Страница 4 из 17
Они продолжали обсуждение ещё какое-то время. Говорили о том, что нужно как можно больше успеть сделать за текущий день, что время поджимает. Профессор открыл для Фимы их семейный гримуар, и позволил ей забрать фолиант в свой кабинет, чтобы изучить. Были споры о морали, о гранях допустимого и рисках, на которые каждый из присутствующих готов был пойти. Никто из присутствующих не обратил внимания на то, что за приоткрытым окном вздрагивала паутина. И на её нитях неподвижно висел маленький паучок, практически неотличимый от настоящего. Его не волновали ни мухи, ни мошки. Он ждал лишь когда хозяйка позовёт его обратно, чтобы узнать обо всём, что обсуждалось в этих стенах.
Хозяйка эта наверняка не согласится с некоторыми тезисами, что прозвучали. И ей хватит времени на подготовку к разным вариантам развития событий. Например, найти по-настоящему веский аргумент, чтобы юная ведьма Арифметика Воротынская не смогла отказаться от своих обещаний
Ну а пока волшебный паучок держался за липкие нити и слушал, слушал, слушал.
Глава 3
Волны мерно бились о скалистый островок, в который врос маяк. Море темнело – назревал шторм. Пока что его вихри находились далеко в открытых водах, но, имея достаточно чувствительный нос и острое зрение, заметить близкую непогоду можно было без труда. Милица поморщилась, глядя на горизонт через маленькое окошко. Затем поставила заслонку печи на место и выпрямилась. Топить русскую печь – дело непростое, но благодарное. В ответ на труд печка грела не только домишко, предназначенный для семьи смотрителя маяка, но и души тех, кто находился внутри. Впрочем, к сожалению, на двоих присутствующих душа была только одна.
Раздался сухой кашель, и Милица, глубоко вздохнув, обернулась на звук.
– Совсем захворал? – спросила она, хотя ответа не ожидала. – Дай посмотрю.
Мужская фигура, облачённая в чёрный балахон и закрывшая лицо маской-балаклавой, сидела неподвижно. По силуэту можно было подумать, что то был молодой парень – тощий и долговязый. Милица наклонилась перед ним и закатала балаклаву до носа.
– Скажи «А».
– А, – ответил мужчина.
– Открой рот пошире и снова скажи «А-а-а».
– А-а-а.
Голос его был глухой и звучал так, будто парень вот-вот снова закашляется.
– Бесы, – Милица заскрипела зубами от досады.
Она взяла мобильный телефон и записала голосовое сообщение:
– Аметист, твоя настойка перестала справляться, нужно что-то помощнее. У него горло всё чёрное, начинает отмирать.
Сообщение полетело к адресату, а ведьма начала мерить шагами крохотную комнату. Становилось теплее и теплее, печка делала своё дело. Постепенно тревога начала уменьшаться, а ясность ума, напротив, расти.
– Ну, была ни была, малыш, – сказала, наконец, Милица, когда воздух вновь вздрогнул от надрывного кашля.
Она отдёрнула шторку, закрывавшую лежанку печки, и достала оттуда большую деревянную пирамидку. Алтарь хорошо прогрелся, а Милица уже успела его настроить: зашифровала порядок нажатия на грани пирамидки так, чтобы только она могла открыть или закрыть тайное отделение в самом сердце конструкции.
– Дай-ка мне руку, – сказала она нежно.
Парень повиновался, и Милица охотничьим ножом ловко срезала отросшие ногти, собрала их в белоснежный платочек. Затем выудила светлую прядь из-под балаклавы и провела по ней лезвием. Добавив волосы к ногтям, ведьма плотно завернула ткань и повязала три узелка.
– Мне больно это делать, мой милый, – говорила она, нажимая на грани алтаря в нужном порядке. – Но раз ты так об этом просил – сделаю. Обещай только не оставлять свою старую мать.
Ответом ей был приступ кашля – сухого, мучительного. Милица не стала дожидаться, когда кашель стихнет. Она начала напевать какую-то лёгкую мелодию, походившую сначала на вокализ – песню без слов. Но если прислушаться, отринуть треск поленьев в печке и нараставшие завывания ветра за окном, можно было распознать слова:
Баю-бай, ты живи, не умирай,
Ты живи, не умирай, отца-мать не покидай,
Баю-бай, люли-лю.
