– Вот, перекусите, а потом пойдем к Нуруддину. Там уже дым видно. Готовятся.
– А скажи мне, Сарымсак-ука, далеко ли до того минарета?
– Что вы, господин, совсем рядом. Как выйдете из дома и вон по той дорожке, что в другую сторону. Вот там он и стоит. Кишлак когда-то большим был, да только произошел обвал. Мечеть в ущелье рухнула, а минарет задержался на краю. Хорошее место для казни, удобное. Прямо в пропасть… И убирать ничего не надо.
– А эта женщина, – осторожно спросил Хусан, – она сейчас где? Она тоже будет на празднике?
– Джаннат? Не-е-ет, – рассмеялся Сарымсак, – и что ей там делать? Во дворе у Нуруддина-ака есть специальная комната, отдельная. Только для виноватых жен. Сейчас ее охраняют.
– Запомни, – прошептал мне Хусан по-арабски, – устроим им праздник.
Я кивнул. Было ясно, что он что-то задумал. Но нам он лишь сказал, чтобы слушались его во всем, когда придем в гости к этому человеку. Очень хотелось узнать, что у него на уме, но расспрашивать я не решился. Хусан задремал, а мы с Азизом решили быстренько сбегать к минарету, потому что ни он, ни я никогда не видели место казни.
Тропинка совершенно заросла травой, той самой травой, что не желала расти на улицах Баланжоя, а здесь словно вырвалась на свободу. Там и сям торчали грубые стебли хиндибо – совсем без листьев, но усеянные пронзительно голубыми цветками, повторяющими цвет здешнего неба. Да и что говорить, небо словно впитало лед горных вершин и голубизну райских чертогов, оно само было как выточенный полусферой драгоценный камень, прикрывающий эти горы. В доме Карима я видел хрустальный шар, привезенный кем-то из далекой страны, внутри которого был заточен крохотный дворец. А здесь кто-то огромный заточил и эти горы, и кишлак Баланжой, и всех людей в такой же шар, только в очень большой, и я нахожусь внутри, и мне это нравится. Аллах творит удивительные волшебства!
Азиз, однако, моих восторгов не разделял и, заметив мое молчание, звонко хлопнул по плечу с криком:
– Эй, проснись!
Чем сразу же сбил настрой.
– Что ты делаешь? – спросил я недовольно.
– Пытаюсь тебя разбудить, – насмешливо ответил он. – Ты что, стихи слагаешь? У тебя такой вид, словно…
Он не договорил, потому что в этот момент мы дошли до минарета, который представлял из себя старую покосившуюся башню с вылезающими со всех сторон кирпичами. Когда-то она была отделана разноцветной керамической плиткой, от которой остались лишь маленькие островки. Казалось, что башня не сможет выдержать ни одного человека, а сразу рассыплется в пыль. Да и зачем нужно было бы на нее влезать и втаскивать человека, когда она нависала над расщелиной? Сбросили бы с края, и все. Но потом Сарымсак объяснил, что «любая казнь должна происходить по закону». Если сбрасывать с края, то это будет убийство, а не казнь. Воистину, люди этого кишлака почитали Аллаха, как никто другой.
А пока мы стояли перед темным арочным проемом, когда-то прикрытым дверью. От самой двери ничего не осталось, не от кого было запирать башню, потому что никто не рискнул бы подняться на нее без особой на то надобности. Наверх вели широкие каменные ступени винтовой лестницы, а в углу притулился большой глиняный кувшин с двумя ручками, такой неказистый и обшарпанный, что ни один из нищих жителей Баланжоя не соблазнился бы им.
– Полезем? – спроси Азиз и, не дожидаясь ответа, направился к ступеням.
Я последовал за ним с трепыхающимся сердцем и тяжелой душой. Лестница имела всего несколько витков – три или четыре, свет едва проникал через узкие кособокие окна, а вернее, дыры, небрежно пробитые в стенах. Пахло затхлостью и тленом, и это было омерзительно. Особенно после того восторга, который я испытал снаружи.
Мы поднялись на самый верх, туда, где находилась площадка муэдзина. Но теперь она была не огорожена и частично разрушена, поэтому мы не вышли на нее, а остановились на самой последней ступеньке. Оттуда было видно ущелье. Оно было настолько глубоким, что я не видел его дна, хотя Азиз уверял, что по дну ущелий обычно текут реки, созданные тающими ледниками. Не было видно никаких рек, только струилась синеватая дымка, как заблудившиеся облака. А почти отвесные стены поросли карагачами и еще какой-то растительностью, которую невозможно было различить с такой высоты. Я ухватился за стену, чтобы увереннее себя чувствовать, мне казалось, что первый же порыв ветра снесет меня с этой башни, и я рухну в бездну. Закружилась голова.
