Страница 2 из 2
– И вам здоровья, девицы, – мужик усмехнулся, обнажив отборные белые зубы. – Откуда такие красавицы в наших богом забытых краях?
– Из экспедиции, – почему-то робко пробормотала Соня.
– А, ну знамо дело, к нам иначе и не ездят, только по надобности. А я лесник местный, Мишаней зовут. Ежели дров надо вам будет нарубить, обращайтесь.
Он ещё раз сверкнул улыбкой и холодом глаз, закинул косу на плечо и неспешно зашагал к деревне. И с каждым его шагом там словно прибавлялось движения и звуков: появились гонимые бабкой Валей овечки, на жердяную ограду взлетел и заголосил огненно-красный петух, заковыляла с огорода к избе согбенная старушечья фигурка и кто-то, невидимый с дороги, задвигал колодезным журавлем.
Подруги переглянулись. Желание у них было одно – поскорей вернуться в лагерь, к пусть не очень приятным, но хотя бы понятным людям.
К часовне они спешили, словно возвращались домой.
***
В двух палатках, в каждой из которых могло бы разместиться по десятку человек, устроились просторно и без затей, в одной – студентки и Луиза, в другой – мужчины. Аристарх Львович выгородил себе даже нечто вроде кабинетика, где установил раскладной стол и разложил бумаги. Бюрократ. Начальник.
Паша варил что-то в котелке, подвесив его над костром. Пахло подгоревшим салом. Луиза копошилась внутри часовни, раскладывая инструменты: острые шпатели, мастихины, кисти, набор плоских ножей. Марина задумчиво осмотрела фрески. Ничего особенного, конец девятнадцатого века, библейские сюжеты, размноженные не очень старательными мазилами с образцов. Это были даже не фрески, а картины маслом по штукатурке. Краска кое-где покрылась белым налетом и трещинами, но отслоений, как ни странно, не было. Сверху было намалевано несколько похабных слов и рисунков – творчество современных богохульников.
– Ну что, – обернулась Луиза и насмешливо прищурилась, – Сходили в Осолонки?
– Сходили, – вздохнула Марина. – Ну их в баню, эти Осолонки. Убогое место.
– Это верно, я там однажды побывала, – на лице Луизы появилось несвойственное ей серьезное выражение. – Идите, устраивайтесь. Сегодня работать уже поздно, а завтра начнем. – Она словно машинально потерла шею, которую постоянно прикрывала то воротником, то пестрой косынкой. Как-то Соне удалось рассмотреть на шее преподавательницы два небольших давних шрамика.
Марина уже надувала резиновые матрацы и раскладывала в палатке спальники. А ещё есть наматрасники – вот высохнет скошенная Сашей трава, и можно будет набить их душистым сеном. Ну что ж, не так уж плохо, на самом деле. Или не студентки они, в конце концов, чтобы ныть из-за перспективы всего лишь месяц ночевать в палатках? Зато озеро рядом – с синей шелковой водой, с зарослями камыша, перемежаемыми островками замечательной мягкой травы. Уж чего-чего, а пляжей тут вдоволь. Девушки переглянулись и принялись потрошить свои сумки в поисках купальников.
Потом, после купания и обещанной каши с тушенкой, наступил тихий звездный вечер. Сидеть у костра сил уже не было, и они забрались в палатку. Под унылые крики какой-то беспокойной болотной птицы уснули почти мгновенно.
Марине приснился Никита – с его обычной улыбкой и рассуждениями о том, что жить нужно легко, сегодняшним днем, потому что завтрашнего может и не быть. А ведь, казалось бы, прошло уже три месяца с того дня, как она встретила его около института с некой черноволосой барышней. И по тому, как Ник на неё смотрел, поняла – всё. Он живет сегодняшним днем, и сегодня она, Марина, ему больше не нужна. Странно, что она не поняла этого раньше. Хотя чувствовала что-то, просто не понимала.
Тогда Сонька одна заметила, сразу. Увела с лекций, купила бутылку какого-то сладкого и липкого вина, и они пили этот компот в дальнем углу парка. Пили и плакали, а потом смеялись. И Марине после было ужасно плохо, но не от предательства Никиты, а от совершенно несообразного с крепостью и количеством выпитого похмелья.
Как Сонька догадалась, что ей именно это и было нужно?
С того дня, случайно встретив бывшую любовь, она ничего более не испытывала, кроме приступа тошноты.
И вот этот сон… Берег моря, и пальмы, и какие-то парни с гитарой. И она в алом развевающемся парео танцует с одним из них, и вдруг видит, что это – Ник. От неожиданности, ноги врастают в песок, музыка смолкает и она слушает, что он ей говорит. А потом поворачивается и просто уходит – идет вдоль полосы прибоя и собирает большие рогатые раковины.
