– …говоришь, «наша»?.. н-н… как?.. здоровый какой… и вообще… с чего это ты такой смелый… подожди…
Все как всегда. Как всегда. Как и должно быть вместе двоим, забывающим, что они двое. Как всегда. С тех пор, как она решилась. Ни о чем не жалея. Только его. Его жалея. Только его. Только его. Только его. Все, как всегда. Все, как всегда, теперь… вот только с памятью…
…в какой-то момент она забыла себя, тогда как память прибывала и прибывала – память, не имевшая ничего общего с той, прежней, ее собственной… какое-то новое, основанное на каком-то большом, кого-то огромного, опыте, не на этом ее сиюминутном, чьим-то уверенным жестом задвигаемом, уменьшаясь на глазах, в невесть откуда встававшую в ней самой (вместо нее) глубину. Мелькнуло: «Тело, погруженное… растворяется (слово?!) водой»… но в прорве, какою все теперь становилось, совершалось неузнаваемое: ей самой оставалось лишь собственное ее прерывистое дыхание и замершее у лица время… Ничего в этом, безмолвной массой невесомо хлынувшем на отмель тела, не представлялось возможным установить, ухватить, так, что в самом деле всё сразу везде – и казалось и было, и в вездесущести мерещилось (отблеск…) оживление над подобием воды. С запрокинутою головой уходя лопатками на предательскую, мнимую отмель (не упасть, не пропасть, не раствориться…), уводя взор со стоном, она споткнулась глазами на блеснувшей полоске невероятного, невозможного посреди ночи света: все было кончено!.. разрастаясь, в глаза хлынул день…
– …Зоя… Зоя… – схватив подушку… опомнившись и закрыв ей рот поцелуем, бормотал спутник… – Зоя…
Виктория Семеновна обнаружила себя уставившейся в лицо «покойника», продолжавшего молча вещать с экрана… Очнувшись, повторно нажала на пульте случайно задетую кнопку звука…
– …никому-никому, слышишь?! Никому! Никому…
Укрыв ее, обняв, приготовясь к счастливому долгому бдению, он не спеша перебирал в уме четки заветных соображений, вчера фантастических, сейчас пьянящих, чувствуя, между тем, наваливающуюся на веки иррациональную массу, пришедшую за своим кровным…
– Сегодня, может быть, не стоило… – уже клюнув носом, услыхал он…
– Все будет нормально… спи…
– А если не будет?
Он только крепче ее обнял, обозначая, что все ненормальное – позади… Что впереди – вечность… Законная…
– Что если это проверка?..
– Без тебя мне ничего не…
– Меня исключили из комсомола.
Откинувшись на спину, осторожно вытащив из-под нее руку, он молчал там, у нее за спиной.
– Ты слышал?
– Без решения первичной организации никто ниоткуда не исключает, а ты была в райкоме, – весомо, напряженно прозвучало в тишине (она прямо-таки спиной увидела, как он воздел к потолку палец на слове «райком»). – Так что никто тебя ниоткуда не исключал. Наличие у тебя высшего образования – единственный их аргумент. Руководство политшколой – не хаханьки. А ты даже агитатором не была. Свой спортивный сектор ты тянешь – дай бог каждому. И если в первичке у вас не одни уроды…
– Они забрали билет, – перебила Зоя. – Уже не вернут?..
– Отцу скажу, он им устроит! Я им!.. Вот… Если там идиоты… это не значит… Иди сюда!..
– Куда?.. Куда «сюда»…
– Ну-у!.. Иди!..
Палец Виктории Семеновны сам придавил «Стоп». Когда это написано… сочинено?.. Что если сегодня?.. И там, на кассете, ничего дальше нет… Почему она так подумала? Нажать, проверить… Еще одна проверяльщица…
Оставив кресло, Виктория Семеновна заходила по брошенной квартире. Понемногу взгляд ее, перелетавший с окна на потолок, с книжных полок на трюмо, успокоился. Уставясь в пол, скользнув глазами туда, сюда, Виктория Семеновна, придя в себя окончательно, прошла в ванную, включила воду, погромыхала и вернулась в комнату со шваброй, обмотанной тяжелою мокрою тряпкой.
