбились, с кухни да на столы! Гвереженских, завражских да новосельских помещиков угощали в саду под листиками зелёными, а ночью фейерверк выше дубов. Ардальон Дмитрич Шишков привёз пушечку турецкую из-под Измаила и давай палить! Молодые-то поселились в Выскотке, в избе просторненькой. А как Лизавета Леонтьевна пирог с капустой готовили, тут их и схватило, доченька родилась. А в Петербурхе жизнь другая началась, в Дворянском полку да с кадетами. Вот как было. Вылазь в сухие простыни!..
…Дверь открыла Мария Давыдовна, супруга генерала Эрна.
– Очередная экспедиция? Я был прав?
– Да, Николай Францевич, – слегка кивнул Дмитриев.
– Предсказуемо. Что на сей раз ищет наш романтичный этнограф?
– Питиантуту.
– Такой глупости не ожидал даже от него! – Эрн громко захохотал.
– Серебряков тоже не верит в существование озера, но индейцы докладывают, что боливийцы уже почти там.
– Снова найдёт лужу в сельве, вот и озеро, а в оправдание потраченных средств опять напишет статейку о новом аборигенском мифе вроде “Амормелаты”.
– Серебряков спрашивал об Игоре Оранжерееве, но генерал решил не брать в экспедицию.
– Оранжереев и сам более не пойдёт. В прошлый раз Беляев вернулся без него. Заявил, что погиб, обстоятельства описал туманно. Штаб решил отправить поисковый отряд, но задержались из-за бюрократии и лени, а Оранжереев тем временем “воскрес”, причём в аборигенском одеянии. Искал Беляева по всему Асунсьону, хотел застрелить. Бросил в джунглях умирать от тифа. Но нашли чимакоки, вылечили плясками. Штаб решил замять скандал. Оранжереева произвели в капитаны, а Беляева отправили в командировку в “станицу” под Энкарнасьоном к нашим несчастным иммигрантам. Слышали?
– Иван Тимофеевич предлагал там поселиться.
– Отказывайтесь категорически!
– Выяснили, почему так получилось с Оранжереевым?
– Увы, штаб до сих пор молчит. Прибавим к Вашему заданию. Я подписал приказ о принятии на службу стажёром.
– Благодарю. Никогда не думал, что попаду в разведку, но стать офицером мечтал всю жизнь.
– Всё зависит от Вас, мой дорогой.
– Иван Тимофеевич упомянул французскую военную миссию…
– Конечно! До сих пор дуется, ведь теперь не с кем вести светские беседы! От французов никакого толку. За океаном, мы не в приоритете, пьянствовали тут. Аргентина – вот наш союзник.
– Швайцер к Вам приезжал?
– Откуда Вам известно?
– Иван Тимофеевич видел в городе.
Эрн недовольно поморщился…
– Сверьте инвентарь по списку!
– Слушаюсь, Иван Тимофеевич! – Дмитриев взял блокнот. – Топографическое оборудование – четыре чемодана, бурдюки с водой – четыре, мешки с печеньем – четыре, кастрюли – две, ящики с провизией – четыре, походная аптечка – одна. Одна? Мало! Проверим. Тут нет и половины лекарств!
– Парагвай! Тут всё наполовину. Вот, положите, – Серебряков протянул свёрток. – Нафталин.
– Зачем?
– От пик.
– Каких ещё пик?
– Паразиты, меньше земляных блох. Откладывают яйца под пальцами ног.
– Но тут каждый второй ходит босиком.
– Предпочитают наши, европейские.
– Ладно… Охотничьи ножи – пять, патроны – ящик, карабины “Маузер” – два, карабины “Винчестер” – два, пистолеты “Браунинг” – два, однозарядные “Ремингтоны” – четыре, мачете – два. Принял по списку, грузим. А это кто? – Дмитриев заметил сидевших на земле индейцев в набедренных повязках с четырьмя перьями на голове.
– Чимакоки. Идут с нами. Вождь Чичероне, Гарига и Карлитос Богора.
– Колоритные, будто памятники из бронзы.
– Ичико! – Громко произнёс Чичероне, показывая рукой на Дмитриева.
– Молодой воин, – перевёл Беляев. – Дал Вам имя. В порт! Командуйте волами!
Дмитриев скептически посмотрел на двух тощих животных с привязанным к толстым рогам деревянным брусом и дышлом.
– Вперёд! – ударил левого палкой и повозка двинулась влево. – Куда! Прямо! – Ударил правого и повозка двинулась вправо. – Давай прямо!
