Страница 3 из 4
Американский ученый Роберт Мак-Ланг пишет: «В штате Висконсин местное орнитологическое общество установило мемориальную доску с надписью «В память последнего висконсинского странствующего голубя, убитого в Бабконе в сентябре 1899 г. Этот вид вымер из-за алчности и легкомыслия человека».
Люди, берегите голубей!
За последние 400 лет «с помощью человека» исчезло с лица Земли 76 видов птиц. Красивых и величественных, уникальных в своем совершенстве! Осталось: Буревестник Кахоу-20 пар, Белый Американский журавль – 36 особей, Белоклювый дятел – 13 особей! Находится под угрозой исчезновения множество других птиц, занесенных в Красную книгу, в том числе редкие виды голубей.
В 50-60-е годы по всей нашей необъятной стране развернулась борьба с «хищниками» под девизом: «Нос крючком – бей дрючком!» Их били, колотили из всех видов оружия неимоверно и беспощадно. Были выбиты в наших краях многие виды соколов, сов, сычей, канюков, исчезла пустельга. В лесах и буераках охотились на волков, рысей, лисиц, енотовидных собак и других хищников. Заготконторы буквально ломились от шкур, клыков, когтей. Опомнились, да поздно. Некоторых птиц и зверей не увидишь ныне даже в заповедниках. Можно привести и другой пример. Так, на острове Маврикий, оставалось всего навсего 6 (шесть!) особей маврикийской пустельги. Благодаря бережному, осторожному обращению к ней человека сейчас ее насчитывается более 300 пар. Пример, достойный подражания. В России на сегодняшний день все хищники находятся под охраной человека, занесены в Красную книгу.
Современный охотник не поверит, что всего лишь несколько десятилетий назад в наших Черноземных лесах водились такие редкие птицы, как тетерев-косач, глухарь, рябчик, бекас, дупель, гаршнеп, многочисленные стада дроф бродили по ковыльным степям юга области, стаи диких гусей и сотни перепелов осаждали пойменные луга под Воронежем. А тысячи диких уток, крякв, свиязи, широконоски, чернети и шилохвости буквально садились на ружье охотника. Куда все подевалось? Известный воронежский писатель Л. Л. Семаго в книге «Хоперский заповедник» описывает редкостную картину взлета водоплавающей дичи на озере Тальниковом под Борисоглебском, по шуму не уступающего реву современного авиалайнера! В это трудно поверить, но ведь это было совсем недавно, несколько лет назад. Увы, все в прошлом и назад его уже не вернуть.
ПОСЛЕВОЕННЫЕ ГОЛУБЯТНИКИ
55-й годовщине Победы советского народа в Великой Отечественной войне посвящается…
Тяжелое, послевоенное время. Голод и разруха. Восстановление городов и сел, фабрик и заводов в невиданно-короткие сроки, ценой неимоверных усилий народа. В быту куфайки и кирзовые сапоги, гимнастерки и галифе, ситцевые платьица на все случаи жизни. Телевизоров, машин, видиков, компьютеров и прочей бытовой техники в те времена еще не было. Жили бедно, но дружно и открыто. Бедность и общая цель сплачивали народ, заставляли держаться друг за дружку, за соседа, с надеждой на светлое будущее. Эта мечта людей, стремление лучше жить, учиться, карабкаться все выше и выше для достижения заветной цели и нашли свое отражение в массовом, повальном увлечении голубями.
Голубятни были чуть ли не в каждом дворе. Разведением голубей увлекались и стар и млад, они были в почете и в крупных городах и пригородах, рабочих поселках и селах. Голубеводством «болели» и в центре России и в Сибири, на Урале и Закавказье, в Молдавии и на Украине, в Крыму и в Прибалтике. Были своего рода «центры голубеводства» по всему необъятному Союзу. Голубятники переписывались меж собой, вели обмен опытом, устраивали соревнования, приезжали в гости друг к другу, выводили новые породы голубей.
В послевоенном разрушенном почти до основания Воронеже существовали целые династии корифеев-голубятников и на Чижовке, и на Гусиновке, и на Троицкой, и на Левом берегу в районах Придачи, Отрожки. Машмета, Песчановки. Водили голубей и в Сомово, Боровом, Графской. Так и стоит перед глазами картина детства, майского утра, когда все вокруг цветет и благоухает, и в этой тишине, в дымке восходящего солнца вдруг раздается молодецкий посвист, за ним другой, третей. и вот уже скрипят калитки, хлопают двери, народ проснулся и высыпал на улицу. Это заядлые голубятники: полковник дядя Жора, по-уличному «Гвардия», пожарник Буней и заядлый картежник Валет поднимают своих любимцев-голубей в небо, ввысь, к утренним звездам. Открываются лазы на чердаках, голуби, воркуя и отряхиваясь, вылетают на крыши и в ход идут длинные шесты и палки с привязанными на конце тряпками. «Фить-фить-фить» – посвистывают со всех сторон и машут шестами, подгоняя с крыш своих любимцев.
Вокруг орава шмыгающих, свистящих что есть мочи пацанят, любопытных зевак, комментирующих это восхитительное зрелище. Голуби воркуют, чистят хвосты и крылья, танцуют с «потрясом», разминаются перед долгим полетом и сначала то поодиночке, то парами, как бы нехотя, не спеша поднимаются, кувыркаются, переворачиваются через голову и снова садятся на крышу. Но неумолимый хозяин упорно подгоняет их шестом, не давая покоя, и, наконец, поднимает стаю в воздух. Все выше и выше кругами парят птицы.