– Идем отсюда, – сказал я Азизу. – Мне нехорошо.
Он удивленно посмотрел на меня, но возражать не стал. Да и зачем? Сам он тоже выглядел непривычно притихшим и потрясенным.
Глава 5
595-й год Хиджры
Для того, чтобы попасть в дом Нуруддина, нужно было пересечь площадь. Это было небольшое вытоптанное пространство, по которому бродили все те же вездесущие бараны. И хоть здесь не прорастало ни травинки, а буквально в двух шагах зеленело богатое пастбище, бараны упрямо жались к убогой мечети с кривым куполом и похожим на обрубок минаретом. Жители кишлака казались мне криворукими недотепами, и я испытывал к этому месту глубокое отвращение.
Ослов мы привязали снаружи. А поклажу внесли во двор. Самый большой палас Хусан взвалил себе не плечо, все остальное потащили мы.
– Эй, народ! – кричал Сарымсак. – Я купцов привел! Выходите все, выбирайте, что хотите!
Двор был полон, но когда с женской половины начали выходить жены и дочери приглашенных, то стало как на базаре – тесно и шумно. Купцы нечасто наведывались в Баланжой, точнее – никогда. И это из ряда вон выходящее событие окончательно затуманило головы людям, пришедшим праздновать чужую смерть. Они выхватывали предметы друг у друга, женщины рвали ткани, визжали, ругались. Гвалт стоял невыносимый.
Хусан подозвал нашего проводника и вручил ему кожаный мешочек, в каком обычно носят монеты.
– Вот, держи, собирай деньги. Торговать умеешь?
– Э-э-э… Господин, Сарымсак продавать умеет. Он шерстью торгует в Самарканде.
– Вот и хорошо. Как все сделаешь, оплачу твою работу. Щедро оплачу.
Я подумал, что неразумно поручать малознакомому человеку распоряжаться нашими деньгами, но ничего не стал говорить, потому что Хусан подмигнул и поманил нас куда-то.
Мы завернули за угол дома и почти сразу же увидели пристройку, дверь в которую охранял слуга. Вооружен он был лишь маленьким ножиком, каким обычно режут овощи, поеденным ржавчиной до дыр. Это был тощий маленький человек с индюшачьей шеей, которую он вытягивал, пытаясь заглянуть за угол, откуда неслись восторженные крики и веселый смех. Хусан сделал нам знак остановиться, а сам направился прямо к двери:
– Эй, палван27[27]! – окликнул он охранника. – Что ты тут стоишь? Что бережешь?
Человек вздрогнул и попятился.
– Да ты, никак, меня боишься? – продолжал Хусан. – Конечно, таким ножиком не защитишься и не защитишь то, что охраняешь. Кстати, а что там? Сокровище?
– Где? – спросил охранник.
– За твоей спиной, за дверью?
– Н-ничего… Всякая ерунда.
– А покажи…
– А ты кто такой? – заорал охранник петушиным голосом. – Кто ты такой?
– Купец, – спокойно ответил Хусан, похлопывая по паласу, который все еще держал на плече. – Товары привез. И неплохие кинжалы из самого Герата. Иди взгляни, может, что и пригодится. А я пока вместо тебя здесь постою.
Охранник суетливо оглянулся, желание глянуть на товары боролось в нем со страхом не угодить хозяину.
– Решайся, – снова повторил Хусан. – Никто даже не заметит, что тебя здесь нет. Я никому не скажу.
– Ты похож на честного человека, – согласился охранник. – И ты прав. Я быстро, только никуда не уходи от двери, а то мало ли что.
Он исчез, как облачко в жаркий день, и тогда Хусан подозвал нас. Дверь была не заперта, и мы с Азизом легко проникли внутрь. Небольшая пустая комната была освещена лишь лучами солнца, проникающими через дырявую крышу. Пол был закидан соломой, шуршащей под ногами. В дальнем углу лежал завязанный мешок, очертаниями напоминающий человека.
– Это она – Джаннат, – шепнул Азиз.
Мне почему-то стало страшно, так страшно, что по телу побежали мурашки, как бывает, когда отсидишь ногу. Несмотря на тяжелую духоту, я словно бы замерз и даже поднес руки ко рту, чтобы согреть пальцы. А дело было в том, что эта обстановка внезапно напомнила мне то, что недавно я пережил сам. Конечно, эта комната была мало похожа на могилу, но я почему-то был уверен, что непременно увижу что-то жуткое.
– Посмотри, какая красавица, – сказал Азиз.
