Страница 4 из 6
– Ложь.
– Вы были судимы.
– Нет.
– Ваш отец – золотоискатель?
– Я – сирота. Мои родители умерли в 1920 году.
– Прочтите и подпишите протокол допроса, – следователь пододвинул ему листок.
Михаил подписал, поднялся. Конвойный отвёл его в камеру. Сокамерники ему посочувствовали, узнав про пятьдесят восьмую статью.
– Попал ты в переделку, мужик. Тебе ещё 58—2 могут приклеить. А это – расстрел или клеймо «враг-народа», с конфискацией имущества, лишением гражданства и изгнанием за пределы СССР. Но ты не сдавайся. Пиши письмо Верховному Главнокомандующему Иосифу Виссарионовичу Сталину. По его приказу многих освобождают. Это правда.
Михаила обрадовался. Сдаваться он не собирался, а после этих слов воспрял духом. Разберутся, разберутся в его деле непременно…
На допросы его вызывали ещё несколько раз. Ничего нового он не услышал и ничего нового не сказал. Следователь сердился. Вызвал Мурашко на очную ставку. Она пришла нарядная, губы накрасила ярко-красной помадой, держалась высокомерно. Говорила громко, словно вокруг неё сидели глухие. Следователь не выдержал, сказал резко:
– Хватит орать. Вы не на базаре, а в присутственном месте. Свидетельница, вы подтверждаете свои слова в том, что Купцов хотел совершить диверсию на канале.
– Да. Он мне говорил о том, что знает одну кнопку, на которую можно нажать, чтобы канал на воздух взлетел.
– Весь канал? – глаза следователя округлились.
– Да! – воскликнула Мурашко победоносно. – Он нам так говорил.
– Это ложная информация, – сказал Михаил. – Длина канала Москва – Волга более ста двадцати километров. Я рассказывал гражданке Мурашко, как работают шлюзы. Говорил, что уровень воды в них меняется. Вода или поднимается или опускается. Канал – это сложнейшее техническое сооружение.
– О чём вы ещё говорили со свидетельницей.
– О театре. Она была суфлёром в нашем драмкружке.
– Это правда, свидетельница?
– Я быстро отказалась от суфлёрства. Мне эта работа не понравилась, – Мурашко покраснела. Представила себя в суфлёрской будке. Стыдно стало.
– Что ещё вы хотите добавить к обвинению?
– Купцов не хотел идти на выборы в Верховный Совет СССР. Сказал, что наверху всё без нас решат, – каждое слово она бросала Михаилу в лицо, злорадствовала. А он смотрел мимо неё и думал о Вере, о детях, о несостоявшемся романе с Риммой Марковой, Снегурочкой. Сердце Михаила заныло. Римма ему нравилась. По возрасту такая же, как Вера, но из образованных, городская, начитанная. Он ей столько всего наобещал… Она разомлела, поддалась на его уговоры, на ласки… Соблазнил он её, а Мурашко узнала, позеленела от злости.
– Убью и тебя и её. Всё твоей Верке расскажу, бабник…
– Что рассказывать-то, Ксения? – рассмеялся он. – Ты свечку не держала, ничего сама не видела, а то, что тебе чёрт в уши нашептал, не в счёт… Я ни в чём не виноват, вот тебе крест, – для большей убедительности он даже перекрестился.
– О, да ты ещё и в Бога веруешь? Так и запишем, Купчик, субчик. Всё, всё в дело пойдёт, помяни моё слово…
– В какое дело, Ксеничка? – он приобнял Мурашко.
– В наше дело, голубчик, – оставив на его щеке алый след губной помады, ответила она. – Доиграешься, Мишка. Устрою я тебе допрос с пристрастием…
– Обвиняемый, вы подтверждаете слова гражданки Мурашко?
– Нет. Я – законопослушный гражданин. Я – старший инженер участка номер шесть. Я веду общественную работу, руковожу драмкружком. Я – примерный семьянин.
