Я увидел, что нахожусь в неглубокой яме, заваленной грудами песка, почти сровнявшего ее с поверхностью. Над ней высились остатки какого-то ограждения, тоже почти разрушенного. Лишь в изголовье сохранилось подобие стенки из нескольких слоев грубых глиняных кирпичей, которые казались совсем ветхими. Но когда я поднялся на ноги и сделал шаг, то что-то сильно дернуло мою голову назад, чуть не свернув шею. Я глянул вниз и увидел, что стою на собственных волосах, которые настолько длинны, что концы их лежат на песке. Это было странно и, наверное, страшно. Но тогда я еще не был готов к сильным переживаниям.
Человек во мне пробуждался медленно, и пробуждение это началось с самых простых ощущений: с боли в затекших мышцах, с жжения в глазах, которые никак не хотели смотреть на мир вокруг, потому что свет был слишком ярким и ослепляющим, со вкуса песка, скрипящего на зубах, и со звуков. Причем слух был настолько острым, что, казалось, я мог бы услышать даже скорпиона, ползущего по бархану. Еще я знал слова или вспоминал их. Стоило взглянуть на предмет, как память тут же подставляла мне нужное слово. Вот – бархан, вот – небо, а вот… Да, конечно же, моя яма, та самая яма, из которой я только что вылез, была чьей-то могилой, а тряпичные лохмотья – саваном. Но я же был жив, а если это так, то почему меня завернули в саван и даже похоронили? Но ответа на этот вопрос у меня не было, не было ответов и на другие вопросы, которые я задавал себе. Зато этот мир был мне знаком, точнее, я сам был единственным незнакомцем в этом мире, все остальное я знал.
Я не мог, конечно, понять, почему эта моя могила находится на границе оазиса, и почему-то подумал, что там должны быть люди, которые знают, как и каким образом я очутился в могиле, похороненный заживо, и кто же я на самом деле. Но ведь там могли оказаться и те самые злодеи, что закопали меня. Поэтому, услышав голоса, спрятался за могилой, пригнувшись за глиняными руинами.
Эти люди говорили на незнакомом наречии, и я понимал лишь отдельные слова, казавшиеся бессмысленными. Но я не уловил в этих голосах враждебности или злости, скорее удивление и вопросы. Тогда я поднялся во весь рост и вышел к ним. Их было трое. Мужчина в сером стеганом халате, перетянутом красным поясным платком, черноглазый и чернобородый, и еще двое помоложе. Точно так же одетые, но поразительно похожие друг на друга – с одинаковыми хитро прищуренными глазами и насмешливыми улыбками. Впрочем, заметив меня, они тут же перестали улыбаться и умолкли. Даже казались испуганными. Но старший, даже если и оторопел от неожиданности, то виду не подал. Он приблизился ко мне и о чем-то спросил, только я не понял ни слова. Тогда он повторил вопрос по-арабски:
– Кто ты?
Мне пришлось сделать усилие, чтобы ответить. Язык не слушался, а губы совсем онемели, и я смог выговорить лишь одно слово:
– Человек.
И собственный голос показался мне невыносимо слабым, словно шелест листьев в тихую погоду, но он услышал.
– Как твое имя? – снова спросил он.
– Не помню.
– Как ты здесь оказался?
– Не помню.
Он продолжал расспрашивать, но меня вдруг охватило какое-то равнодушие ко всему. Закружилась голова и померк свет в глазах. Захотелось опуститься на песок и заснуть. Остальное помню как в тумане.
Помню, что меня отвели к какому-то шатру, где были еще люди, но немного. Помню, как делали что-то с моими волосами, помогли вымыться и одеться. Полностью я пришел в себя только после того, как сумел выпить пиалу верблюжьего молока, хотя вначале подумал, что глотать тоже разучился.
Вот так я попал к караванщикам, а добрый караван-баши Карим назвал меня своим сыном. Идти мне было некуда, поэтому я отправился с ними в Мерв.