– Глянь у Валета какой почтарь-красавец, так и свистит крыльями как мессершмит. – И вмиг все головы поворачиваются направо.
– Давеча из Одессы за пазухой привез, в карты выиграл, чертяка. Везет же людям, – раздается чей-то завистливый вздох.
– Да что толку, – перхает самосадом Михеич, – все равно в Одессу улетит.
– А вон смотри у Бунея голубка белая лодочкой стоит не шелохнется, словно пава, хороша! – И синеглазые белобрысые головки крутятся влево, наблюдая за величественным полетом белого луганского голубя.
– Тысячу за нее отвалил, не пожалел.
– А вон глядите, глядите у полковника Чеграш стаю повел, да как повел, как командир эскадрилью. Вот это да! Вот это выучка! На той неделе у Вовчика с «Заречной» пару Петровских вертунов привел с собой и посадил на крышу, так Вовчик еле сторговался с «Гвардией». Магарыч ставил.
Сотни голубей различных пород, мастей и окрасов парят в безоблачном небе, реют над городом, стремясь все выше и выше, превращаясь в еле видимые точки, а иногда и исчезая с глаз. На улицах стоит невообразимый шум, гомон, свист. Радости нет предела. Весна-красавица пришла в наши края. Спустя некоторое время, мальчишки идут играть кто в «жошку» (подбивание ногой кверху свинцовой пуговицы с пришитым и расчесанным кусочком овчины), кто в «кон» (игру на копейки и пятаки, путем бросания на расстоянии 5-6 м в горку сложенных монет свинцовой круглой битой. Победителем считался тот, кто попадал ею в кон, а затем ударяя «шагом-битой» по монетке, переворачивал ее на «орла»), кто в «пристенку» (игру в стуканье монеткой об забор. Выигрывал тот, кто своей монеткой попадал так близко к монетке играющих, что мог достать ее раздвинутыми пальцами рук). Голубятники же оставались на своих местах, кто на крыше, кто во дворе, восхищаясь и наслаждаясь полетом своих любимцев, распахнув душу небу.
И вдруг вся улица всполошилась, огласилась тревожными криками, побежала к проулку. «Копчик! Гля, копчик налетел!» – заверещали мальчишки. В воздухе со стороны Шипова леса показалась пара быстрых и проворных хищников-копчиков. В голубином царстве суматоха и переполох. Птицы бросились в разные стороны, поумнее вверх, на недосягаемую высоту. Да разве ж убежишь от лесного разбойника. Выпущенный как стрела, мчится копчик за голубем – «Трах!» – следует молниеносный удар когтями и только перья посыпались книзу. ”Э-э-э-х!” – сокрушенно застонала толпа. «Улю-лю-у-у!» – орут, ревут мужики. «Ши-ши-ши! Ссы-ссы-сы!» – свистят разбойничьим посвистом, чуть не в кровь раздирая пальцами губы пацаны, бросают вверх шапки, картузы. Да разве этим поможешь? И уже несет стервятник голубку в когтях, тяжело взмахивая крыльями. «Гвардия», гэпая сапогами по ступенькам, выскакивает из хаты с двустволкой – «Бах!-Гах!» – бухают дуплетом выстрелы вдогонку. Да где там, смылись разбойники. «Каков наглец! Фашист проклятый! Такую голубку сцапал», – разноголосо шумит толпа, и долго еще обсуждают по дворам происшедшее. Ушли в прошлое, в небытие поколения послевоенных голубятников. Народ стал тянуться к другим ценностям, жить богаче, отделяться, отгораживаться друг от друга.
Редко сейчас увидишь, а практически не найдешь на Птичьем рынке, не то что раньше на Мясной площади, настоящего почтаря, мощного, резвого, не боящегося ни ветра, ни грозы красавца-голубя, голубой мечты каждого голубятника, с крыльями как стрелы, ясным и гордым взглядом. Или Николаевского высоколетного, единственного в мире представителя бескружной породы, гордости довоенных и послевоенных голубятников, способного летать в небе на недосягаемой для глаз человеческих высоте по 8-10 часов «бабочкой», зависать, как жаворонок. Или уникальной породы наших, чисто воронежских белозобых и зоревых голубей, способных подняться в полет в вечернее время и возвратиться к своему хозяину лишь поутру, на зорьке. Или «царицынских», «царей», луганских белых. Да разве ж всех перечтешь. Все больше продают хилые породы дилетанты, либо дешевые подделки нечистые на руки люди. Да и голубятников и голубятен стало значительно меньше, их можно по пальцам пересчитать. В угоду моде, многие из них бросились разводить декоративных с виду, пышных в наряде голубей. Спору нет, красивы ленчатые, якобинцы, дутыши, но не летают они, а лишь вальяжно шествуют по клеткам и вольерам. Подустали, обленились нынешние голубятники, да и копчик не тот стал, не часто увидишь в небе над городом парящие стаи голубей.
И вот однажды, проходя мимо проходной завода им. Тельмана, я увидел сказочную картину, настоящее воронежское чудо. В уютном дворике, похожем на старый купеческий двор, на красивых отполированных и отлакированных лабазах, лазах-вольерах, покрытых декоративной сеточкой, порхали, ворковали десятки разномастных голубей, от которых в глазах зарябило. «Господи, неужто настоящее голубиное царство, да в наши-то дни?» – подумалось мне. Навстречу мне вышел сухощавый, пожилой, но еще крепкий на вид мужчина. Разговорились. Познакомились.