Ведьма мерно покачивалась из стороны в сторону, нажимая последние панели на гранях алтаря. Она не обращала внимания на слёзы, бежавшие по щекам, не пыталась их смахнуть. Наконец, верхушка пирамиды раскрылась, подобно геометрическому цветку, и обнажила тёмное нутро. Женщина бережно вложила свёрток и, глотая слёзы, обхватила деревянные лепестки.
Поспи, тёплая свеча, до закату не печаль.
До закату, до зари, не разбудим никоды,
Баю-бай, люли-лю
Мы не будем, не приложим,
С Богом спанюшкать положим,
Баю-бай, люли-лю.
Наконец, она сомкнула ладони, закрывая вершину пирамиды. В последний момент перед тем, как лепестки слились в единое целое, несколько материнских слёз сорвались с ресниц и упало в нутро алтаря.
Кашель прекратился.
Милица вздёрнула голову, всё ещё укутанная остатками транса, и внимательно поглядела на парня, неподвижного и ледяного.
– Ну-ка, скажи «А», – попросила она, вставая и утирая слёзы.
– А.
– Широко открой рот и скажи «А-а-а».
– А-а-а.
Она вновь заглянула ему в горло.
– Ну слава Богу и богам, духам и душам, – забормотала она, ощутив, как тяжесть с груди чуть отползла в сторону, дав сделать несколько вдохов. – Сошла чернота почти вся.
Ответом ей была тишина – и тишина эта была прекрасна. Ещё несколько дней, ещё несколько часов. Сколько раз опускались у Милицы руки, известно одним лишь духам. Сколько раз она хотела дать заднюю и позволить горю выжрать её душу, чтобы она могла спокойно уйти вслед за сыном. И каждый раз она говорила: «Ещё сутки». И, хотя каждый новый день ничем не отличался от предыдущего, она знала, что главное – держать глаза широко открытыми и быть внимательной. Чтобы, например, в нужный момент обратить внимание на удивительные теплицы, растения в которых всегда в цвету, хотя это противоречит природе и сезону. Деталь за деталью понять, что под теплицами закопаны конструкции и амулеты, аналогов которым в волшебном мире нет. А дальше – дело техники: влезть садоводу в голову, выяснить, откуда же взялось такое удивительное колдовство. И выйти, в итоге, на след той, кто действительно может всё изменить.
– Если заднюю не даст, – пробормотала Милица себе под нос, задумчиво глядя на пустую паутину над оконной рамой.
Будто по заказу, маленький паучок вскарабкался по резным ставням и перебрался на одинокие нити.
– Вот и ты, мой хороший, – промурлыкала Милица, подставив паучку руку.
Тот незамедлительно воспользовался предложением и побежал по длинным её пальцам, обогнул кисть и, наконец, устроился в центре ладони. На какое-то время все в домике замерли. Не шевелился ни парень в маске, ни паучок, ни сама хозяйка дома. Лишь глаза её бегали из стороны в сторону под закрытыми веками. Спустя четверть часа Милица зашипела и сжала кулаки, едва не раздавив паучка. Тот успел выскочить из ладони и припустил по её предплечью, плечу, шее – пока не скрылся в аккуратной причёске.
– Подстраховаться, значит, хочет, – процедила Милица. – Слово нарушить! Ну так я тоже подстраховаться могу, де-воч-ка моя.
Она вся дрожала от злости, до боли напрягала мышцы, скрежетала зубами. Ей так хотелось сломать что-то большое и ценное сейчас! Или кого-то ценного.
Ведьма с грохотом раскрыла одну из двух дверей в доме. Первая вела на улицу, а вот вторая… Можно было бы предположить, что она ведёт в спальню или в уборную. Но домик на утёсе давно перестал быть просто уютным пристанищем смотрителя маяка. Он стал ведьминским убежищем, и это уже никогда не изменится. Даже после того, как дом опустеет и крыша его обвалится. Стены падут, камни растащат, фундамент разберут, а по останкам проедется бульдозер, окончательно сравнивая когда-то милый домишко с землёй. Ни единого намёка не будет, ни единого кирпича не останется.
А вот ведьминский дух – останется. И житья уже никому не даст.
Милица дёрнула шнурок рядом со входом, и в помещении загорелись сразу восемь лампочек, расположенных по всем углам, на потолке и полках. Ни одна из них не была подключена к электросети. Ведьма оказалась в небольшой комнатке, достаточно тесной, чтобы не захотеть проводить в ней много времени, но и вполне просторной, чтобы уместить в себе два больших обеденных стола. Они были заставлены блюдами, как будто ожидали гостей по случаю душевного праздника. Однако, угощений не было: ни оливьешки, ни солёных огурчиков. Все блюда – а они были совершенно разными: побольше и поменьше, глубокие и плоские, керамические с премилыми узорами по каёмке, хрустальные и даже жестяные – были наполнены простой прозрачной водой.