6
Открыв глаза посреди ночи, Виктория Семеновна с полуслова, словно завершая начатое во сне, продолжила: «…грохнули кого-то и подсунули под два инфаркта»… Это же очевидно! Господи. Отмывают же деньги. Отчего не отмыть труп? А он?.. Что он?.. На каких условиях?.. Или все проще? Подмена безо всякого криминала… его идея… Зачем?..
Разволновавшись, Виктория Семеновна тихонько поднялась, прошла на кухню. Плотно притворив за собою дверь, включила свет, нашла пузырек в аптечке, накапала в ложку… Приходя в себя, постояла перед темным, отсвечивающим кухонной лампой окном. Взгляд упал на дочкину книжицу, валявшуюся на полке. Развернула… Парочка рептилий во фраках, любезно кружащих друг вокруг друга: низко кланяясь… заглядывая друг другу в глаза…
Встреча проходила
В доме крокодила,
Было в меру сыро и тепло.
Стороны признали
Всех, кто ползал в зале.
Чавкало, хрустело и текло.
– Виктория, плохо?.. – приоткрыла дверь баба Вера.
– Мама, ничего… уже нормально, – Виктория Семеновна отложила книжку. – Мама…
– Спрашивай, Виктория. Что ты хотела?
– А отец… Ты что-нибудь знаешь?.. Неужели никогда не хотелось?.. Ты так его ненавидишь?
– В моем возрасте дай бог сил хоть на любовь… к вам с Никой… какое там ненависть… Единственное, что узнала… и то не сразу, после, от людей… в Москву подался. Пошел по дипломатической линии. Что не мудрено.
– Нике сказала, мне нет… – положила Виктория Семеновна руку на дочкину книжку.
– Ника спрашивала…
«Память – из черных дыр… – подумала Виктория Семеновна, усаживаясь перед телевизором в брошенной квартире… – не можешь вспомнить, а оно – там, в черной дыре, в коконе, свернуто: однажды на ровном месте берет и выходит на свет… Зачем?..»
– …Мама, меня сегодня в комсомол приняли, – услыхала Зоя Владленовна дочкин голос в прихожей, совершенно на ровном месте: эта ее, Владки, манера возникать бесшумно, без малейшего шороха…
– Наконец-то… – проворчала мать, а вслух спросила: – Фамилией не интересовались?
– Не-а… а что там у тебя… вкусненькое…
– Не таскай. Иди мой руки.
– Что им фамилия? Ты, мам, живешь первобытнообщинными представлениями.
– Посмотрим, какими ты будешь жить… через двадцать пять лет… Убери руки… полную, я сказала!
– Хочешь, чтоб я стала, как шарик?
– Вот не вырастут… шарики… будешь знать… Ну, что? Повод для волнений – в прошлом?.. Приняли-таки.
– По-моему, больше ты волновалась.
– Ну, конечно… Кто же еще. Институт на носу. Год пролетит, глазом не моргнешь. Поставь зеркало… Дотянула. Что, нельзя было сразу, со всеми?
– Мам… ты, ей-богу…
– А мне на каждом родительском… два года почти, не ей-богу?.. И, главное, прямо ж не скажут, а все, что можно и нельзя наскребут по сусекам, и при всех: нате, люди добрые, слушайте, радуйтесь… Одна Владлена на всю школу… А так все ангелы… Сиди! Я для кого готовила? Еще скажи: не вкусно…
– Вкусно.
– То-то же… Кстати, о первобытнообщинных представлениях. Чтоб ты знала. Фамилия еще тебя выручит. Уже выручила. Вот она, твоя фамилия, – Зоя Владленовна обвела жестом кухню.