Интересно, к чему снятся море и раковины?
***
В то первое, памятное неприятным приключением утро, Соня вернулась в лагерь хмурая. Марина, легкая душа, уже и забыла, как визжала от страха, а Сонька все нервничала.
Паша и Саша спозаранок стучали молотками, сколачивая примитивные леса, чтобы подобраться к куполу часовни, остальные пили чай с сушками и плавлеными сырками. Аристарх Львович за что-то выговаривал Илье. Соня взглянула на фотографа и обомлела. Его шея была обмотана вафельным полотенцем, на котором проступали пятна крови. В ответ на испуганный взгляд девушки, Илья пожал плечами:
– Вот что бывает, когда не умеешь обращаться с топором, хотел нарубить дров и поленом едва яремную вену себе не вспорол. Идиотизм, правда?
– Ты лучше не топором, а камерой поработай, – не поднимая глаз, сердито сказала Луиза. – Нужно зафиксировать состояние объекта до начала работ.
– Сейчас будет сделано, леди! – несмотря на желание казаться бодрым, выглядел Илья не блестяще – был бледен, а под глазами залегли синие тени.
***
Именно с этого момента и началась ежедневная рутинная работа. Пока Саша и Паша, гогоча и переругиваясь, сколачивали временный купол, обтягивали его рубероидом и сооружали щиты размером с оконные и дверной проемы, чтобы установить их после обследования росписи, Марина и Соня лазали с рулеткой по часовне. Иногда к этому процессу привлекался и Илья – в качестве подсобной силы. Аристарх Львович, которому работы не нашлось вовсе, основную часть времени проводил в палатке. Соня подозревала – валял дурака, читая детективы и решая кроссворды. Поймать его на этом не удалось ни разу, но и смысла в его сидении под душным брезентом не было никакого. Луиза колдовала со шпателями и дурно пахнущими склянками внутри часовни.
Хорошо было уже то, что не происходило ничего необычного. Только однажды, спустя пару дней, ни свет, ни заря поднявшаяся Соня заметила что-то яркое в серой золе потухшего костра. Поковырявшись палкой, достала небольшой кусок голубой ткани с оплавленной перламутровой пуговичкой. Завернув находку в лист подорожника, она отправилась к тому месту, где Марину в первое их утро напугала кровь на траве.
Прошедший за это время дождик уже успел смыть всякое напоминание о том событии. И под лопухами, куда Соня сунула оторванный воротник рубашки, тоже ничего не было. Она порыскала вокруг, убедилась, что не перепутала место и глубоко задумалась. Была ли на том воротнике пуговичка, Соня не помнила. А если и была, то кому понадобилось сжигать его в костре? Или это сожгли саму рубашку? Но кто?
Марине она опять ничего не сказала. А если бы и сказала, что изменилось бы? Разве не отправились бы они в лес, услышав от Сергеича, что пошли грибы-колосовики, причем, не сыроежки с подберезовиками, а отборные боровички? Все равно пошли бы.
***
Но вначале они познакомились с Сергеичем и Анатольевной. Откомандировала их в Осолонки Луиза, заявившая, что каша с тушенкой за неделю не только ей уже поперек горла стала и хорошо бы добыть яиц, молока и творога. Идти не очень хотелось, но хоть какое-то развлечение. С собой взяли пустые стеклянные банки и пластиковую канистру для молока. Деревня опять встретила их настороженной тишиной, даже однорогого козла не было видно. И дым нигде не вился, и звуков никаких, словно вымерли Осолонки.
Они прошли мимо избы бабки Вали, заметив, что её дверь подперта березовым полешком. Означать это могло одно – хозяйки нет дома. Зато дверь соседнего домишка, вросшего в землю чуть ли не по окна, была нараспашку.
– Эй, хозяева, есть тут кто? – крикнула Марина в проем, из которого тянуло запахом кислого теста.
– А заходите! – ответил им глухой голос.
В комнате, на огромной железной кровати с ажурным подзором тонуло в подушках сморщенное старушечье личико. Тела под пухлым ватным одеялом не было заметно, словно лежал под ним ссохшийся лист, а не человек. Над выцветшим ковриком на стене в ряд висели украшенные бумажными цветочками, портреты худощавого мужчины, трех парней и одной девочки лет десяти. Видно было, что портреты увеличивали с маленьких фотографий – лица были размыты и неумело подретушированы.
– Добрый день, – поздоровались подруги.
– Здравствуйте, милые. Вот спасибо, что навестили. Ох, и радость, – зашамкала губами лежащая. – Хоть перед смертью на вас, молодых да красивых, полюбуюсь, а не на сморчков старых. Посидите рядом, детушки.
– Да мы только хотели молока купить, – растерялась Марина. – А есть ещё кто-то?