– Рязанов Александр Константинович, – представился он. – Голубями болею с детства. Еще на старый птичий рынок на Мясной площади у Покровской церкви хаживал. Какие там собирались голубятники, какие разговоры, истории голубиные рассказывались, каких только голубей там не было. Но увы, разогнали, запретили старый Птичий рынок. Но в последнее время тянется народ, особенно дети к птицам, животным. Ведь от них исходит божья благодать. радость для души человека. Глянь, какие красавцы. Вон гордость моя – «ленчатые», вон «челябинские» – за ними я аж в Сибирь ездил, вон «пермяки», вон «царицынские», вон «пегие», а вон и наши, воронежские, «белозобые», «зоревые», чистейшая, уникальная порода. О каждой парочке можно часами рассказывать. Мало осталось в Воронеже «голубятников», – продолжал он, – трудное, хлопотное это дело. Душой надо болеть за него. Десятки лет потребовалось мне, чтобы создать, собрать эту коллекцию, вывести, отобрать ценные породы, но зато есть на что посмотреть, есть что показать людям, – гордо произнес он.
– Да ведь сюда можно экскурсии водить, школьников, туристов, – восторженно подумал я. – Но не дай бог прервется, угаснет это волшебство и исчезнет с земли русской еще одно увлечение, еще одна соломинка из прошлого. И захотелось мне поблагодарить и низко поклониться старому воронежскому голубятнику, донесшему до наших дней эстафету послевоенных голубятников.
БЛАЖНОЙ КАРАСЬ
Каждый кулик свое болото хвалит…
У страха глаза велики…
Слушая рассказы бывалых рыболовов, геологов, туристов, побывавших в различных концах нашей необъятной страны и за рубежом, поражаешься обилию и размерам тамошней рыбалки. На Дальнем Востоке – это прежде всего ловля ценных пород рыб: горбуши, семги, лосося. Рыба сама идет в руки, клюет почти на голый крючок. Во время нереста ее столько, что вода выходит из берегов! Весло стоит в воде!
Для Сибири характерны громадные, хищные щуки, таймень, сиг, ленок, нельма. Один знаменитый байкальский омуль чего стоит!
На юге, в дельте Волги, которую справедливо называют «рыболовным Эльдорадо» или «Клондайком», ловят двухметровых сомов, добывают ослу ту. севрюгу, осетра, стерлядь, белорыбицу. Л такую рыбу, как сазан, лещ, чехонь, вообще считают «мелочью». Масштабная рыбалка!
Жители Прибалтики и Белоруссии рассказывают о способах ловли легендарного угря, нерестящегося аж в Саргассовом море. Копченый угорь – это что-то!
В Западной Европе большим успехом пользуется спиннинговая охота и ловля на «мушку» хариусов, лососей, форели. «Поймать лосося удочкой, – пишет старинный знаток рыбалки Терлецкий, – составляет славу и гордость охотника, это все равно, что убить льва».
Рыболову, живущему же в Средней полосе, кроме рыбалки на карася, особо и похвастать нечем. Карась в наших краях – заветная мечта многих рыболовов. Жирный, толстобокий, хитрющий. Поклевки карася – это удары по обнаженным нервам и струнам рыболова. «Тюк-тюк» – поплавок присел, от него пошли круги, рыбак за удочку. Ан, нет – рановато. «Тьфу ты, черт, опять губками за кончик червя схватил!» Поплавок снова – «тюк-тюк-тюк», вроде бы уж повело. Дернул удочку – мимо. Нервы и выдержка нужны железные. Л. П. Сабанеев пишет о повадках карася: «Сегодня он берет отлично, завтра совершено не клюет и трудно объяснить, почему. В клеве карасей много загадочного, неразгаданного, неподдающегося здравому смыслу и логике».
Карась обитает в реках, озерах, водохранилищах. А сколько крупных карасей водится в неодолимых крепях из водорослей, пней и коряг, в старых деревенских прудах?..
Снасть на карася должна быть легкой, упругой и чувствительной. Крупный карась до килограмма и более весом – большая редкость в наших водоемах, в основном попадаются 200-300-граммовые, реже до 500-700 граммов. Ловят его на «резинку» или на несколько удочек, на закидушки, донку. С карасем ходят зачастую его старшие двоюродные братья – линь и сазан. Жадный жор у карася наблюдается весной после дождика на навозного красного червя, а иногда он и на обрывок червя клюет лучше, чем на нового. В качестве приманки карась любит жареные сухарики и жмых, прокрученные семечки, но сильнее всего его соблазняют смоленые в костре рога и копыта животных. Запах их сводит лобана сума. карась, как цепной кобель набрасывается на паленую приманку.
Ловля карася – это творческая, с разумом охота. Рыбак постоянно в поисках, меняет насадки, места, то он ловит с одной стороны камыша, то с другой, то со дна, то около дна, то сверху. И главное – найти карася. В одном пруду карась любит червя, в другом – хлебный мякиш, в третьем – тесто, «болтушку», в четвертом – ловится на прокрученные через мясорубку вафли «Пионер» со ржаным хлебом. Карасю нравятся более мелкие кусочки мякиша, в меру вязкие. Иногда берет на хвостик червя, иногда на обсосанную серединку червя, иногда на «бутерброд». Никогда не знаешь, на что он лучше клюнет. Капризы, капризы – блажной, привередливый, непонятный, непредсказуемый карась. Личинки, стрекозы, поденки, опарыш, короед, мучной червь, мясо рака – вот на такие насадки карась берет охотнее. Жадно клюет он на личинку ручейника. Но чаще всего он предпочитает красного навозного червя из лошадиного помета, «рыцарского» червя, попостившегося в банке 2-3 дня, чистого и юркого.