Он уже развязал мешок и теперь рассматривал узницу. Я подошел ближе и увидел бледное в синеву лицо с закрытыми глазами. Она казалась мертвой, но Азиз уверил меня, что женщина дышит, только одурманена опием. Пока мы думали, как ее вытащить – в мешке или без него, – в дверь протиснулся Хусан. Не говоря ни слова, он легко вытащил Джаннат из мешка и уложил ее на палас, аккуратно вытянув руки и ноги. Мы еще ничего не успели сообразить, как женщина исчезла, и перед нами стоял Хусан с паласом, перекинутым черед плечо.
– А теперь, – сказал он, – побежали. Рамади стоит снаружи и ждет нас.
– А зачем мы ее похищаем? – спросил Азиз.
– Ты дурной? – спросил Хусан. – Ее же собираются убить.
– А…
Но следующий вопрос так и не прозвучал, потому что заскрипела дверь, и в комнату вошел тот самый слуга-охранник. Увидев нас, он сжал кулаки и приготовился броситься, но только никак не мог выбрать на кого. Среди нас Азиз был самым мелким, поэтому охранник сделал шаг к нему.
И тут со мной произошло что-то странное. Ноги сами понесли меня вперед и руки сами сделали что-то настолько невозможное, что я так и не смог понять, как мне это удалось.
Я подлетел к слуге и легонько ударил его пальцами в шею, а другой рукой в грудь. Удары не были сильными или особо размашистыми, но человек словно бы громко вздохнул и мягко опустился на солому. Я пнул его ногой, но он не пошевелился. Возможно, просто лишился чувств от испуга. Я пнул еще раз, посильнее, от толчка голова его дернулась, но тут же приняла прежнее положение.
– Э, – сказал Хусан удивленно, – да он мертв. Ты что, его убил?
Я только руками развел:
– Почти даже не дотронулся. Как такое получилось?
– Потом поговорим, – отмахнулся Хусан. – Бери-ка его за ноги, а я за плечи. Азиз, расправь мешок.
Мы кое-как втиснули мертвое тело в мешок и аккуратно его завязали.
– Вот удача, так удача, – сказал Хусан. – А теперь мы медленным шагом выйдем отсюда и спокойно прошагаем через двор. Не оглядывайтесь, что бы вас не привлекло. Я с двумя своими сыновьями просто купил этот палас и теперь до празднования хочу отнести его домой. Вы все поняли?
Конечно, мы очень сильно рисковали, но Хусан, как всегда, полагался на человеческую глупость и невнимательность. И он, как всегда, оказался прав.
Никто не обратил на нас никакого внимания. Люди толпились под навесом у входа, где Сарымсак устроил настоящий базар. Центр двора был пуст, и мы прошли незамеченными. Случилась лишь одна неожиданность. Уже у самого выхода я заметил, что из-под паласа свисает прядь черных волос, которые мы не удосужились перевязать платком. Я быстро подошел и ухватил волосы в кулак, делая вид, что просто помогаю тащить ношу. Не буду врать, мое сердце в этот момент так колотилось, что я даже испугался, как бы его стук не услышал кто-нибудь. Но стоял такой гвалт, что собственный голос было бы трудно услышать, не то что чье-то сердце.
Уж не помню, как мы одолели обратный путь. Хорошо, что с нами был Рамади и нам не пришлось тащить женщину на себе. Весь путь мы преодолели часа за три, и уже в темноте прибыли в караван-сарай. Хусан ликовал.
Караванщики ночевали все вместе в двух огромных комнатах. Но для тех, кто приезжал с семьей, было несколько пристроек во дворе. Карим-ака не любил спать на людях, говорил, что и заснуть не сможет в такой обстановке, поэтому он доплатил хозяину постоялого двора, и тот выделил нам отдельный домик. Вход в него был со двора, а не из длинного общего коридора. Это нас и спасло.
Хусан внес женщину и уложил на курпачу. Она уже не казалась мертвой, но все еще была не в себе, беспорядочно теребила пальцами платье на груди. Ее глаза, все еще затуманенные опием, были неподвижны, и только легкое подергивание век выдавало в них жизнь. Они блестели в свете масляной лампы, как два черных камня, какие здесь часто находят в горах и называют итатли. Из них обычно делают четки, полируя до зеркальной гладкости. Вот такими и были глаза этой женщины. Видел ли я что-то красивее? Пожалуй, нет.
Карим-ата проснулся от шума. Сначала он принял нас за воров и закричал бы на весь караван-сарай, если бы Хусан вовремя не зажал ему рот.
Хасан тоже проснулся, но узнал нас сразу.
– Кто это? – спросил он, указывая на Джаннат.
– Женщина, – ответил Хусан. – Обычная человеческая женщина. Красивая.
Карим-ата наконец отбросил руку, зажимавшую ему рот, и грозно спросил:
– Это еще что такое? Зачем вы привели сюда женщину?