Но еще до того, как мы выдвинулись в путь, произошло кое-что непонятное, объяснения чему я не мог найти. Когда все занялись делами и оставили меня в одиночестве, я долго бродил по чудесному саду, любовался цветами, пробовал фрукты, которые в избытке свисали с ветвей. Никогда еще ни один человек не испытывал такого счастья, какое выпало на мою долю. Счастье узнавания цветов, запахов, вкусов. Я гладил пальцами атласную кожуру яблока, и в ответ на ласку оно передавало мне все тайны своего рождения. Нет, оно не вызывало видений или мыслей, что сродни фантазии, нет. Просто возникало знание и уверенность в том, что оно правильное. Что выросла та яблоня из вот такой косточки, что питалась водами родника и что лишь на пятый год покрылась цветами и принесла плоды. Наверное, такие подробности мог знать каждый, кто когда-либо был связан с землей и садами. Но я-то узнавал все совсем другим образом – волшебным. Знание приходило сразу и закреплялось во мне. Если кому-то требовались годы для этого, то я получал все сразу, словно все было во мне изначально, а теперь проявлялось. Я слышал кваканье лягушек где-то за деревьями и мгновенно вспоминал их облик и повадки. Я вспоминал запахи мокрой земли и травы. Все возвращалось, кроме одного – воспоминаний о себе и своем прошлом.
И вдруг мне показалось, что я слышу тихий зов. Он был настолько неуловимым, что казалось, будто звучит он в голове, а наяву его и не существует. Я остановился, чтобы шуршание обуви не заглушало этот неведомый голос. И я услышал:
– Вернись к могиле и поищи в ней то, о чем ты не можешь вспомнить.
К могиле я почти бежал, не глядя под ноги. Споткнулся о корень дерева и упал, больно ударившись лбом о камень. Но через секунду вскочил и пошел дальше, стараясь ступать осторожнее. На лбу вспухала шишка. Я приложил к ней ладонь, надеясь унять боль, и сразу почувствовал облегчение, шишка тут же начала уменьшаться и, когда я добрел до места, исчезла совсем. Во всяком случае, я не смог ее нащупать, как ни старался.
Солнце уже садилось, а ночь в пустыне наступает быстро – только что было светло, а через секунду мрак непроглядный. И мне следовало поторопиться. В яме уже трудно было что-то различить, но я начал перебирать обрывки своего савана и ощупывать каждый кусочек. Увы, но ветхая ткань не скрывала в себе ничего, что могло бы ответить на вопросы. Я отбросил лохмотья в сторону и начал просеивать песок между пальцами. В какое-то мгновение мне показалось, что в песке что-то красновато блеснуло, но тут же выкатилось из руки и пропало. Тогда я начал копать с удвоенной силой, черпая песок ладонями и отбрасывая его в сторону. И в этот раз мне повезло, я заметил, как что-то блеснуло в руке. Я крепко ухватил найденное и поспешил на поверхность, чтобы в лучах заходящего солнца рассмотреть свою добычу.
Сначала мне показалось, что я нашел драгоценный камень, рубин, потерянный кем-то из караванщиков. Но, когда пригляделся, понял, что это такое. Семечко какого-то растения, довольно крупное и знакомой формы, хотя я никак не мог вспомнить, когда же подобное видел или осязал. Но была в нем и некая странность – оно словно светилось, будто внутри горел маленький огонек и свет его красновато пробивался сквозь полупрозрачную кожуру. И еще оно пульсировало. Я приложил руку к груди, прислушался к стуку своего сердца и заметил, что свечение разгорается и затухает вместе с его биением. Это убедило меня в том, что я нашел то, что искал. И что больше ничего в могиле не найдется.
Наутро мы отправились в Мерв. Я шел в конце каравана и вел верблюдицу, на которой восседала Сапарбиби-ана, моя названная мать. Она пела высоким чистым голосом тягучую бесконечную песню, такую же однообразную, как эта дорога, петляющая среди барханов под палящим солнцем. И хотя я до сих пор не рассмотрел как следует ее лица, прикрытого сейчас сеткой от пыли, но почему-то представлял миловидной женщиной с необычайно добрыми глазами. Впрочем, даже если бы она оказалась страшной как ифрит, разве я стал бы любить ее меньше или испытывать меньше благодарности за все, что она и ее муж для меня сделали? На ум вдруг пришли слова: «Тот, кто неблагодарен к людям, неблагодарен и к Аллаху» – и сердце мое преисполнилось радости.
Глава 4
595-й год Хиджры
Когда мы прибыли в Мерв, Карим-ата поселил меня в комнате Азиза. Наверное, ему хотелось, чтобы мы подружились. Я был не против и даже надеялся, что вместе с Азизом смогу познакомиться с этим городом, узнать ближе людей, выучить язык… Да и вообще, любому человеку нужен друг. Но вместо всего этого я проводил дни в доме – в обществе Сапарбиби и Айгюль. Азиз же убегал с утра в медресе, а потом до вечера гонял с друзьями по улицам, являясь домой в темноте. А потом дожидался, пока я засну, чтобы как тень проскользнуть в комнату и улечься подальше от меня, в самом темном углу. Было похоже, что он боится. Иногда я думал, что, наверное, напугал его, когда пошевелился в проклятой могиле. Но я же не был виноват в том, что он обнаружил меня первым. Было бы хорошо, если бы все произошло по-другому, но Аллаху, наверное, виднее, как должны происходить те или иные события.