– Видеть хочу, водица-сестрица. Зрети.
Милица говорила мягко, даже нежно. Будто встретилась с давней подругой, ссор с которой не бывало. Вода в каждом блюде колыхнулась и пошла рябью. Спустя время на поверхности начали проявляться изображения. Милица подождала ещё несколько минут, пока картинка не стала достаточно чёткой, и пошла вокруг столов.
В одном блюде она увидела, как тётушка Негомила пытается вырвать из рук лекарей пыльный коврик, чтобы, должно быть, навести в их домике порядок. Лекари сопротивляются, но всем уже было понятно, что против тётушкиного порыва гнездования не попрёшь. Милица улыбнулась: уж она-то характер тётушки знала прекрасно, и лекарей было почти что жаль.
В другом – Фима возилась со своей ядерной батарейкой, чертила что-то в альбоме и тут же сверяла то параметры, то ещё что.
В третьем – аптекарь, которого она чуть не убила, сидел на речном берегу с удочкой в руках. Милица задержалась перед этим блюдом подольше. Ей до сих пор было совестно, что она настолько грубо повредила его сознание. Потеряла сноровку. «Хорошо, что обошлось», – подумала она и двинулась дальше.
Следом она увидела своего старшего сына. Картинка была размытая – через барьер Бати Каракулина пробиться всегда было сложно, и большая удача, что Милице вообще это удалось. Она засмотрелась на фигуру Красибора: он сидел на полу, поджав ноги, а вокруг него клубилась густая, сочная магия.
«Дай Бог на треть она со мной раскрывалась», – подумала Милица и ощутила гордость за сына. Она хотела бы, чтобы он был силён. Чтобы всегда мог сделать то, на что ей сил не хватило – защитить дорогих ему людей.
В последующих блюдах она увидела, как Жанна бродит по больнице, говоря непонятно с кем; Роман читает гримуар и переговаривается с отцом – этим тюфяком Подгорсктим, при взгляде на которого Милице всегда хотелось поморщиться; общую кухню в общежитии на Светланской; свой любимый сад и мужа в нём – Бажен выглядел здоровым, но осунувшимся и уставшим. Милица была уверена, что у него было несколько тяжёлых ночей, полных скорби и боли.
«Я хотела бы оказаться рядом, милый, – подумала она, проводя пальцем по каёмочке блюда, – но про мой выбор ты знаешь. Сам мне его предложил, всё придумал. А мне только и остаётся, что тянуть эту ношу, пока не получится. Или пока хребет не сломаю».
Лицо Бажена пошло рябью и вскоре исчезло. Милица же, глубоко вздохнув, вновь обвела взглядом блюда и лица людей в отражении. В комнате было ещё много водных окошек, через которые можно было подглядывать, но сейчас они ведьму не интересовали.
– Ну что ж, – она с хрустом размяла пальцы. – Пора поработать над мотивацией для юной ведьмы. Эники-беники ели вареники…
При каждом слове она указывала на блюда по очереди. Палец направлялся то на одного, то на другого, и каждый раз вода начинала идти лёгкой рябью.
– Эники-беники – клёц! Вышел… советский… – она задержалась, уже понимая, на ком закончится считалочка. Была мысль не продолжать или выбрать другой стишок, но Милица себя пересилила и произнесла финальное слово: – …матрос.
Глава 4
До дня рождения Арифметики 12 часов
Красибор до скрежета сжал челюсти, пытаясь удержать рвущуюся наружу злость. Он прекрасно знал, что произойдёт, если не справится: получит очередную оплеуху от Бати Каракулина и снова подправит своим телом текстуру стен кузницы. Красибору то ли не хватало сил, то ли, как ни странно, злости, но ни одна из голов его магической гидры так и не смогла даже коснуться колдуна.
– Тебе не хватает гармонии внутренней, – сказал вдруг Батя Каракулин, будто прочтя мысли мужчины. – Голыми эмоциями ты меня не достанешь. Силён, спору нет. Но, как говорится, есть один нюанс.