Чичероне покачал головой, щёлкнул языком и, заглянув животным в глаза, зашептал в ухо. Волы послушно поплелись вперёд. Дмитриев удивлённо посмотрел на Беляева.
– Знает язык животных, – пояснил генерал.
– Не может быть! – Дмитриев нажал пальцами на виски.
В столичном порту Пуэрто Ботанико пришвартовался военный корабль “Капитан Кабрал”, буксировавший в Байя Негра две парусные лодки-плоскодонки с солдатами пехотного полка. Познакомились с майором Хосе Мельгарехо, капитаном Альбоном Паласиосом и лейтенантом Эрнесто Скароне. Ровно в четыре пополудни раздался протяжный гудок, взяли курс на север. Дмитриев у борта наблюдал как у берега закачались баржи с дровами, углём и апельсинами, иногда попадая в такт с развешанным на бечёвках бельём. Русло петляло, образуя отмели и островки, а низкие берега, покрытые густыми лесами, изредка освежались пологими холмами. Полунагие рыбаки приветственно махали из разноцветных лодок, в полях работали крестьяне, недавно вернувшиеся в деревни после весеннего наводнения, а в зарослях мандаринов, апельсинов и мамона паслись свиньи.
Гражданские заставили палубу клетками с домашней птицей и корзинами с фруктами. Офицеры сидели на корме, смотрели на привязанные лодки с пехотой и бурлящий след от винта. Оживлённо беседовали. Дмитриев направился к ним.
Наступила ночь, ослепив чернильной темнотой. Из каюты послышалось заунывное пение под ленивое бренчание плохо настроенной гитары. Дмитриев поморщился и пошёл на нос. Вошли в узкую протоку, бесшумно рассекая чёрную воду. Неожиданно закричали ночные птицы и появилась Луна, посеребрив воду. По бортам заскользили тени высоких деревьев.
– Не река, а поток ртути! – запаниковал Дмитриев. – Как выбраться?! Ухватиться за тень! Прогнётся и выбросит на спасительный берег. Но там ягуар! В глазах лунный свет, в пасти белые зубы, на лапах серые когти. Бьёт хвостом по кустам, готовится к прыжку.
Бросило в дрожь. Судорожно сжал виски.
На рассвете проснулся укусанный комарами. Чесались руки и лицо. Матросы стояли вдоль бортов, забросив удочки. Уху готовили на палубе. Дмитриев встал рядом, рассматривая чёрных крокодилов на отмелях и обезьянок на ветках с длиннохвостыми красно-синими попугаями. Навстречу плыл буксир с баржей, нагруженной брёвнами. Поприветствовал протяжным гудком.
– Черепашонок с дымящей трубой в панцире, а за ним огромная мать-черепаха, зубами держит за хвостик, – невольно пронеслось в голове и вдруг охватил страх. – Нельзя приближаться! Нападёт! Медленная только на вид. Вспенит воду и раздавит беззащитного “Кабрала”. Нет, корабль военный, на носу орудие, на корме тоже, отобьёмся. Не успеем зарядить! Предупредить капитана! Всё, разошлись.
Буксир издал прощальный гудок, прервав галлюцинацию, и Дмитриев облегчённо выдохнул, оперевшись о борт.
Через четверть часа на правом берегу в зарослях высокой травы показалась деревушка из десятка хибарок с соломенными крышами и навесами. В окружении цикад паслись пятнистые коровы и степенно шагали страусы нанду. Помахав детям на пляже, Дмитриев пошёл за порцией ухи.
Причалили носом у деревни в сотню дворов. Высадив гражданских, капитан понёс письма на почту, матросы с корзинами отправились на базар, а чимакоки забросили удочки. К отплытию успели наловить два ведра крупной серебристой рыбы.
Причаливали в Антекере, Росарио и Ибалобо. Высаживали гражданских.
– Консепсьон на горизонте! 450 вёрст за кормой! – торжественно объявил Беляев. – За ним Чако!
– Кончился человеческий мир, – недовольно произнёс Серебряков.
– Большой город? – поинтересовался Дмитриев.
– Тысяч пятнадцать. Повезёт, если не будет дождей, а то на корабль не вернёмся.
– Почему?
– Ни одной мощёной улицы, глина. Люди тонут, грузовики стоят пока не просохнет.
На песке сушились лодки, раскрашенные в цвета парагвайского флага. По крутой деревянной лестнице поднялись на пыльную площадь с таможней в окружении домов и общественных зданий европейского вида, перед которыми латочники продавали ремни, бумажники и туфли из кожи игуан и тапиров, коробки, корзинки и настольные лампы из панцирей броненосцев. Встречал губернатор с офицерами и празднично одетыми дамами, произнёс приветственную речь, пригласив на торжественный обед. Беляев поблагодарил за радушный приём, но от обеда отказался. Серебряков возмутился, но генерал хитро улыбнулся:
– Нас ждут другие обеды. Следуйте за мной.