Все перевернулось в один день. Во дворе дома под навесом был привязан серый ушастый ослик. Этот ослик принадлежал Азизу, но ездил он на нем редко, только тогда, когда нужно было перевезти что-то тяжелое. Азиз был лентяем и белоручкой, поэтому даже мешочек лука с базара предпочитал везти на осле, а не тащить на себе. Он дал ослу имя – Рамади, остальные домочадцы посмеивались, а маленькая Айгюль называла его Тулпаром и утверждала, что по ночам на спине осла появляются крылья и он летает над деревьями в свете луны, словно муха. Но мне нравилось называть его Рамади. Я думал, что если у осла есть имя, то он по разуму может быть приравнен к человеку, потому что к нему можно обратиться и рассказать о своих печалях. Не знаю уж, откуда у меня взялись такие странные мысли, но чего только не придумает одинокий человек, каких только собеседников для себя не найдет.
В тот вечер, почти в сумерках, я, как обычно, сидел на камне возле навеса и тихим голосом изливал Рамади свои печали. Ослик внимательно смотрел на меня карими глазами и так заслушался, что даже перестал моргать. Он переступал тонкими ногами и качал головой, словно соглашался с каждым моим словом. Сапарбиби готовила еду в большом казане, и запах пряностей разносился по двору вместе с дымом. Это был аромат зиры и кориандра, аромат, сопровождающий нагруженные караваны, идущие из Индии. Им пропахли все караван-сараи на их пути. Привычный и в то же время тревожащий, потому что говорил он не только о доме, но и о дальней дороге.
Я так увлекся, что не заметил, как подошел Азиз. Уж не знаю, сколько времени он стоял за спиной и слушал все, что я говорил. А наговорил я много. Это был отрывочный смутный рассказ обо всем на свете. Бесконечный, как песня акына, которая не смолкнет до тех пор, пока не закроются глаза певца.
– Ты что, разговариваешь с ослом?
Голос Азиза прозвучал над моим ухом так неожиданно, что я вздрогнул и обернулся.
– Ты разговариваешь с моим ослом? – повторил он. – С Рамади?
Я почувствовал, как кровь прилила к щекам, словно меня застали за чем-то недостойным. Хотя я никогда не слышал о том, что мусульманину запрещено разговаривать с животными. Наоборот, сам Пророк разговаривал со своим Бураком, так почему же мне, простому смертному, не дозволено поговорить с ослом, если больше не с кем?
– Странно, – продолжал Азиз. – Ты – шайтан, а Рамади тебя не боится… Почему он тебя не боится?
– Потому что я не шайтан. И я не джинн, не аджина и не ифрит. Я – человек.
– Вот и отец мне то же самое говорит, – раздумчиво протянул Азиз. – Только не верится как-то… Люди не живут в могилах.
Говорил он по-арабски довольно чисто, но с интонациями, свойственными его родному языку, растягивая слова и повышая тон к концу фразы, что было непривычно, но не мешало понимать его.
Вот как, люди не живут в могилах. Будто я и сам не знал, что такого не бывает. Но поскольку я не помнил, как там оказался, то стал сочинять историю налету:
– Я там не жил, а спрятался от… смерчей. А потом заснул, и ветер засыпал меня песком. А ты разбудил.
Втайне я очень надеялся, что Азиз не успел увидеть меня в том прежнем виде – с отросшими ногтями и волосами, стелющимися по земле. И я появился перед его глазами уже отмытым и остриженным. Скорее всего, так и было. Ведь этот трус сразу же убежал в шатер и носа оттуда не показывал. И только когда меня принялись угощать, он выглянул и что-то крикнул отцу. Мне очень хотелось узнать, что же такое он тогда сказал, ведь эти слова могли оказаться ключом к его последующему поведению. Поэтому я собрал все свое мужество и впервые обратился к нему сам:
– А что ты тогда обо мне сказал? Ну то, самое первое, когда меня только увидел?
– Сказал «шайтан». А что?
– Нет же, после этого, возле шатра.