Первые порывы карася размашисты и сильны, он часто рвет лески и разгибает, либо ломает крючки. Солидный «тихоня»-карась очень силен. Даже леска 0,3 мм для него бывает слабой. На дне, в гуще травы, толщина лески для карася не имеет значения. На «Сиреневом пруду» и в усынках Тарасовского пруда местные рыбаки буквально выдирали в апрельские, тихие, солнечные дни из травы килограммовых и полуторакилограммовых карасей. Бурый, набитый икрой, карась вышел на мелководье и клевал превосходно.
Карась водится в нашей стране повсюду, за исключением северных районов. Чисто русская рыба. Нерестится он в мае-июне при температуре свыше 16 градусов, но иногда в июле и даже в августе. Обитает в стоячей воде прудов, озер, стариц тихих речек, водохранилищ, в заброшенных прудах, где глубина 20-30 см, ила по колено, даже там он водится. Где другая рыба задохнется и погибнет – карась выживает. Поразительное, чисто русское терпение и выдержка отличают карася. На зиму он залегает, и, как правило, не клюет, но бывают исключения.
Серебряный карась-основной обитатель наших водоемов. Есть желтый или золотистый, «дикий пятак», и горбатый, как лещ. С маленькой головкой и мощным хвостом. В пруду «Можайское» водится малиново-красный, редкой красоты карась, похожий на золотую рыбку «царский карась».
Ловить взрослого, матерого карася непросто. После поклевки он резко уходит в сторону, может завести под коряги, в траву. Жадно берут караси только до нереста и после нереста. Во время нереста и после него болеют недели две. В остальное время рыбаку приходится изощряться, чтобы поймать его. Карась – очень осторожная рыба, не любящая шума. Поэтому нужна хорошая маскировка, нельзя, например, сидеть со стороны восхода, чтобы тень падала на поплавок. Замечено, что карась лучше клюет в тихую теплую погоду, но рассчитывать на неизменный успех нельзя и в благоприятный день. Сегодня жадный жор, а завтра ни одной поклевки.
При всех капризах и каверзах карася, его непостоянстве и обмане истинные рыбаки верны карасю надежно и трогательно. Никакую другую рыбу не признают, кроме него. Буквально грезят карасем, хотя для них поведение этой рыбы является предметом постоянных загадок, страданий и мучений.
Неприхотливый карась за сутки-двое чувствует изменение погоды, уходит в ил или стоит носом книзу, ни на что не берет. Но зато, уж если пошел брать жадно, хватко, не остановишь, как в русской поговорке: «Долго запрягают, да быстро ездят». Бывает, рядом в камышах сидят два друга. У одного – карася полное ведро, у другого – ноль. Почему, отчего – никто не знает. Просто рыбацкое везение.
Однажды весной у Рыбачьего со мной произошел забавный случай. После ночного теплого дождя, на утренней парящей зорьке, поймав с пяток неплохих карасей, я уже собирался сняться с якорей и уехать. Но рыбка нет-нет, да и поклевывала. А каждый знает, что грех уезжать с рыбалки, когда хоть и плохо, но клюет. Изнывая от жары, я и не заметил, как с юга навалились грозовые тучи, подул сильный ветер. Глянув в сторону мостов, я увидел грозную, темно-синюю тучу, быстро надвигающуюся на нас. Большинство рыбаков, снявшись с якорей и споро работая веслами, уехали кто куда. Нас осталось человека два-три, не более.
Двойственное чувство охватило меня. С одной стороны, страх перед грозой и молнией, а бухающие удары грома уже слышались отчетливо и кинжальные молнии вонзались в землю. С другой стороны, удерживал рыбацкий азарт, тем более, что у меня имелся хороший прорезиненный плат. «Э-эх, была не была, остаюсь!» – с мальчишеским упорством решил я продолжить рыбалку, отрезав все пути к отступлению. Туча шла быстро. Стало совсем темно, и ветер угрожающе стих. Гроза надвигалась. Спрятав под себя наживку и рюкзак, плотно укутавшись плащом, я сжался в комок в ожидании ливня. Выглянув из-под капюшона, не увидел обычного просвета за тучей, все было черно. «Ну, держись, рыбачок!». Над головой с треском, как будто лопались небеса, тарарахнул гром. Первые крупные капли дождя зашлепали по воде, пошло-поехало. Небеса словно разверзлись, треснули до горизонта. Сбесилась «небесная канцелярия».