– Есть, куда им деваться, вот-вот появятся.
Словно в подтверждение её слов, заскрипели половицы, и в избу вошел старик. Невысоким ростом, кудрявой седой бородой и яркими губами он походил на сказочного гнома.
– Ну что, проведал? – бестелесная старушка внимательно взглянула на вошедшего из-под сморщенных век.
– Проведал, – подтвердил старичок-гном. – Тебе кланялись.
– Небось, ждут, не дождутся. Ничего, скоро встретимся… – она неожиданно улыбнулась, отчего лицо ещё больше сморщилось, а между впавших губ появился одинокий коричневый зуб. – А тут девоньки за молочком пришли, ты уж дай им всего, что надо. И бражки, бражки не забудь.
– Ладно, Анатольевна, все сделаю. Отдыхай спокойно. – Гном обернулся и шаловливо подмигнул Соне. – Пошли-ка со мной, красавицы. Молока у нас нынче много, Красавка да Рыжка с июньских трав доятся, хоть залейся.
Разговор с Сергеичем затянулась, был старичок болтлив, и отпускать гостей ему явно не хотелось. Пришлось и чай пить, и вареники с картошкой есть, и бесконечные рассказы про местных старух выслушивать. По словам Сергеича выходило, что собрались они тут, словно согнанные временем. Ни у кого уже почти и детей не осталось, а уж о мужьях и говорить нечего. У Анатольевны ещё в войну все сгинули, другим тоже лиха хватило. Митрофановну Мишаня в городе на вокзале подобрал, куда её невестка спровадила с глаз долой. О себе Сергеич говорил мало, хотя выходило, что он тоже не местный. А потом старичок сообщил им, что ежели в течение трех дней будет ещё дождик, то пойдут первые белые грибы, из тех, что вырастают, когда рожь начинает колоситься. Колосовики, значит. Не пропустить бы.
***
– Странное дело, – удивлялась Соня на обратном пути. – Я-то думала, они тут все родились, а они, оказывается, приезжие. Дом престарелых какой-то.
– А ещё, – с трудом таща сумки, набитые банками, бутылками и крынками, пропыхтела Марина, – я одного не пойму, где тут у них кладбище?
– Что? – словно пораженная громом остановилась Соня. – Кладбище? Причем тут кладбище?
– А притом, что раз обитают тут почти одни старики, то наверняка и умирают. И где их тогда хоронят? Логично было бы, если бы кладбище около часовни устроили. Самое подходящее место. Так? А его там нет. И лес вокруг деревни нетронутый, и дорог больше нет.
– Точно нет?
– Точно. Я у Сергеича спросила. Всего одна дорога, тупик. Есть ещё старая просека – хотели электричество когда-то тянуть, но не стали. И просеку так и не дорубили до поселка.
– Ну не знаю, не в лесу же они их закапывают. Хотя всякое может быть. – Соня остановилась, потому что Марина опустила сумки на землю и простонала:
– Всё, теперь твоя очередь. Как раз полдороги.
Соня шагнула к сумкам и внезапно замерла. Марина проследила за её взглядом и тоже онемела. По поляне, где паслась все та же привязанная рыжая корова, бегали дети. Две маленькие девочки в коротких платьицах, носились друг за другом, то прячась за коровий бок, то неожиданно выскакивая и корча забавные рожицы. От остолбеневших в изумлении подруг до поляны было не больше полусотни метров, но ни одного звука, ни крика, ни смеха оттуда не долетало. Вот одна из девчонок кувыркнулась в траву, и вторая почти настигла её, но промахнулась и тоже шлепнулась, дрыгая босыми ногами. Крова лениво жевала, отмахиваясь хвостом от мух. Тишина.
– Откуда тут могут быть дети? – почему-то шепотом спросила Соня. – И почему они молчат?
– Не знаю, может быть, это внучки к какой-нибудь бабушке в Осолонки на лето приехали, – так же шепотом отозвалась Марина. – А молчат… Спроси что полегче.
В этот момент одна из девочек, та, что была с виду помладше, лет шести, вскочила на ноги и заметила стоящих на дороге девушек. Соне показалось, что она что-то сказала другой девочке, и та обернулась. А в следующую минуту дети уже сорвались с места и исчезли за деревьями. Словно их и не было.
– Феи, – выдохнула Соня.
– Что?
– Это были лесные феи.
– Так… Если уже до фей дошло, значит дело плохо, – разозлилась Марина. – А это всего лишь девчонки корову сторожат.
– Но почему молча, почему убежали?
Выражение лица Сони все меньше нравилось Марине.
– Потому что это не нормальные дети, а немые и дикие! Потому что в лесу живут! – жестко отрезала она. – А теперь бери сумки и пошли домой, иначе нам тут и лешие, и русалки, и черт знает кто начнет мерещиться. Сонька, ты же современный человек, а веришь во всякую чушь!