– А-а-а… Сказал, что кожа у тебя как брюхо у рыбы. Но ведь это же правда!
Мне стало смешно. Пока мы шли через пустыню, кожа моя потемнела под солнцем, а на щеках появился румянец. Теперь я ничем не отличался от Азиза, разве что был чуть повыше и пошире в плечах. Но уж точно больше не был похож на покойника. А это значит, что он почти две недели избегал даже смотреть на меня.
Уже стемнело, и Сапарбиби позвала нас в дом, чтобы накормить. Мы пошли бок о бок, трусливый мальчишка больше не убегал, хотя и старался особенно не приближаться. Но первый шаг навстречу был уже сделан, и это меня успокоило.
Через пару дней мы отправились в Самарканд. Часть товаров осталась в лавке Карим-ата, где заправлял отец Сапарбиби – сумрачный старик с глубоко посаженными глазами. Все называли его дедушкой – «бобо». Другую часть мы погрузили на верблюдов, которых оставили всего двенадцать. Остальные были возвращены хозяину в его стадо. Для обслуживания такого маленького каравана не требовалось много людей, но Карим-ата во что бы то ни стало требовал, чтобы я пошел с ними. Тут же и Азиз вцепился в отца, уговаривая взять с собой и его. Ну а дяди Хасан и Хусан никогда не расставались, но были опытными погонщиками, поэтому их оставить дома нельзя было ни при каких обстоятельствах. Кроме того, Азиз захотел взять с собой и Рамади.
– Пара мальчишек с ослом – небольшая обуза, – посмеялся отец. – Только, пожалуйста, берегите своего осла, осматривайте копыта, ведь мы пойдем через перевал по горной тропе. Не приведи Аллах, еще поскользнется и упадет в пропасть.
Мы заверили, что все будет в порядке, и договорились, что ехать на осле будем по очереди. Теперь, когда у меня появился друг, жить стало намного веселее. Хотя иногда он замыкался и я снова улавливал его странный взгляд, похожий на взгляд испуганной землеройки; но скоро это проходило, потому что как бы пытливо он ни всматривался, ничего, что отличало бы меня от других людей, не находил. Конечно, я был взрослее, спокойнее нравом и, наверное, рассудительнее, чем он. Ну так что же? Разве это все признаки шайтана?
Путь в Самарканд оказался легким и приятным. Мы с Азизом двигались в самом конце каравана, и поскольку не было необходимости постоянно держать веревку, которой были связаны верблюды, мы могли позволить себе развлекаться сколько душе угодно. Пески закончились и началась степь, покрытая скудной растительностью. И где-то далеко в голубой дымке виднелись горы, пока только самые их вершины – скалистые и голые. Но Карим-ата нам сказал, что на вершины мы не полезем, а пойдем по предгорьям, через пастбища, и только в Самарканде увидим их вблизи.
А пока мы гонялись за сусликами и ловили огромных желтоватых богомолов. Главное было не наступить на ядовитую змею, которые водились здесь во множестве. И однажды я даже увидел такую издали, она лежала, свернувшись кольцом, и серая кожа ее была разрисована черными узорами. Азиз сказал, что это мисбош, и он очень ядовитый и быстрый, поэтому при его появлении следует замереть, и тогда он проползет мимо. Змеи не видят неподвижные предметы.
Играли мы и с тряпичным мячом в прохладном сумраке сардобов, которые попадались все чаще и были все роскошнее. Их купола сияли на солнце, выложенные гладкой керамической плиткой – белой и голубой.
В многочисленных караван-сараях, где приходилось останавливаться, Карим-ата обязательно вел меня в общую комнату, держа за руку. Он надеялся, что кто-то из этих вечно кочующих людей узнает меня и хотя бы назовет по имени. Но все было тщетно – меня никто не знал, и я продолжал оставаться Бахтияром, хотя так и не смог привыкнуть к новому имени.
– Вот придем в Бухару, – говорил он, – я повожу тебя по базару. Там собираются разные люди. А вдруг кто-то окажется из твоих мест?
Я молчал, потому что сам не знал, где родился и рос. Но почему-то очень боялся, что какой-то посторонний человек вдруг начнет предъявлять на меня права. А вдруг я был рабом? И разве не сам Карим-ата рассказывал мне, что в Бухаре самый большой рынок рабов? Не приведи Аллах, чтобы такое случилось. Само название «Бухара» вызывало во мне такую враждебность, что я твердо решил уговорить всех не останавливаться надолго в этом городе, а скорее убраться оттуда. Я даже договорился с Азизом, что он будет говорить то же самое – мол, здесь плохая вода, плохая еда и у нас болят животы. Это была простодушная хитрость, но что я еще мог придумать? И Пророк говорил, что можно солгать для спасения своей жизни, а значит, это было бы не самым большим моим прегрешением.