Дождь стоял стеной и лил, лил, не прекращая. Молнии, сипя и шипя, яркими сполохами освещали местность. Гром раздирал небеса, казалось, земля дрожала. Взглянув на поплавок, я увидел, что он лежит. Подсекаю и чувствую упорное сопротивление. С трудом вытаскиваю пузатого, как мандарин, карася. Быстро отцепляю и бросаю на дно шлюпки. На другой удочке поплавка уже нет. Подсекаю, поплав резко уходит влево, потом, развернувшись, – вправо. Удилище – в дугу. Еле-еле поднимаю приличного сазанчика. Боясь спутать удочки, откладываю две на нос лодки. Начинаю ловить на одну. Мокрые непослушные руки дрожат, не поспевая нанизывать скользкого гибкого, вьющегося червя. «Быстрее, быстрее», – гонят толчки желания пугливые мысли. Молнии шипят где-то рядом. Гром, жахая, давит твердолобого рыбака книзу. Страх господний держит за душу. Спаси и помилуй. Верно говорят: «Рыбку ловить – со смертью ходить». Жизнь на нитке – а он о прибытке. Прижмись, пригнись, рыбачок. Гроза бьет по высокому дереву. Была не была. Семь бед – один ответ. Преодолев животный страх, снова забрасываю и тут же вижу танцующую поклевку. Черт бы ее побрал. Поплавок, подрожав немного, уходит влево. Подсечка, и упругий карась водит из стороны в сторону. Вытаскиваю и воровски бросаю его назад. Он плюхается в воду и, шлепая хвостом, подняв кучу брызг, забивается под нос лодки. Гром словно в наказание глушит по голове, пронизывая до пяток. Страшно, аж жуть! Выжидаю. Наконец-то дождь уменьшился, но продолжает лить, по воде пузыри. «Слава те господи! Фу, отлегло». Гроза ушла па север. Распрямилась заячья душонка. Поймав с десяток карасей, то ли от промокших насквозь рукавов и колен, то ли от волнения, меня начинает бить лихорадка. Зуб на зуб не попадает. Стукотень, как из «Калашникова». Автоматически забрасываю удочку и смыкаю одного за другим крупных, пузатых карасей, изредка попадает сазанчик. Вдруг при очередной поклевке поплав резко уходит под воду. Подсекаю и чувствую, что недюжинная сила повела к камышам. Попытки удержать ее ни к чему не привели. Леска, вытянувшись в одну струну с удочкой, тенькнув, стрельнула за спину. «Здоров, бычака!!!» – екнуло сердце. Отложив оборванную снасть, хватаю другую. Клев снова продолжается в бешеном ритме, а дождь все льет и льет. У меня в лодке воды уже на четверть. Все плавает в ней, как в Ноевом ковчеге. Плащ в стороне, куртка, слизкие брюки, хоть выжимай. Продрог до нитки от божьего везения да адского терпения. Карась же клюет как сумасшедший. Вдруг вламывается крупный, темно-зеленый линь. Упорный и мощный, он заставляет меня изрядно поволноваться. С трудом сдерживаю толчки зеленого великана. Линь водит по крутой дуге, я же стараюсь не дать ему свободы, завести за веревку груза. Несколько раз подняв его на поверхность и дав глотнуть воздуха, стараюсь подвести под него подсак, но все бесполезно – линь с хлюпом уходит вглубь. Борьба длится довольно долго, мелкий дождик остужает пыл. Наконец, в очередной раз подвожу линя к лодке и удачно цепляю подсаком. «Фу, слава Богу!» Огромный линище, измотанный борьбой, вяло трепыхается в садке. Хорош!
Отцепляю из склизкой желтой губы крючок, переваливаю его в лодку. Очнувшись и ахнув хвостом так, что борта содрогнулись, он поднимает кучу брызг в стае карасей и затихает. Светлеет, дождик помаленьку стихает. Потянуло ветерком-низовиком. «Бр-р-р, зябко». Лодка, чуть не наполовину залитая водой, представляет собой живописное зрелище: десятки карасей, линей, сазанчиков плавают и плещутся в ней, как в аквариуме, сосут щиколотки. Промокший до нитки, дрожащий, как цуцик, но безмерно счастливый и довольный от такого успеха, начинаю сниматься с якорей. Не дай бог утонуть, уйти на Ершову улицу. Тихим ходом, подплыв к умытой, солнечной пристани, где собралось с десяток зевак, с гордостью показываю неслыханный улов. Радости полные штаны. Не часто такое бывает.
Придя домой и переодевшись в сухое белье, отбираю крупняков и несу их соседке, тете Мусе, любительнице жареных карасей в сметане. Та уже приготовила шкворчащую сковородку. Как она их готовит, одному богу известно, но даже рыбаки, которые сроду не любят есть рыбу, пальчики облизывают от восхищения. Караси в сметане – знатная еда.
Жирные, мясистые да сладкие в нежнейшей шкурке. Ешь и урчишь от удовольствия, как изголодавшийся мартовский кот. Аппетит волчий! Толстые да поджаристые лакомые кусочки сами лезут в рот, тают под рюмочку «Бутурлиновской». Вкуснятина непередаваемая! Чисто русская еда!
На другой день, в предчувствии волшебства повторения, я уже чуть свет сидел на заветном местечке, ожидая карасиной поклевки. Черта с два! За всю зорю три хлипких окунька да плотвица. Карась же показал кукиш. Не всегда коту масленица!
ПО РЕКЕ НА МОТОРКЕ
Если будет вода,
и в ней ни одной рыбки –
я не поверю воде.
М. П. Пришвин
Полдень лета так и пышет теплом. Сочные рослые травы набрали силу и стоят густой стеной. Ярко-зеленый цвет деревьев, необъятные, роскошные кроны могучих дубов, раскудрявые косы молодых берез, непролазные кустарники вербы, ольхи и лозняка поражают глаз человека. «С берега реки не увидать», – гласит народная мудрость. Садимся в моторку и катим, летим по нашему морю. Мелькают берега поселка «Рыбачий», палатки, люди, рыбаки в лодках. От дыма костров вкусно пахнет ухой, шашлыками.