– Примерный… – Мурашко усмехнулась – Ну, ну…
– Где находится кнопка, о которой вы говорили?
– Я не знаю ни про какую кнопку.
– Допрос окончен. Прочитайте и подпишите.
Мурашко гордо вскинула голову, смерила Михаила победоносным взглядом, ушла. Его отвели обратно в камеру, где всё было подчинено строгому распорядку. В течение дня заключенные из «рабочего коридора» трижды приносили бадьи с едой. Утром – кипяток, хлеб и три кусочка сахара на весь день, днём баланда-похлебка и каша-размазня, вечером ещё что-то. Раз в день водили в туалет и на прогулку. Ночью не давали покоя – открывалась дверь, и то одного, то другого выкликали на допрос.
Михаила вызывали чаще других. Он устал объяснять, что никакой кнопки на канале нет. Что Мурашко просто мстит ему из-за того, что он её бросил.
– Спросите актёров из драмкружка. Учителей в школе. Вам скажут правду.
– Мы сами знаем, кого спрашивать. Вы, Купцов, должны доказать преданность Советской власти, должны ей помогать. Я сейчас вам дам подписать одну бумагу, вы обяжетесь нам помогать, более того, мы вам будем давать определенные задания.
– Нет, – ответил он и опустил глаза.
– Или завтра же освобождение, или я вас сгною на Колыме, – прошипел следователь.
Михаил весь сжался, взглянул прямо в его красивые тёмные глаза и тихо сказал:
– Пусть будет Колыма, – ему очень хотелось на свободу. Но становиться стукачом не было никакого желания.
Следователь долго смотрел на него, потом сказал неожиданно мягким голосом:
– Я не настаиваю. Я так и думал, что вы не подпишете. От таких, как вы, нам помощи на копейку. Прочтите, поставьте своё имя, подпишите Обязательство.
«Я, нижеподписавшийся Купцов Михаил Юрьевич настоящим обязуюсь, что никогда, никому, даже своим самым близким родным, ни при каких обстоятельствах не буду рассказывать, о чём говорилось на допросе 25 апреля 1938 года. Если же я нарушу это своё обязательство, то буду отвечать по статье 58—2 УК РСФСР, как за разглашение важной государственной тайны».
Михаил подписал. Следователь зачитал постановление о том, что ему вынесен приговор по статье 58—10 – пять лет исправительно-трудовых лагерей. Его отправляют по этапу в Магаданскую область, на Колыму, в бухту Нагаево, в Берелех Лагпункт ГУ.
– Будешь золото добывать. Может найдёшь клад, который тебе отец дворянин оставил, – следователь усмехнулся. – Сказки твои в жизнь воплощаются, Купцов. В следующий раз думай, когда сочинять будешь.
Михаил поёжился. Колыма, Дальстрой, золотые прииски, лагерь. Он знал, как сложно живётся заключённым здесь на строительстве канала, но даже не мог представить того ужаса, который его ждал на Колыме.
«Колыма многие годы была необходима для того, чтобы упрятать подальше и побольше ненужных, а то и просто враждебных этому строю людей, задержать их здесь подольше, а то и навсегда «приморить»… Миф о Колыме как месте, откуда не возвращаются, входил в комплекс государственной идеологии, сопровождая своим грозным звучанием не менее мифический государственный энтузиазм, оптимизм, интернационализм и что там было ещё…, потому что если ты не поверишь добровольно в вышеперечисленные слагаемые, то и будет тебе Колыма.
О своей хозяйственной деятельности Дальстрой отчитывался постоянно: сколько добыто золота, олова, вольфрама, угля… Но архивы сохранили и не менее точные цифры деятельности здесь репрессивных органов ОГПУ-НКВД-МВД. Об этом поётся в знаменитой лагерной песне «Я помню тот Ванинский порт…»
«Сто тонн золотишка за год
Даёт криминальная трасса.