– А мы ее украли, – хихикнул Азиз и тут же получил подзатыльник от отца.
– Ее зовут Джаннат, и она жена Нуруддина из кишлака Баланжой. Только он ее уже убил и поэтому не хватится, – пояснил Хусан.
– Как убил? Кого убил? – не унимался Карим-ата. – Да что ты меня морочишь? Отвечай как есть. А ты, мальчишка, помолчи, – прикрикнул он на Азиза, – имей уважение к старшим.
Пока Хусан долго и обстоятельно пересказывал все детали нашего путешествия, Карим-ата молчал, словно рыба. А я даже заслушался. Оказывается, что то ли от страха, то ли от волнения я не заметил и половины из того, что сейчас рассказывал Хусан. Мне, честно говоря, тогда показалось, что все произошло очень быстро и просто.
Когда он замолчал, в комнате раздался громкий вздох. Я обернулся. Джаннат, до сих пор лежавшая в бессознательном состоянии, вдруг приподнялась и села, тяжело дыша, словно после долгого бега. Она в недоумении оглядывала полутемную комнату с пятью незнакомыми мужчинами, которые молча на нее смотрели. Возможно, что в этом нашем молчании она почувствовала угрозу, потому что вдруг вскрикнула и закрыла лицо руками.
– Тихо, тихо, – сказал Карим-ата. – Мы не сделаем тебе ничего плохого, только не кричи так громко, а то все в караван-сарае узнают, что ты тут.
Женщина отвела руки от лица и переспросила:
– В караван-сарае? А разве я жива?
Ее недоумение было таким комичным, что Азиз громко фыркнул.
– Жива, – ответил Карим-ата. – Вот эти три батыра, – он кивнул в нашу сторону, – тебя спасли и привезли сюда.
– На моем осле Рамади, – подсказал Азиз, словно опасаясь, что осел так и не получит своей доли славы.
Я догадывался, что мой друг подозревал у своего осла какие-то необыкновенные способности и огромный ум, который тот не может нам показать только из-за неспособности говорить. Но как бы там ни было, упоминание об осле немного разрядило обстановку и заставило Джаннат слабо улыбнуться. Но улыбка лишь на мгновение осветила ее лицо и тут же угасла.
– Но вы ведь не отдадите меня снова Нуруддину? – спросила она испуганно.
– Нет, нет, – наперебой заверили мы ее.
Карим-ата покачал головой и задал вопрос, который не мог не задать:
– А как вы думаете ее отсюда вывести? Все знают, что никаких женщин с нами не было. Ладно, она может уехать с нашим караваном в Мерв, ладно, Сапарбиби не прогонит ее. Но вдруг что-то всплывет и ее начнут искать? Почему вы думаете, что в мешок перед казнью никто не заглянул? Почему вы думаете, что казнь свершилась? А вот ты, Хусан, отдал свой кошелек Сарымсаку… А если он честный человек, так ведь и приедет, чтобы деньги отдать за товар. И принесет нам дурные вести. А то еще и не один придет…
– Мы как-то об этом еще не думали, – растерянно ответил Хусан.
– А вы вообще о чем-то думали? – грозно спросил Карим-ата. – У вас на плечах головы или тыквы? Ладно, эта мелкота, но ты-то, Хусан, должен был подумать. Вот что нам теперь делать?
– Надо уехать сразу на рассвете, – предложил Азиз.
– А мой сын – глупец, – хмуро ответил Карим-ата. – Вот так взять и уйти? Не собравшись, не закончив дела? Чтобы все сразу подумали, что дело нечистое?
Азиз очень обиделся на «глупца» и решил не сдаваться, а выдать еще одно предложение:
– Мы поедем с Джаннат и Хусаном, а вы потом нас догоните.
Карим-ата устало вздохнул и ровным учительским голосом ответил:
– Чтобы я еще хоть раз отпустил вас одних – не будет такого больше. Вы за день успели понаделать глупостей. Значит так. Я с утра займусь делами. Если успею, то отправимся послезавтра утром. Никто ни о чем не болтает и эта женщина никуда из комнаты не выходит. Ей все равно нужно отдохнуть и выспаться. Потом решим, что дальше делать.
Но тут в разговор вступил Хасан:
– Я знаю, что делать. Когда мы пришли, было уже темно и почти никто нас не видел. Пусть Азиз отдаст Джаннат свою запасную одежду, она ей будет впору. Никто не вспомнит, сколько мальчишек с нами приехало – два или три. Обычно люди мальчишек не считают. Но если спросят, – обратился он к Кариму, – то скажешь, что три сына с тобой приехали, да один заболел и поэтому не выходил из комнаты. Младший, мол, слабенький.
– Дело говоришь, – обрадовался Карим-ата. – Так и поступим.