Мы благополучно миновали Бухару, дошли до Самарканда. И Карим-ата тут же начал переговоры с купцами. Караван-сарай был переполнен. Караванов прибыло множество, шли они разными путями, но все прибыли сюда, словно мелкие ручьи, вливающиеся в большую реку. От разнообразия и пестроты товаров болели глаза. Казалось, что все земные сокровища свезены вместе: ткани, посуда, драгоценности, сладости. Могу сказать, что из всего перечисленного нам с Азизом больше всего нравилось последнее, мы объедались халвой и леденцами, потому что каждый купец обязательно приносил пару горстей лакомств к общему дастархану, накрытому в просторной чайхане. Говорили здесь в основном на фарси и местных наречиях. Как я понял, это были местные диалекты турецкого языка, которого я не знал. На арабском только молились, но не пользовались им в общении. Фарси я знал неплохо, хотя понимал, что это не мой родной язык, а когда-то выученный. Но меня устраивало и это – все лучше, чем вообще ничего не понимать.
Сначала было интересно и весело, но потом появилась скука. Теперь нас с Азизом манило другое. Мы видели и со двора караван-сарая, и с базарной площади горную гряду, похожую на темную стену. Казалось, что она находится совсем рядом и мы вдвоем просто смогли бы сбегать туда и вернуться до заката. Но отец строго-настрого запретил нам одним выходить за пределы городских стен.
– Вы здесь ничего не знаете – можете заблудиться или набрести на лихих людей, – говорил он. – Подождите, пока мы закончим все дела, и потом уже прогуляемся все вместе.
Он планировал провести в городе несколько недель. Это целая прорва времени, и куда было деваться? К торговле нас не подпускали, за пределы города выходить было нельзя, караван-сарай надоел хуже некуда. В нем постоянно толпились люди и стоял неумолчный гвалт. В таком шуме даже себя не услышишь.
Через пару дней Карим-ата заметил наше уныние, но лишь покачал головой. А еще через день привел с собой низкорослого широкоплечего человека с круглым лицом.
– Вот вам проводник, – сказал отец. – Его зовут Сарымсак, и он живет в горном кишлаке Баланжой.
Услышав имя, Азиз хихикнул и тут же зажал рот рукой. Но незнакомец не обиделся и просиял в ответ щербатой улыбкой:
– Да, господин, – сказал он. – Это прозвище, смешное прозвище. В кишлаке меня называют Сарымсак-ука. И все потому, что я очень люблю чеснок. Вот и называют – «младший брат чеснока». Чеснок-то все-таки старший, ну а я его младший брат.
– Он привез овечью шерсть на рынок, – добавил отец. – Вы с ним завтра и отправитесь. И дядю Хусана прихватите. А то он своими шуточками вечно собирает толпу и всех отвлекает от дела. И вам защита.
– Господин Карим, – обратился наш проводник к отцу, – вы можете того, чего не жалко, в кишлак отправить. Людей у нас немного, но один богатый человек очень любит красивые вещи и платит хорошо.
Отец развел руками:
– Я не могу дать вам верблюда, отвечаю за них головой. А осел у нас один, много не увезет.
– Есть у меня ишак. А мой ишак и ваш ишак – это уже два ишака. Соберите немного чеканной посуды, пару ковров, украшения для женщин – у него полный дом: четыре жены, множество служанок. Им и платья из чего-то шить нужно. Сами знаете, каждое дело должно иметь свою выгоду. Да и люди обрадуются.
– Далеко до кишлака?
– Полдня пути, господин. У меня заночуют, а завтра сами вернутся по той же дороге.
Отец согласился и, провожая Сарымсака, сунул ему в ладонь несколько дирхемов. Плата была щедрой, она намного превышала положенное за услуги проводника и предоставление ночлега. Но Карим-ата был умным человеком и превыше всего ценил надежных людей. Проводник принялся его благодарить, но тут отец дал ему еще столько же:
– А это твоему ослу за труды.
И легонько подтолкнул онемевшего проводника к выходу, будучи уверенным в том, что теперь с нами точно ничего не случится.