А в год там пускают в расход
Сто тонн человечьего мяса…»5
Михаил работал электриком, старался изо всех сил. Не балагурил больше. Хватит. Набалагурился. Он отправил письмо Сталину, веря, что ответ будет положительным, что дело пересмотрят и судимость с него снимут. Но для подстраховки попросил Веру написать вождю письмо от имени жены и матери, ждущей оклеветанного мужа, оставшейся без поддержки и помощи с малыми детьми. Она просьбу его выполнила.
После ареста мужа Вера устроилась фасовщицей на фабрику. К людской молве ей прислушиваться было некогда. Но разговоры, как шумливую реку, не остановить. Слухи и пересуды дошли и до Веры. Добрые люди рассказали ей, что Мурашко со злорадством сообщает всем вокруг о подрывной деятельности Михаила Купцова, что он, якобы, знает про какую-то кнопку, при помощи которой можно канал взорвать. Бабы у колодца над ней смеются:
– Какой Купчик подрывник? Так, болтун местный.
– Да разве можно канал взорвать? Где он такую кнопку-то нашёл?
– У себя в драмкружке, наверное…
– Точно, больше негде…
Мурашко многие недолюбливали. Говорили, что она в училки пошла только потому, что там сразу комнату при школе давали. Работу она свою не любит, на детей кричит, может и подзатыльник дать, если рассердится. Зато с мужиками ласковая. Своего-то нет, вот и смотрит на чужих. Гулянки у себя в квартире устраивает постоянно. Не стыдится никого.
Про драмкружок такое плести начали, что Вере страшно стало. Ночью боль свою она в подушку выплакивала. Ни с кем словом не обмолвилась о том, какой камень тяжёлый на душе лежит. Жалость людская ей была ни к чему. Сама, сама справится она со всеми напастями. Правду Михаил ей сказал, что Мурашко – чёрный человек, гнилой… Она, она донос настрочила…
Вера вспомнила слова матери, что молитва защищает от чёрных сил, вздохнула.
– Забыла я про молитву. Не просила помощи у Господа. Вот и осталась одна с детками. Не зря Миша меня несмышлёнышем называл. Не зря… Теперь я повзрослела, смышлёной стала. Прости, Господи, прости! Спаси и помилуй!
Мишу я люблю и всегда любить буду, всегда. Не мог он двуличным быть… Он любит меня и деток. Он никогда мне не изменял. Никогда… Он вернётся скоро. Его оправдают. Он мне эту веру внушил. Письмо своё, которое Сталину написал, мне прислал. Я его отправила по адресу и своё письмо Сталину написала, как Миша велел. Придёт ответ, обязательно… Помоги, Господи! Защити нас грешных…
Ответ пришлось ждать долго. Веру вызвали в НКВД на допрос. Она так перепугалась, что руки дрожали и голос срывался. Думала и её вслед за Михаилом в неизвестную бухту Нагаево отправят. Следователь сидел напротив смотрел ей в глаза и задавал вопросы. Она честно на них отвечала. А про то, что Миша ей о своём дворце говорил, не сказала. Это их тайная мечта. О ней никто знать не должен. Главное для неё сейчас, чтобы Миша скорей назад вернулся. Ей без него плохо, тяжко очень. И деткам папка нужен. Будь она неладна эта Мурашко со своими доносами. Сгубила человека почём зря, детей сиротами оставила. Её саму нужно по этапу отправить за язык змеиный.
Следователь протянул Вере бумагу. Велел прочитать внимательно и подписать протокол допроса. Почерк у него был корявый, читала она с трудом. Больше угадывала слова, чем понимала их.
Свидетельница Вера Матвеевна Купцова 1919 года рождения, фасовщица фабрики «Тален». Пять классов образования.
