– Привет, ты Марина, верно?
Я выдавил улыбку. Марина испуганно отшатнулась, вскочила и быстро пошла прочь.
– Стой, погоди, ты забыла, – крикнул я вдогонку.
Совершенно не понимая, почему произвел такое впечатление, я подхватил куртку и бросился следом. Не хватало еще бедняжке заболеть из-за меня. И зачем только полез?
Проклиная себя за глупое поведение, я с трудом догнал Марину возле Александрийского театра. Несмотря на кажущуюся худосочность и болезненность, она летела, будь здоров.
– Стой… да погоди ты, – я схватил ее за локоть.
– Отпусти! – дернулась она.
– Ты забыла, вот.
Я всунул ей куртку. Марина прижала к себе пропажу и смерила меня подозрительным взглядом.
– Быстро ты…
Она резко повернулась, давая понять, что разговор закончен.
– Всегда пожалуйста, – буркнул я ей вслед.
Внутри разливалась злость и обида. Я сунул руки в карманы и тихонько побрел обратно. И вдруг моего плеча тихонько коснулись. Марина по-прежнему сжимала куртку и виновато смотрела на меня.
– Спасибо, я… наверное испугалась, извини.
– Не такой уж я и страшный.
Злость мигом улетучилась. Я смотрел на девушку, на ее худые тонкие руки, острые ключицы и бледную, будто прозрачную кожу, пронизанную дорожками вен, и подумал, что она очень похожа на тот образ героинь, о которых писал Эдгар По: Линор, Анабель Ли, Береника… Девушка-тень, призрак…
Любимый мистицизм снова начал поднимать голову, сравнивая Марину и ее музыку с чем-то таинственным.
Молчание затянулось, и чтобы не выглядеть совсем глупо я предложил:
– Не хочешь пройтись? Ты не подумай… у меня есть девушка, просто ты так плакала… что-то случилось? Может, я могу помочь?
– Вряд ли, – она задумчиво посмотрела в сторону Невского, на секунду взгляд остекленел, но тут Марина моргнула и добавила, – если хочешь, можно пройтись, только недолго, меня мама ждет.
Скажу честно, я никогда не считал Марину привлекательной, но в тот вечер в ней проснулась какая-то внутренняя красота, которую нельзя увидеть, только почувствовать. Марина оказалась отличным собеседником – именно такого друга я всегда хотел – она выслушала все мои жалобы, поддержала, посоветовала не падать духом. Путь любого человека может начаться в совершенно чуждом и отвратительном ему месте, но потом, постепенно набирая обороты, жизнь предоставит не один шанс все изменить.
Конечно, все это я и так знал, но ее слова как-то по-особенному проникали в душу и успокаивали ее. А вот сама Марина говорила мало и будто неохотно. Рассказала про мать и что за ней надо присматривать, что она больна, и вылечить ее нашими лекарствами нельзя. Помогает только музыка.
Я подумал, что она шутит, но Марина выглядела очень серьезной и сосредоточенной. Однако, стоило мне продолжить расспросы, как она замкнулась и тут же перевела разговор на другую тему.
– Ты очень красиво играешь, – сказал я, когда мы уже второй раз обошли сад, – ты училась этому?
– Я… нет… – она испуганно осмотрелась.
– Что? Кого-то увидела?
– Ничего, просто холодно, – она закуталась в куртку, пытаясь скрыть дрожь.
– Честно говоря, я удивлен, что ты не поступила на музыкальный факультет.
– А зачем? Моя музыка не для всех, – она снова оглянулась, – я играю для себя и для…
Тут она резко замолчала.
– Тогда почему ты выбрала литературу? – допытывался я.
– А ты почему?
– Мне показалось, что учеба поможет хоть немного приоткрыть завесу тайны о том, как устроен наш мир, как его видели древние философы и поэты.
– Некоторые тайны лучше не открывать, – сказала она после долгого молчания.
– Наверное, – согласился я и осторожно спросил, – Марин… ты меня извини, наверное, не мое дело, но почему ты плакала?
Она дернулась, словно наткнулась на преграду и снова испуганно оглянулась.
– Да так…
Она хотела еще что-то сказать, но тут налетел ветер и деревья недовольно зашумели. Я готов поклясться, что в кустах возле одной из скамеек на секунду увидел странную тварь с большим желтым глазом посередине. Воздух начал сгущаться, как перед грозой.
– Уже поздно, мне пора.
Она неуклюже махнула рукой и ускорила шаг. Я смотрел ей в след и не мог понять, что меня так беспокоит. То ли Маринина походка, ее приподнятые плечи и втянутая шея, то ли колышущиеся тени, которые словно живые тянулись за ней.