Красибор ничего не ответил, чтобы не терять концентрацию. Он в целом не рад был тому, что Батя Каракулин решил толкать речи. Старик мог сказать что-то по-настоящему важное, и пропускать информацию совсем не хотелось. Но и дать магии вырваться из-под контроля – тоже. Батя Каракулин его метания видел, но облегчать задачу не стал.
– Ты со своим зверем знакомился, знаю. Но поверь мне, когда обида копится двадцать лет – одной встречей её не сгладить. Ты даже не соизволил с ним поговорить толком!
В груди Красибора забурлило такое возмущение, что разве что пар из ушей не пошёл. Он сбился, утерял контроль. Однако, к огромному его удивлению, Бате Каракулину не пришлось отбиваться. Подгоняемая агрессией магия вдруг просто затихла, и Красибор чувствовал себя так, будто не смог надуть воздушный шарик. Силился, тужился, щёки синели от напряжения – но резина оказалась слишком крепкой, и он просто сдался, не добившись результата.
«Ну хоть кости целы будут», – подумал он и потерел глаза, чтобы вернуть фокус на происходящее.
– Наконец-то услышал, о чём я толкую, – хмыкнул Батя Каракулин.
– Конечно, я заметил, что моя магия изменила облик, – процедил Красибор. – Если вы об этом.
– И?
– Что «и»?
– И что ты с этим сделал? Выводы какие или действия?
– Я не успел ничего сделать, Батя Каракулин! – он устало уселся на пол и скрестил ноги по-турецки. – Сначала было не до этого, а потом… – он хаотично поводил руками по воздуху. – Тоже не до этого!
– То есть как это?
Хозяин кузни присел на корточки перед ним и пытливо посмотрел в глаза.
– Она изменилась, когда я чуть не убил человека, Батя, – он заметил, как кузнец нахмурил брови. – Батя Каракулин.
– Ну так цел Сашка. Было и прошло.
– А потом вы начали из меня выбивать дурь вместе с мозгами!
– Ну так то обучение твоё. Было и прошло.
– Но… Я…
Красибор пытался подобрать слова, однако, каждый вариант казался ему бессмысленным. Он не нашёл аргумента, на который Батя Каракулин не ответил бы: «Было и прошло». И тогда Красибор подумал о том, что не прошло, что является правдой здесь и сейчас.
– Я растерян, – признался он в полголоса. – И напуган. Мой мир перевернулся, а я понятия не имею, что с этим сделать и справлюсь ли вообще.
Он опустил голову на грудь, руки безвольно лежали на бёдрах. Безумное так называемое обучение длилось весь предыдущий день, всю ночь и всё утро. Без перерывов и поблажек. По правде, сейчас был первый момент за последние сутки, когда Красибор просто сидел, пусть и на холодном каменном полу, и при этом не отплёвывался кровью или не сращивал себе кости через «Дублия Живость». Методы были, конечно, спорными, но как минимум этим заклинанием он овладел в кратчайшие сроки. Даже получил похвалу от Бати Каракулина – первый и единственный пока что раз.
Сейчас Красибор с содроганием подумал, что зря остановился, взял передышку – вернуться к тренировке будет теперь во много крат сложнее. А Батя Каракулин наматывать сопли его на кулак точно не станет.
– Ты ребёнок. Я вижу перед собой семилетнего пацана, которому дали в руки огромную силу и ничего не объяснили. Испуганный до чёртиков, слабый сопляк.
Красибор поднял глаза на Батю Каракулина и вдруг заметил, насколько смягчилось его лицо. Это обескуражило и взволновало, а следующие слова колдуна окончательно сбили с толку:
– И в этом нет ничего плохого. Это нормально. Тебя не учили, не готовили, а потом вовсе отобрали магию и воспоминания.
Голова закружилась, и Красибор начал заваливаться на бок. Коса Бати Каракулина за мгновение оказалась рядом и, упёршись в плечо, дала дополнительную опору.
– Но ты не был одинок, не так ли?
– Что вы имеете в виду?
– Семья, друзья, ты ведь был постоянно окружён теми, кому не всё равно.
Красибор сдавленно кивнул, в смущении покосился на белоснежные пряди, что помогали ему не упасть. Сглотнув, он добавил:
– Да.
– А теперь подумай о своей магии. Её сначала с тобой воссоединили, и тут же отобрали. Твоя мать буквально вырвала её с корнями и кинула в тёмную клетку, заставила работать на себя. У неё были мотивы и причины, но всё, что видел твой магический зверь: его отняли от самого близкого человека и заставляют подчиняться кому-то другому. Больно?!