Замуж за Купцова я вышла в 1937 году. Он хороший семьянин. У нас двое детей: сын Виктор – три года и дочь Аделаида – один год. Гостей к нам в дом он не водил, зарплату не пропивал, был увлечён драмкружком. Он был режиссёром, ставил спектакли, а Мурашко была суфлёром. Люди говорили, что она нашу семью разбить хочет, что она на любую пакость способна. Она грозилась донос на Михаила написать. Написала и сразу всем сказала, что Миша арестован, что он – «враг-народа». Она грозилась мне глаза серной кислотой выжечь, чтобы я в её личную жизнь с Михаилом не лезла. А я и не знала, что у неё с моим мужем личная жизнь.
За что мужа арестовали, понятия не имею. Он сейчас работает электриком в бухте Нагаево, Берелех Лагпункт ГУ. Оттуда мне письма приходят.
Сталину я написала письмо по просьбе мужа. Он сам написал письмо вождю, а я его отправила в июне 1939 года. Ответ пришёл первого октября 1939 года на моё имя. Заместитель прокурора Московской области Долинский написал такое заключение: «Обвинение на Михаила Купцова базируется на показании двух свидетелей: учительницы Ксении Мурашко 1908 года рождения и завхоза Игната Неумелого 1910 года рождения.
Никаких доказательств вины Купцова нет. Мурашко, написав донос, отомстила Купцову за то, что он её бросил. Достоверность показаний Мурашко никто не проверил. Свидетелей о том, что Купцов говорил о «кнопке, при помощи которой можно взорвать канал», нет. Неясно, где, когда и при каких обстоятельствах Купцов говорил про «кнопку» и про диверсию на канале. Обвиняемому этих вопросов никто не задал. Никто не спросил начальника участка, на котором работал Купцов, о моральных и трудовых качествах обвиняемого.
Нарушена 206 статья УПК: Купцову не предоставили возможность ознакомиться с делом, по которому его обвинили. Дело совершенно не расследовано. На этом основании прихожу к заключению, что постановление Особого Совещания при НКВД от 24 апреля 1938 года по настоящему делу подлежит отмене, а само дело должно быть обращено к доследованию.»
– Вы лично знакомы с Риммой Марковой?
– Нет. Я знаю, что она играла в драмкружке. Один раз Миша меня на спектакль приглашал. Она там Снегурочку играла. Красивая женщина.
– Говорят, что у неё сын от Михаила Купцова родился.
– Люди много чего говорят. Теперь всех собак хотят на него повесить. Он больше года в тюрьме. Как от него ребёнок мог родиться?
Записано с моих слов верно. Вера Купцова.
Больше её на допросы не вызывали. Допросили начальника участка, на котором работал Михаил. Тот посмеялся над выдумкой про «кнопку». Добавил, что Купцов работал электриком в жилом фонде и на канал у него доступа не было, добавил, что канал – секретный объект. Все, кто имеет доступ к системе управления шлюзом, специалисты высочайшего класса – инженеры с высшим образованием. А Купцов – простой рабочий со средне – техническим образованием. Ему до инженера дорасти ещё нужно и опыта набраться. Единственный недостаток у Купцова – балагурит много, пытается себя показать лучше, чем он есть. В компании Мурашко много разных личностей подозрительных было, вот он перед ними и красовался. Мало ему драмкружка было, доигрался…
Из актёров драмкружка самой разговорчивой оказалась Римма Маркова 1919 года рождения. Она подтвердила, что ни о каких «кнопках» Михаил никогда не говорил. Сказала, что он хороший, добрый, честный, безотказный человек, всем готов помочь, весёлый, жизнерадостный, душа компании. Пел, на гитаре играл, стихи читал. С Мурашко у него конфликт вышел из-за того, что он перестал ходить на вечеринки в её квартиру. Она рассердилась. Устроила скандал при всех, сказала, что отомстит Купцову страшной местью, что он её по гроб жизни помнить будет. Самой Римме Мурашко много вредила: то от платья кусок отрежет, то стёкол в туфли накрошит. Ревновала. Завидовала молодости…
Соседки по бараку рассказывали потом, что Римма после допроса долго плакала и всё повторяла:
– Как же так? За что? Я ведь не знала, что у него жена и двое детей… Он мне сказал, что бобылём ходит… Ах, Мизгирь мой беспутный. Сгубил ты себя и свою Снегурочку… Мать-Весна меня любовью одарила, а что делать с ней не научила.