Стоило Марине скрыться из вида, как дышать стало легче.
Дом-работа, работа-дом. Первое время было непросто. Милая обстановка и дружный коллектив оказались оберткой, а начинка была кислой и противной. Администратор кричала и все время подгоняла меня, а улыбчивые ребята, отлучаясь на редкий перерыв, выглядели забитыми и усталыми.
Октябрь принес с собой непрекращающиеся дожди. Люди проклинали погоду, спешили по домам, я же наоборот старался больше времени провести на улице. Холод приносил облегчение, заставляя боль замереть.
Я ненавидел музыку. Любую музыку. Классика, рэп, рок, инструментал. Все превращалось в лязгающий железный кусок проволоки, которой водили по ушам. Я ходил к врачам, слушал их уверенные разговоры о расшатанных нервах, сдавал анализы. У меня не могла болеть голова, потому что все было в порядке. Однако, она болела, доводя до изнеможения.
Соня стала чаще обижаться на меня.
– Не понимаю, если врачи сказали, что ты здоров, то почему мы не можем сходить на концерт?
– Можем, только моя голова взорвется, нафиг, – смена была сложная и весь день, словно нарочно, играла громкая бодрящая музыка.
– От искусства не может ничего взрываться, – Соня поджала губки и смерила меня недовольным взглядом.
– А у меня может! Сколько можно объяснять?
– Что за тон, Генри?
– Перестань уже меня так называть! Я – Георгий!
– А раньше тебе нравилось.
– Раньше мне много чего нравилось, даже ты!
– Вот как? А сейчас?
Я стиснул зубы и сжал пальцы в кулаки. Это все плохой день, завтра станет лучше. Извинись, ты же неправ!
– А сейчас я хочу побыть один.
Слова выскочили быстрее, чем я успел их остановить. Соня вспыхнула, резко повернулась и, высоко подняв, голову ушла. Я должен был ее остановить, но вместо этого отвернулся и зашагал в противоположную сторону.
Может, дело не в болезни? Может, мы просто не должны быть вместе? Соня слишком много из себя воображала. Она до сих пор жила за счет родителей и совершенно не умела зарабатывать на хлеб.
Я хотел измазать ее образ чем-нибудь отвратительным, грязным и вонючим. Чтобы спустить на землю и рассмотреть свой идеал под другим углом. Но Соня летала в небе, порхая, словно фея. Я же брел через темный серый город, слушая бесконечные гудки и доносящиеся из машин песни.
И тут что-то изменилось. Звуки подхватили меня, понесли, закружили в неведомом танце. На этот раз перед глазами возникла пустыня и заостренные пирамиды. Сотни пирамид под жарким солнцем. Караван путников на верблюдах и длинные шпили черных обелисков, замершие в воздухе.
Звуки скрипки звенели, разгоняя осеннюю тоску. Марина замерла, вытянулась спицей, и только смычок порхал в ее руке. Совсем немногие следили за игрой, остальные шли мимо, слишком поглощенные своими мыслями.
Когда Марина закончила, я захлопал. Громко, не обращая внимания на недовольные взгляды окружающих, не боясь выглядеть глупо. Ее музыка… она что-то сделала со мной, дала защиту от зудящей головной боли.
Марина испуганно на меня посмотрела, убрала скрипку и попыталась слиться с людским потоком.
– Стой, погоди, пожалуйста, – я схватил ее за руку.
– Пусти, мне больно.
– Прости, я… прости. Марина, твоя музыка, она… я никогда такого не слышал. Моя голова не болит, понимаешь?!
– Нет, отпусти меня, – попросила она гораздо тише, оглядываясь по сторонам.
– Да, да, конечно, – я постарался успокоиться и перевести дух, – давай пройдемся.
Она неуверенно пожала плечами и вошла в сад. Я шел рядом и пытался все объяснить. Марина выслушала и нахмурилась.
– … и когда ты сегодня играла, все как рукой сняло.
– Плохо.
– Но почему?
– Мало кто может… услышать мою музыку.
– Эм… тебя вообще-то весь Невский слышал.
– Да, – сказала она и понизила голос до еле слышного шепота, – слышали все, но услышал только ты. Я не ожидала… мама говорила…
Она замотала головой, словно спорила с собой и не соглашалась с чем-то.
– Где ты так научилась играть?
– Нигде… я сама поняла, как надо… неважно.
Она все чаще оглядывалась. Вокруг снова шумели деревья, воздух сгущался, а небо заметно потемнело. Мы почти дошли до конца сада, когда совсем рядом с нами громко зашевелились кусты. Что-то противно зачавкало и заурчало. Мне снова привиделась тварь с одним глазом.
