и тогда Бог скажет: «а страдания Творца?»
дьявол будет связан и низринут в бездну
бездна будет связана – в дьявола низринута
дьявол будет бездной – и низринут в бездну
бездна человеческая – бедный сатана
ГОЛУБАЯ КРОВЬ
он философствовал в саду: голубой крови не бывает,
тысячу человек поставь в очередь, у каждого возьми —
все равно красная
тысяча человек голубой крови, а поставь в очередь —
красная очередь
тысячу поставь в очередь – очередь красной крови
тысяча человек – очередь! очередь! – крови-то! крови! —
красная все равно
красная кровь философствовала: голубой крови не бывает,
поставь и возьми: красная красная голубая – все равно
красная
в саду (философствовал он) крови не бывает
в тазу (философствовал он) отблеск голубой
в саду голубой крови философствовал нечеловек
Тысяча нечеловек: не бывает! не бывает! крови не бывает —
каждого возьми
весь голубой философствовал: не бывает голубой
очередь философствовала: крови – не бывает
крови – бывает
человек – не очередь
всё – не равно
МИФ
серебристое небо радостно кричало будто режут женщину
в небе кричало ведро
серебристое небо радостно терзали женщины, чтобы выскочило женщина режет серебристое лоно: выскочи выскочи!
ведро выскочило как женщина в серебристую радость неба небо выскочило из ведра серебристой женщиной женщина-небо серебристым горлом радостно кричала радость кричала катилась серебристым ведром в небо небо – радость серебристо кричит, будто женщину режут снова, выскочи! выскочи ведро!
ВЕЧЕРОМ В ДОМЕ
(из цикла «Весна в Переделкино»)
самоцветные огни лучатся сквозь ночную хвою
ночная хвоя сквозь огни лучится
ночная хвоя самоцветами
огни лучатся сквозь
сошел с крыльца – и хрустнул чуть не провалился
ледок хрустнул и провалился
сошел хрустнул – не провалился
с крыльца ледок и чуть
с палкой еле ходят Господи да ведь это люди!
старые люди – писатели! Господи еле ходят
это люди Господи с палкой еле ходят
люди! да ведь это Господи… еле ходят старые
серое поле и лес – дальше светится город
светится серый город-лес, дальше дальше! —
дальше светится город-поле, дальше! —
светится поле и лес, а дальше серое серое…
ВОРОБЬИНАЯ МОСКВА
зимний день короче воробьиного носа
день короче носа?
зимний день короче
короче: зимний день воробьиного носа
тишина – воробьи улетели из Москвы
тишина? – тишина улетела из Москвы
улетела Москва воробьев из Москвы
улетела Москва из Москвы
вороны говорят их выжили из города
вороны говорят выжили
а воробьи говорят не выжили
и люди говорят что люди говорят их выжили из города
наверно мы – люди надоели им – воробьям
наверно мы – люди
наверно надоели… неужто воробьям?
недопили недоели – люди людям надоели
мечутся люди сами как воробьи
в поисках пищи мечутся люди
или пища мечется в поисках людей?
в поисках пищи люди как воробьи
между зданий кажется очередь
голодное небо
сейчас поднимется небо кажется
кажется голодная очередь сейчас поднимется в небо —
и унесется чернеющей стаей туда
туда унесется где много пищи
где много пищи? куда унесется?
туда унесется куда унесет
ПРОВЕРКА РЕАЛЬНОСТИ
(1972–1999)
О НОВЫХ СТИХАХ
В этом 1998 году на излете века, может быть, от ощущения, что близко новое тысячелетие, каждое мое слово захотело быть не только самим собой, но и символом. К тому же я обнаружил в своих черновиках стихи 1972 года, где в строке каждое слово было напечатано отдельно (в три интервала) и с прописной буквы. За прошлое лето у меня сочинилось некоторое количество подобных стихов, в основном лирики. На странице такой способ написания слов, мне кажется, выглядит убедительно. Слово само по себе так крупно, что промежуточные слова зачастую просто отпадают и получается экономия места и материала, к чему всегда, по-моему, стремится поэзия. Отсюда и звучание свежее.
Кроме того, я давно заметил, что формообразующим элементом ритма у целого ряда поэтов начала века является слово под ударением или группа слов. Чтобы выделить это слово или группу слов и отделить их от следующих, Маяковский располагает стихи ступеньками. Таким образом появляются малые цезуры, которые акцентируют внимание на словах и делают интонацию стиха более выразительной. Притом группы слов имеют одно главное ударение, что приравнивает их к другим словам под ударением. (Их надо и читать как одно слово.) На мой взгляд, в расположении стихов ступеньками наблюдается некоторая механистичность – сдвиги строк как рычаги, здесь проявляется понимание страницы как плакатного листа. Гораздо живее начертание слова как стихотворной строки у более поздних поэтов: у Асеева, у Кирсанова, затем, например – у Холина, у Соковнина. Да у того же начинающего юного Маяковского!
Здесь меня не устраивал сам рисунок стиха – ниточкой. Если изредка, довольно оригинально получается, а если сплошь – некий странный Китай. И притом ритм – это главное: после каждого слова – большая цезура, а я слышу малую.
Вот я решил, что возможно в таких случаях записывать стихи нормальными строфами. Только каждое слово с прописной буквы и – тройной интервал. Сохраняется вид книжной страницы – и как читается стих, так и произносится. При этом возникает некоторый пуантилизм текста, который лично у меня ассоциируется с новой камерной музыкой такого же рода – пуантилистической. Вообще хотелось бы заметить, что мне не раз помогали и окрыляли в моих поисках достижения соседних пластических искусств в пространстве и времени, то есть живописи и музыки. Человеческое Искусство для меня – нечто целое, которое достигается различными средствами. Или комбинируется из разных искусств и литературы: например, Театр, Кино.
СЛОВА (1972–1998)
УТРО НА МОЛОГЕ
Вода и туман Скользит
моторка Солнце Утка
захлопала Очки на стуле
Оскар спит У моста
рокочет автобус Там
уже заблестели Церковь
розовая Тени вагонов
бегут по траве Солнце
с той стороны Станция
Касса закрыта Дремлют
коленки шляпа Дышит —
не слышит Подлесок пень
горелый Вдруг – выстрел!
НА ДАЧЕ
Марине Добровольской
Я Кира и Марина —
Вот мира половина
Другая половина: березняк
облака лай собак