– Ты о чём так горько плачешь, девка?
– Роль репетирую, не мешайте…
– Драмкружок закрыли ведь, где теперь играть будешь?
– В Полесье к маме уеду. Хватит. Наработалась тут на канале. Страшно здесь. Люди злые, жестокие. Заключённых из Дмитлага много, а вольнонаёмных, как мы, мало. Я ведь замуж хотела выйти, поэтому по объявлению сюда приехала. Мамка меня отговаривала, как чуяла… эх, поздно плакать… Уеду я домой…
Как сказала, так и сделала. Бабы у колодца позлорадствовали:
– Улетела от стыда подальше. Отец родный у сыночка – «враг-народа», плохое наследство для ребёнка. Здесь каждый пальцем ткнёт, а в Полесье ври, что хочешь, никто не узнает правды-то.
– Может, она с Купчиком сговорилась и к нему помчалась?
– Как бы не так. Зачем ей дитё за решётку прятать? Вон Верка – жена законная, не едет никуда, здесь сидит.
– Верка не декабристка, а колхозница, а Римма из служащих, городская. Ей Икша наша мала. Пусть в своём Полесье живёт-поживает и мальца ростит…
Вера уехать не могла, потому что ждала писем от мужа. Молилась каждый вечер, просила защиты у Бога. Он её молитвы услышал. Дело пересмотрели повторно.
Особое Совещание при Народном Комиссаре Верховных Дел СССР 5 октября 1940 года слушало пересмотр дела №6539 по обвинению Купцова Михаила Юрьевича 1906 года рождения, осуждённого 25 апреля 1938 года на пять лет Исправительно-Трудовых Лагерей.
Постановили: Купцова Михаила Юрьевича из-под стражи освободить. Подпись и печать.
В протоколе Совещания указано, что Ксения Мурашко оговорила человека. Высказывания Купцова свидетельствуют не о диверсионных действиях, а о явном бахвальстве. Он выставлял себя большим специалистом, выходцем из буржуазной среды, богатым и даже вредителем, судимым в прошлом, чего фактически не было. Он вырос у бабушки, рано стал сиротой. С 1919 года работает, никогда не был судим, компрометирующих его данных, кроме заявления Ксении Мурашко, нет.
От Михаила Вере пришло письмо. Крупными буквами было написано: «Освобождён досрочно 24 октября 1940 года. Ура!!! Дело пересмотрели. В Икшу приехать не могу, остановлюсь в Кимрах. Приезжай».
Адрес ей написал и денег прислал. Где взял-то? Неужто, в лагере платили? Или уже на работу взяли и подъёмные выдали?
Вера детей сестре Ляле отвезла, помчалась к дорогому Мишеньке счастливая, наполненная любовью и нерастраченными чувствами.
Наговориться не могли, налюбоваться друг другом. Божечки! Разве бывает так хорошо до изнеможения? Бывает ещё лучше… Через три дня Вера опомнилась. Домой пора к детям. Вите уже пять лет. Аделаиде – три. Большие, самостоятельные. Папку ждут.
– А как в посёлке? Что слышно?
– От Мурашки все отвернулись. Из школы её уволили. Даже старенькая учительница, которая к нам в дом приходила, с ней дружить перестала. Теперь Мурашко в буфете работает, пиво мужикам наливает. Бабы много чего говорят, да я не больно-то их слушаю.
– Правильно делаешь. А драмкружком кто руководит?
– Никто. Закрыли его. Артисты разбежались, кто куда. Снегурочка сына родила неизвестно от кого и уехала в Полесье.
– Давно?