– Я верю только своим глазам, – упрямо поджала губы Соня. – И я видела…
– Ни черта ты не видела! Я видела то же самое, двух местных девчонок, больше никого.
Лес шелестел им в спину, и Соня могла поклясться, что когда они, наконец, вышли на опушку, из зарослей ещё нераспустившегося иван-чая выглянула хитрая рожица и показала им вслед язык.
За ужином, уплетая деревенский творог со сметаной, Марина рассказала про встреченных в лесу девочек. Паша саркастически вздернул бровь, Аристарх Львович с сомнением покачал головой, а Илья, как ни в чем не бывало, пробормотал:
– Лесовицы это были.
– Кто? – едва не подавилась Марина.
– Лесовицы. Местные лесные духи. Что-то вроде дриад, лешачихи мелкие. Я как-то читал сборник местного фольклора, там про них упоминают. Только странно, что они вас сразу не заметили. Разве что заигрались…
– Ещё один ненормальный, – буркнула Марина.
– Ну, вы спросили, я ответил, – примирительно улыбнулся Илья. – Не исключено, что это были ученицы второго «Б» класса Осолонковской средней школы Маша Петрова и Таня Иванова.
– Нет в Осолонках никакой школы, там одни старики живут да лесник. Хотя странно, лесники обычно на собственных кордонах обитают, а этот в квартиранты к бабке Вале пошел.
– А у него изба со всем хозяйством в прошлом году сгорела, сейчас отстраивает помаленьку, – подала голос Луиза. – Я хотела с ним договориться, чтобы с куполом помог. Занят, говорит. Да и странный он какой-то, нелюдимый, улыбается, а смотрит волком.
Тут Луиза поймала на себе внимательный взгляд Ильи и замолчала. Аристарх Львович спохватился, что надо ещё отчет писать, и встал. Вскоре у тлеющих углей остались только Соня и Марина. Разговаривать не хотелось, а спать было ещё рано. В сгущающейся темноте пологий склон к лесу казался кручей, а внизу, среди стволов и ветвей таились десятки изучающих, насмешливых или равнодушных глаз. Знать бы, чьих…
***
Ночью их разбудила барабанная дробь дождевых капель по брезенту. Закутываясь с головой в спальник, Марина подумала, что назавтра будет сыро, слякотно и хмуро. Но утро порадовало сияньем солнца, блеском влажной травы и хорошим клевом – Паша наловил целый кукан крупных карасей и принялся варить уху.
А Соня вспомнила, что говорил им Сергеич насчет белых грибов-колосовиков. Но Марина покрутила пальцем у виска и объяснила, что за одну ночь грибы не вырастают и надо идти за ними завтра, а лучше – послезавтра. Так что в лес, прихватив вместо корзин пластиковые ведра, они пошли спустя два дня. Аристарх Львович отпустил их без звука – жареных грибов хотелось всем.
Девушки высматривали в лесу места, где сосны перемежались березами и осинами, и шарили там, как научил их старый гном Сергеич. Первый крепенький боровичок с коричневой бархатной шляпкой на толстенькой ножке вызвал восторженные вопли, и сразу появился азарт. Они старались держаться рядом, боясь потерять друг друга, аукали и запоминали дорогу.
Часа через полтора ведра заметно потяжелели, а лес стал казаться совсем глухим. По солнцу, светившему сквозь кроны и по компасу, прихваченному из запасов экспедиции, выходило, что они идут по дуге вокруг деревни, но никаких признаков того, что Осолонки где-то рядом, не было. Наконец среди деревьев появился просвет, и они вышли на небольшую поляну.
– Ого… – Марина села на камень, которых тут было несколько, и огляделась. – Что это такое, по-твоему?
Соня обошла поляну по краю, постояла около плоского куска плитняка, на котором лежала краюха подсохшего хлеба, какие-то листья и цветы, потом потрогала висящих на кустах деревянных кукол, украшенных ленточками, и пожала плечами. Вверху громко и сердито зацокала белка, что-то свистнуло и порскнуло в заросли, и снова наступила тишина.
– А ведь это похоже на капище, – Соня колупнула носком резинового сапога черные угли огромного кострища в центре поляны. – Только идолов не хватает. И камни лежат довольно равномерно по кругу, и жертвенник есть.
– Ну ни фига себе, – Марина словно приросла к своему камню и только головой во все стороны крутила. – И ведь тут постоянно кто-то бывает, хлеб вот принес.
– А костер давно жгли, я думаю, в прошлом году ещё, – Соня выдернула травинку, росшую между головешек, и показала её Марине. – И мы обе догадываемся, кто тут бывает.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