– А говорят, что бедно живем! – кричит, заглушая шум мотора, Вадик. Цель нашей поездки «Радчина», место впадения Усманки в Воронеж, чьи воды уже более четверти века питают Воронежское водохранилише. Лодка, нарезая виражи на поворотах, вихрем несется по зеркальной глади. Воздух чист и свеж, дышишь – не надышишься.
– Не нужны ни Канары, ни Венеция, – восторгается Саша, – лучше нет наших мест, райские уголки.
Из-под носа лодки, с шумом перебирая лапками, убегают птенцы чомги-поганки, дикие утята, нырки и прочие водоплавающие птицы. В воздухе трещат стрекозы, гудят пчелы, шмели, столбом вьется комар и мошкара. «К теплу», – думаю я. Густой камыш окружает нас. Проносимся мимо Белой горы. К ветвям деревьев привязаны веревки, и пацаны, ухватившись за них, как на качелях раскачиваются и с высоты прыгают в чистую гладь реки. Красота, дух захватывает. Поражаешься буквально всему, как будто впервые видишь это. Оводы, слепни умудряются на бешенной скорости догнать нас и пребольно укусить в самые уязвимые места. Две цапли стоят на бакенах, словно часовые, и не обращают никакого внимания на проносящиеся мимо них моторки. Привыкли. А сидящие в лодках рыбаки шлепают поплавками, отгоняя выводки утят, кормящихся плавающими по воде кусочками хлеба. Жизнь на реке бурлит, меняется ежеминутно. Девственные, заповедные места – что еще надо для дичи?
Проскакиваем Окружную дорогу, и уже видна, вся в лесах, колокольня старой Чертовицкой церкви. На горе высятся красивые высокие дома из красного кирпича. Вот и Баркова гора. Причаливаем к старым понтонам базы отдыха «Орбита». Еле вскарабкавшись по крутому обрыву, на котором, крепко вцепившись корнями за землю, стоит весь раскоряченный, взлохмаченный и обдуваемый северными ветрами дуб-великан. Сколько ему лет, никто не знает. Но не одна сотня, это уж точно. Мамаев дуб.
Вид с высоты такой, что дух захватывает, дали необозримые. Невольно представляешь далекую старину, ржание диких жеребцов, бряцанье сабель и скрежет пик, карканье воронов. Где все это? Ушло в прошлое. Спускаемся вниз, где Вадик уже накрыл нехитрый, походный стол. Ржаной хлеб, помидоры, картошка, зеленый лучок, жареная рыба, вареные яйца и чуток спиртного. Выпили по чарке, закусили и снова в путь. Сильное встречное течение, вьющиеся, как лианы, донные травы мешают быстрому ходу лодки. Вадим, чертыхаясь, то и дело поднимает мотор, сбрасывает намотанную на крыльчатку траву. Мимо проносятся сборные домики, палатки. Люди отдыхают на реке в выходные дни. Река петляет то вправо, то влево, видны заросшие вдалеке лилиями, кувшинками, рогозом широкие затоны и плесы. Проскочили «Пески» – чудное рыбацкое место.
На очередном повороте, у крутой песчаной горы, где винтами-воронками переливаются прозрачные струи, жахнула хвостом метровая щука. Спасаясь от ее преследования, брызнула врассыпную серебристая мелочь юркой селявки-малявки.
– Видал, – восторженно кричит Вадик. И снова первозданная тишина повисает над рекой. Красота-то какая! Простор реки поражает нас. На лугах косят траву. Ее в этом году море колыханное, коси – не перекосишь. Птиц мало и не слышно, пора гнездовий, вывода птенцов, кормления. Все в заботах и в работе, прожорливость птенцов известна каждому. Нарядная, пестрая, переливающаяся радужными луговыми цветами лесная поляна заманила нас, и, причалив у корней высокой сосны, сходим на берег. Эх, какое раздолье, какие краски, какая тишина! Целина дремучая!
– Глянь, сколько ягод! – выводит меня из раздумий крик Вадика. В густой траве, чисто случайно, мы напали на такую обширную поляну крупной земляники, что пожалели, что не взяли с собой ведерка. Какая прелесть эти лесные ягоды, творенье Солнца, Земли и Воды! Вкусные, пахучие, ароматные, так и тают во рту. Росли они кустами рядком, и нам не составляло большого труда их находить. Раздвинешь полоску травы, и вот они, красные горошины, сами просятся – сорвите нас.
Вдоволь наевшись и измазав лица и руки, ныряем в реку. Речная вода – это не прудовая вода и тем более не вода из-под крана. Это – живая, чистая родниковая вода. Какая благодать – купание в речной воде!
Плаваем, ныряем, балуемся, вылезать неохота, ведь нечасто городскому человеку представляется такое счастье. Немного позагорав и обсохнув, летим дальше. И вот наконец «Радчина» – поселок на воде, «Воронежская Венеция». Река здесь раздваивается. Слева – большой «Радчинский затон», справа – Рамонь. Дальше плыть на моторке опасно. Топляки, пни старых деревьев торчат под водой.
Подплываем к месту впадения чистой, сказочной речки Усманки в Воронеж, здесь она. ввинчиваясь против течения, кончается, давая новые силы Воронежу. Постояв немного на берегу, садимся в лодку и катим вниз, назад. Солнце клонится к верхушкам деревьев.