Наутро он свернул несколько паласов и молельных ковриков из Герата, собрал в мешки простую медную посуду со скромной чеканкой, которую делали в Мерве. Горсть женских браслетов, украшенных фирузе и малахитом, и прочую мелочь. А еще несколько штук однотонной хлопковой ткани и неокрашенного желтоватого шелка. Всего получилось четыре мешка и две свертки паласов. Как раз поклажа для двух ослов.
И мы отправились в Баланжой. Сначала казалось, что это самая приятная прогулка, какую только можно себе представить. Но потом Сарымсак-ука вдруг запел. Он вел своего ишака и орал во весь голос, никогда мне еще не доводилось слушать подобного пения. Это было что-то похожее на вой шакалов вперемешку с кашлем подавившейся лошади.
– О чем он поет? – спросил я Азиза.
– «Лепешка, круглая как солнце, лепешка, желтая как солнце», – перевел тот.
– Нельзя ли заставить его замолчать? – спросил я.
Азиз ухмыльнулся.
– Эй, Сарымсак! – крикнул он.
Проводник с готовностью откликнулся:
– Да, господин, мои уши слушают вас.
– Расскажи что-нибудь про свой кишлак, – приказал Азиз. – Что у вас там происходит? Как люди живут?
– Вам повезло, господин, вы на праздник сейчас попадете.
– На какой праздник? – удивился дядя Хусан. – Нет сегодня никакого праздника.
– Э-э-э… Завтра на рассвете богатый господин Нуруддин-ака казнит за измену свою жену – Джаннат. Всю ночь будет угощать соседей. Праздник. На празднике и расторгуетесь, люди в такие дни много чего покупают. Нуруддин-ака столы во дворе поставит, десять женщин прислуживать будут – все жены уважаемых людей. Ай, плов какой будет… Лучший ошпаз готовить будет.
Мне стало не по себе. Я переглянулся с Азизом, и мы оба уставились на Хусана.
– А потом ее сбросят с минарета, как и положено, – продолжал Сарымсак. – В назидание всем другим женщинам. В прошлый раз мы были очень довольны.
– В прошлый раз? – удивился Хусан. – У вас такое часто происходит?
– Нуруддин-ака – благочестивый мусульманин. Он знает, что положено иметь четыре жены, а не пять. А тут поветрие: одна за другой изменяет. Приходится брать новую. Он уже и устал жениться, а что делать?
– Да, – согласился Хусан, – тяжело ему.
Он умолк, но я заметил, как побледнели его щеки, что случалось всегда, когда он злился. Обычно свою злобу Хусан ни на кого не изливал, но, улучив момент, высмеивал провинившегося на людях. Все боялись с ним связываться. А уж если рядом был Хасан, так любого бы довели до греха. Вместе они представляли одно большое чудовище, к которому не подступиться ни с каким оружием.
Добираться пришлось по узкой горной тропе, но, к счастью, недалеко. С одной стороны зияла неглубокая расщелина, поросшая деревьями, с другой – отвесная скала. Сделав несколько витков, мы вышли на небольшое плато.
Кишлак встретил нас глухими глинобитными стенами. В узких проходах, которые трудно было назвать улицами, бродили бараны. Если бы не пробивающаяся кое-где трава, кишлак казался бы совсем бесцветным. Даже деревянные двери были сколочены из простых досок и уже потемнели от времени, а кольца, заменяющие ручки, стали совсем черными.
Домик Сарымсака находился с самого краю. Стена, огораживающая его, крошилась и просела. Было похоже, что ее никто никогда не обновлял. Двор тоже был не выметен, и украшала его лишь супа26[26], застеленная рваным паласом. Через двор протекал арык с чистой и холодной водой.
Сарымсак предложил отдохнуть и умыться.
– Жены у меня нет, – сказал он, – лепешек испечь некому. Вы отдохните, а я сбегаю к соседу, может, раздобуду что-то поесть.
Мы слонялись по пустому двору, не решаясь войти в дом, потому что нас никто туда не пригласил. Азиз засмотрелся на перепелку в плетеной клетке и даже потыкал в нее палочкой. Но ленивая птица не отозвалась на его приставания, а продолжала смотреть куда-то поверх его головы.
– Скажи «пытпылдык», – не унимался он. – Бедана, скажи «пытпылдык».
– Она не разговаривает с глупыми мальчишками, – Хусан лег на супу и закрыл глаза. – Замолчи уже. Дай отдохнуть.
Прошло совсем немного времени, когда вернулся Сарымсак. Он притащил лепешки и пучок редиски.