Марина испуганно вздрогнула и достала скрипку. Звуки были другими. Едкими, скрежещущими, словно пиликал ребенок, впервые добравшийся до инструмента. Шуршание прекратилось, даже деревья вроде бы успокоились.
– Пойдем, – шепнула Марина, не прекращая играть.
Мы медленно отступали и, только выйдя за ворота, Марина убрала скрипку и устало сгорбилась. Она словно пробежала марафон. На лбу проступил пот, а возле глаз осели паутинки морщин.
– Мне надо идти.
– Марина, – я преградил дорогу, – что это было? Я что схожу с ума? Сначала деревья, потом кусты… мне показалось, что вижу что-то…
Она еще больше побледнела и нервно захрустела пальцами.
– Я должна была… успокоить его. Закрыть проход…
– Какой нафиг проход? О чем ты?!
Она толкнула меня и побежала. Запетляла как заяц и скрылась из вида, оставив меня в полной растерянности.
Сны о городе и саде все чаще заглатывали меня по ночам. Я бродил между деревьями, бежал от рычания, шелеста травы и ярких желтых глаз неведомых созданий. Где-то впереди спасательным кругом звучала музыка. Я бежал на нее, как на свет, спасаясь от тьмы. Скамейки, ограды и статуя в центре расслаивались, растворялись, а сквозь них наружу проступали шевелящиеся отростки и нечто огромное, пульсирующее, походившее на орган, свитый из стрекозиных крыльев.
Просыпаясь от собственного крика, я чувствовал себя изможденным и уставшим. В голове гудело и скреблось все сильнее, заставляя колотить себя по ушам. Я мечтал оглохнуть, чтобы не слышать звука даже собственного голоса и однажды даже упал в обморок, когда рядом слишком громко говорили по телефону.
Врачи разводили руками. Предположили эпилепсию, но анализы ничего не выявили. Постепенно я научился немного сопротивляться боли, словно расщепляя звуки на составляющие. Иногда я чувствовал, как людей окружает что-то темное, злое и пульсирующее. Порча, которая проникала внутрь крошечными дозами и влияла на поступки и эмоции.
Выйдя из больницы, я отпросился на работе и отправился искать Марину. Я жаждал ее музыки. Жаждал спасения от круговерти хаоса, царящего вокруг.
Возле сада Марины не было, зато от памятника исходило глухое биение, словно стучало невидимое сердце. А может, мне только казалось? Может, мне вообще все кажется, а на самом деле я давно сошел с ума? Шелест волн в Фонтанке, такой тихий, словно кто-то шлепает мокрыми ладошками о гранит? Вязкий дождь, ползущий каплями по коже, словно слизняк? Ветер в кронах деревьев, нашептывающий тарабарщину?
Хотелось бежать. Прочь от звуков, от людей и их мыслей. От теней, которые меня преследовали и от низкого серого неба. Соня оставила мне с десяток смс, несколько раз звонила. Мельком я прочел пару посланий. Она просила прощения, волновалась за меня. Но сейчас мне не было до этого никакого дела. Я шагал, стиснув голову. Где-то там должна была звучать музыка, которая могла успокоить боль. Умоляю… где же ты? Где?
Пульсация прокатилась волной, заставляя сильнее работать невидимые молоточки в ушах. Величественная ограда Летнего сада возникла перед глазами. Я прошел через ворота и оказался на длинной аллее. Памятники смотрели на меня с легкой усмешкой, словно что-то знали, но скрывали. Головы прекрасных дев и юношей окружали клубившиеся тени. Как живые они скользили по мраморным плечам и торсам.
Я не выдержал и побежал. И тут снова прокатилась волна. Огромные мышцы сердца сократились и чуть не сбили меня с ног. Впереди звучала музыка. Я вышел к фонтану. Марина стояла и, закрыв глаза, играла на скрипке. Не знаю, почему ей никто не запретил, не знаю даже, мог ли ей кто-то запретить? Людей вокруг не было, и я стал единственным слушателем. Мелодия кружила, танцевала, успокаивая боль и даруя новые видения: небо с миллионами звезд и далекие планеты. Страшные планеты, где все было по-другому, где на меня смотрели желтые глаза, и неведомые твари тянули извивающиеся конечности.
Я хотел закричать, заставить ее прекратить, но не мог. Стоял и смотрел, как все вокруг меняется, бледнеет, стирается, являя другую… настоящую личину.
Марина остановилась, и видение исчезло.
– Что ты тут делаешь?
– Я искал тебя. Твою музыку.