Денек пролетел, как миг, – смеется Саша. Но сколько интересного увидели и запомнили мы в этот прекрасный июньский день.
ОКУНЕВАЯ ЛИХОРАДКА
«Июнь, хоть плюнь» – так говорят про него рыбаки. Но и в безрыбном месяце находишь щель, отдушину, лазейку. Стояла невыносимая для наших мест жара. Ни ветерка, ни облачка, вот уже несколько недель. Единственное спасение в такие знойные, палящие дни – рыбалка. Но и вялая рыбка, если и клевала, то только ночью или рано утром. Днем же уходила на глубину, либо в спасительную прохладу камышей. Штиль и духота. На неподвижных лодках дремлют рыбаки, видно далеко-далеко, за километры. Мертвая тишина. Поплавки, как в бочке с водой, стоят за кормой, не шелохнувшись.
Изнывая от жары и обливаясь потом, нехотя поднимаю голову и вижу, как в сотне метров от меня стая чаек гоняет малька, то падая вниз, то снова взмывая вверх. Заметил я и всплески окуня. Зову с собой сидящего неподалеку Сережку. Снимаемся и тихо крадемся. Видимо окунь поднял малька со дна наверх, окружил, затягивая петлю и чмакает, пожирает сверкающую серебром селявку-малявку. Ни червя, ни блесенки у меня не было. Вот беда-то. Что предпринять, что делать, и сам не знаю.
Подплыв поближе, мы увидели характерные всплески и гон полосатого хищника. Эх, была ни была. Заякорившись на один груз, сдвинул грузило повыше на полметра, поплав и вовсе снял, насадил на крючок перловку и пульнул в самую кучу окуня. Не спеша веду и вдруг – «цап!» – резкий удар. Подсекаю и с трудом выдираю из зарослей рдеста окуня, да такого, что еле обхватываю его пальцами. Темно-зеленый великан, широко раскрыв рот, грозно и хищно смотрит на меня. Задира, вояка, боевой петух – такие сравнения неволь-
но напрашиваются, когда смотришь на алого, колючего рыцаря. И пошла азартная рыбалка. Только успевай забрасывать. Клев не стихал ни на минутку. Насадив перловку, а то и две, я не маскировал жало крючка, окунь же жадно хватал ее, принимая за рыбку.
Нас бьет «окуневая лихорадка», руки подрагивают, время не подвластно сознанию, перекликаемся жестами, словно немые. Все как в сказочном сне. Если малек уходил, за ним двигались и мы, работая веслами во все лопатки. Жор то слабел, то нарастал. Оводы, слепни, хищные и кровожадные, пепельно-горчичного цвета, неслышно падают на нас и пребольно кусают в самый неподходящий момент. Терпи, рыбачок. От их пробойных укусов остаются ранки, которые опухают и чешутся. Пот заливает глаза.
Но вот селява наскочила на косу, рассыпалась, растворилась. Стих бешеный клев. «Фу, ушла стая», – выдохнули оба. Мокрые и усталые подплываем друг к другу, закуриваем.
– Ну что, хвались, – дымя сигаретой и жадно вдыхая табачный дым, вытирает соленый лоб Сергей.
– Нормалек, – отвечаю я, сгибая и разгибая онемевшую спину.
Бросив окурок в воду, он поднимает алый, брызжущий и трепещущий, набитый окунями металлический садок, добродушно смеется:
– Поехали купаться.
Едем в конец косы, где чистый песочек. Блаженно ныряем, фыркаем. кувыркаемся, смывая липкий пот. Усталость как рукой сняло. Хороша водица! И окунь хорош!
ПИК ЛЕТА
Июль. «Липец», медонос – зовут его в народе. Небо синее-синее. Ни ветерка. Травы в рост человека. Жаркий воздух напоен ароматом пыльцы. Повсюду кипит работа. Глянешь вниз – муравьи, жучки, паучки, снуют туда-сюда. В траве желтеют бабочки, гудят пчелы, шмели, потрескивают крыльями стрекозы, со свистом проносятся слепни, оводы. В березе кукует одна лишь кукушка. Кругом тишина. Падаешь в объятья густой травы-муравы, вейника и смотришь не насмотришься в бесконечную голубизну неба. А что там дальше? Что наверху? Не можешь представить себе, что эта голубизна бескрайна, бесконечна и необъятна. Так и кажется, что кто-то выглянет из-за тучки. позовет тебя в гости, туда, наверх, насовсем. И вздрогнешь испуганно. И как бы ни было человеку трудно и тяжко жить на Земле, только здесь, на природе, ценишь всю прелесть и красоту жизни.
Для чего человек рождается? Для чего он живет? Что такое жизнь его? Что главное в ней? Что станет с ним после смерти? Вечные и неразрешимые вопросы!
Встаешь и еще раз любуешься на красоту Божью. И страшно становится, что тебя когда-то не будет, что все это будет без тебя. Живи же и наслаждайся жизнью, ЧЕЛОВЕК!