– Опять к Шевалье? Я лучше с индейцами на рыбалку.
– А я с Вами, – согласился Дмитриев.
По пути присматривался к горожанам. Состоятельные по местным меркам мужчины носили рубахи навыпуск, широкие штаны “бамбачо” и высокие сапоги со шпорами. Бедные босиком, в пижамах или голубовато-серой солдатской форме. У всадников на ремне нож и револьвер, а на голых ступнях шпоры, похожие на огромные репейники. С базара спешили женщины с круглыми корзинами на голове и детьми, привязанными тряпками на боку. С грохотом пронеслись два старых грузовика, подняв облако пыли.
Француз Моррис Шевалье угощал горьким кофе с круассанами, Беляев рассказывал столичные новости, а Дмитриев о своей жизни в Париже. Вспоминали Гранд Опера, Театр Сары Бернар, Казино де Пари, Мулен Руж, Фоли Бержер и Лидо.
– Перебирайтесь в Консепсьон, – предложил Шевалье Дмитриеву. – Не Париж, конечно, но на первое время можете по-европейски устроиться в ресторан-отеле у моей соотечественницы. Чистые номера, прохладный душ, накрахмаленная постель с кисейным пологом и превосходная кухня с холодными напитками. Есть ещё два заведения, но у неё лучшее.
– Непременно подумаю.
– О чём тут думать?! В Консепсьоне есть всё для неприхотливой жизни без столичной суеты: фабрика, вальцовая мельница, почта, агрономический банк, прогимназия, аптека и полтора десятка лавок с нижайшими ценами. Устроитесь на работу и французский со мной не забудете. Познакомлю с почтенными семьями Иснарди и Ибаньес Рохас. Женитесь.
– Неплохой вариант, – саркастически улыбнулся Беляев. – Соглашайтесь, но помните -через пару месяцев сбежите от скуки.
– Я слышал, в Вашей “станице” тоже долго не задерживаются, – усмехнулся Шевалье.
– Увы, тоже не столица…
…Отец получил назначение в Главное артиллерийское управление и в январе переехали в Петербург на Литейный. Дядя Алексей Михайлович, генерал-лейтенант с поседевшими баками, подготовил квартиру, сделав основательный ремонт. Блестел новый паркет, а просторные комнаты пахли свежей краской и обоями. Тётя Туня повесила плотные шторы, расставила ночники, купила коричневые портьеры на двери, белоснежное постельное бельё и светло-серые накидки на диваны и кресла. Но после посещения казарм Финляндского полка Ваня заболел воспалением лёгких. Дядя приносил микстуру и “Артиллерийский журнал”, где работал главным редактором, а тётя Туня кормила домашним котлетами. По ночам Ваня рассматривал причудливые узоры обоев в свете ночника и тёмные шторы, между которыми проникал свет уличного фонаря. Вставал с постели и смотрел на заснеженный тротуар, а утром просыпался от шума ломовиков.
– Тебе сюрприз! – весело сказала тётя.
– Фарфоровые зверьки?
– А вот и нет! – отодвинула штору.
– Золотые рыбки!
– А ещё картон для солдатиков, песок для окопов и спички для блиндажей.
Цветными карандашами Ваня рисовал погоны и эполеты, кресты с медалями и устраивал сражения.
Весна наступила в начале апреля. Замёрзшая Нева теряла белизну, лёд синел, набирясь холодной водой, трескался и, наконец, пришёл в движение, унося деревянные мостки у берегов. Забелели парусами ялики, задымили трубами катера, а улицы запахли ароматом тополей. Во дворах, куда дотягивалось солнце, из-под снега потекли ручейки. Из окон вынули зимние рамы и в квартире послышался шум экипажей и звон колоколов. Но с Балтики подул ветер, похолодало и по Неве поплыли поля льдин – двинулся ладожский лёд. Петербуржцы снова оделись в меха, но ненадолго. Через пять дней Нева засияла бирюзой, дрожки сменили сани, а весенние пальто меховые шубы…
– Грузовик из комендатуры обещали немедленно, но по парагвайским меркам не меньше двух часов. Подождём в кабаке, – предложил Беляев.
В кабаке подавали только вино, канью и галеты с домашним сыром.
– Так нельзя! – кто-то положил руку Дмитриеву на плечо. Тот от неожиданности поставил стакан на стол.