ПЕТРОВСКАЯ УХА
В полдень нас угощали рыбою, после чего мы вернулись на корабль, где пили шибко при стрельбе из пушек…
Описание Воронежа – из книги голландского путешественника Корнелия де Бруина «Путешествие в Московию»
«Уху нельзя сварить в городских условиях, на плитке или в печке. Это вольное, природное творение. Только на берегу реки, на настоянном разнотравьем воздухе, среди множества звуков и жужжания насекомых, треска костра можно изготовить это чудесное, укрепляющее и дающее силы человеку кушанье». Так начал свой рассказ донской заядлый рыбак Николай Карпенко. И продолжал: «Вкусной считается уха из окуня, щуки, голов леща. Неплохой слывет уха из белой рыбы: плотвы, сома, линя, карася, сазана. Некоторые добавляют в уху картошку, пшено, но это уже дело вкуса. Но поистине царской ухой считается наша донская уха, корни которой уходят в далекое прошлое, во времена Петра I, приготовленная из нескольких видов рыб. Причем маститые уховары, редко раскрывающие секреты своего мастерства, точно знали, когда и сколько следует класть тон или иной рыбки, специй и прочею.
Секрет, стержень царской ухи прост. Царь Петр, бывая в наших краях не наездом, а работая, засучив рукава и не щадя живота своего неделями и месяцами, любил всей душой нехитрое творение местных мужиков-поваров – уху. Ее варили на всю артель в громадном чугунном котле, тут же рядом, на верфях в Таврово, на лугах подле реки Воронеж, под Павловском на Дону. Вначале заливали в котел воду из местных ключей и криниц. Когда она закипала, солили ее и вываливали в нее шустрых и проворных бирючков да ершей. Основу. якорь царской ухи составляли именно они. Казалось бы, что взять с сопливого ерша или чуть больше пальца донского бирючка? Ан нет. Именно они, «доннички», давали ухе тот неповторимый, непередаваемый, незабываемый вкус, смак, «цимес», если хотите. Без них царская уха уже не уха.
Спустя некоторое время в котел опускали скрипучую, с острым рылом и хрящиками красавицу-рыбицу – донскую стерлядь, а к ней в пару ухажера, рыцаря, валета – расписного голубого судака. Ах какой аромат, какой запах разносился по лугу и буравил ноздри бородатых, ухватистых плотников-мужиков, высоченного исполина царя да нарядных и пышных иностранцев-купцов! Устоять против него было невозможно.
Смахнув пот со лба и распрямив могучую, кряжистую спину, глядя на стройные дубы и сосны росшего на холмах дремучего леса, царь давал отбой. Умывались, мыли руки, вытирали до блеска загорелые лица чистыми рушниками, гурьбой подходили к котлу, вдыхая запах и аромат царской ухи, хвалили уховара. А тот меж тем брал из корзины крупного да скользкого, пятнистого налима, «шведа», и под смех окружающих начинал пороть его хворостиной. Темный усатый хитрюга-налим вздрагивал, начинал злиться, краснеть, шириться, пучиться на глазах. Это раздувалась в рыбьей утробе налимья печень. «Дай ему, поддай Карле шибче», – смеялись мужики, потирая руки. Больше всех смеялся царь. Острым ножом распластав рыбину надвое, уховар вынимал темно-коричневую налимью печень и тут же, мелко порубив ее на кусочки и растерев с луком и пахучими специями да травами донскими, осторожно сдвигал «максу» в котел.
«Ппа-а-ах», – вскипала пеной царская уха, принимая в свое чрево последнюю душистую налимью заправку и расточая поистине волшебный рыбий дух, разжигающий у всех страшный волчий аппетит. «Подождите, братцы, на нее нельзя же набрасываться, как с голодного краю», – осаживал мужиков уховар. – «Ухе надо настояться, поостыть маленько, с нее должен сойти парок, она счас возьмет лесной аромат, запах травки и цветов», – разжигал он корабельных мастеров.
Царь меж тем разливал крепкую, чистую, как слеза, водку, угощая гостей иноземных: голландских, английских мастеров. Ели царскую уху деревянными расписными ложками. «Эх, вкуснотища-то какая! Вкуснота Божья!!!» – нахваливали уховара корабелы, сидя вокруг котла на широких свежеоструганных бревнах с загнанными в них острыми топорами. А тот, волнуясь и суетясь, подливал добавки, разносил водку, сиял, довольный и счастливый. Хороша ты, царская уха! Чудо-ушица! «За царя, за Петра Алексеевича! Виват!» – гремело по широкому лугу. Пушки палили.
«Уха никогда не надоедает, – помешивая ложкой в котле, продолжал наш знакомый. – Уху не нюхают, ею дышат, глотая слюнки, она не наполняет желудок, как прочая пища, она распирает душу человека, его грудь, легкие, сердце. Она поднимает его над земными бедами и тягостями. Что может быть лучше и прекраснее свежей рыбацкой ухи на природе, у речки, у костра?« И сам же себе отвечал: «Ничего!»
Весной 1696 года, после весеннего половодья, очистилась река Воронеж ото льда и снега, прорвавшись чистою вешнею водою к Дону-батюшке.
И в это же время по распоряжению царя Петра более 20 тысяч плотников, корабельных дел мастеров, смолокуров начали строить военные корабли русского флота. В непостижимо, невиданно короткий срок корабли эти были собраны и построены, спущены на воду и двинулись грозной силой на юг, к Азову. 20 июля 1696 года османская крепость Азов была взята. Видимо, с тех пор пошло гулять по России множество поговорок, пословиц и баек про уху. Вот лишь некоторые из них.
«Много желал, да на уху не поймал».
«Чтобы рыбку съесть, надо в воду лезть».
«Была бы рыба, а ведра найдутся».
«Либо юшку есть, либо на мель сесть».
«Хорош ерш в ухе, а лещ в пироге».
«Он что ерш – его голыми руками не возьмешь».