– Где?..
– Вот эта полуторка наша с тобой… моя взрослая девочка.
Под гром посуды, летевший с кухни в комнату сквозь открытую дверь, Владка, с ногами сидя на хлипком диванчике, улыбалась, вспоминая, как вспотел тот, райкомовский, прикалывая ей значок… Сколько ж он вот так за день? Вредная работа… У мамы с посудой всегда так: бурно, но быстро. Вот, уже тихо.
– Влада, – совершенно бесшумно, словно из воздуха, образовалась мать в комнатке-пенальчике, – в холодильнике борщ на два дня и котлеты. Не смей есть холодные. Обещай.
– Опять уезжаешь?.. Обожаю твои командировки.
– Что делать, Влада, что делать… Картошку сваришь сама. В шкафчике гречка, макароны.
– Ма, я пожарю.
– Нет, доча, нет. Это вредно. Вернусь – натушу с говядиной и лучком. Пальчики оближешь. Потерпи. Красивый… – кивнула мать на платье…
– Да уж, придется теперь. Таскать… – протянув руку, подщелкнула дочка значок на школьном платье, переброшенном через спинку стула.
– И мне подарок, пожалуйста. Не забудь.
«Подарок» – пустое мусорное ведро к возвращению матери и вымытая посуда… Влада кивнула, краснея.
– Ты что? Что? М-м?..
– Так… – уткнулась Влада глазами в покрывало, призванное скрыть диванную старость…
Виктория Семеновна опустила глаза. Все могло быть. Вряд ли это и именно так. Но – могло. Собственно, никто ничего не скрывал… Всё – как на ладони… Ветерок пошел по спине. «Не скрывал»… «На ладони»… Что-то в последних фразах вещавшего с экрана насторожило…
Возвратившись к экрану, она поняла, что, задумавшись, пропустила достаточно много. Отматывать назад или…
– …Жора, Гера, Гарик и даже Юра. И все они, все его имена пришли к одному: Георгий Федорович. Не рано? Нет, не рано. Одноклассники, однокашники, друзья детства, отваливая группами и по одиночке, давно уже пересекали эту дельту из речки в море каждый по своей протоке. В море! Вперед! Туда, где все они, Жоры, Геры, насколько хватает глаза – «Георгии Федоровичи»!
Положив телефонную трубку, записав в книжице продиктованные координаты, Георгий Федорович… хотя, бог с ним, с морем – Георгий… Георгий переместился на кухню, к плите, вызывавшей у него, как у новоиспеченного холостяка, чувство, близкое к религиозному. Плита, как и квартира в целом, была в его жизни предметом новым… неродным… как бы навязывающим себя, свою волю… Квартира старалась не отставать, на каждом шагу демонстрируя, что надо в ней жить, надо жить, в ней, надо… а не слоняться из угла в угол. Конечно, надо. Смена пейзажа обязывает. В старой, трехкомнатной, оставленной бывшей женой и ее сыном… ее… сыном, можно было только медленно дожидаться, когда пойдешь ко дну вместе со всеми тремя комнатами: диван, прислоненный к стене, как к причалу баркас… «пулеметная очередь» дырок от извлеченных крючков, прежде державших настенный ковер над супружеским ложем… бегающие по пустому полу «перекати-поле»… понемногу дичавшая в гроте санузла ругань сливного бачка… и эта иллюзия, что все можно было спасти, несмотря ни на что, даже на этот приступ, в каком ему было объявлено, что сын – не его. Бог с ним, с приступом. Рушить зачем? И он… ничего не сделал. Эти жалкие с его стороны попытки, обращенные больше к себе самому. Кто мог представить, что так быстро уляжется… что они… те… вдвоем, целы и невредимы, окажутся там, на том берегу… на каком всегда (дикость) и были… что объявленное сделается чистой правдой, и что он… он… один обретет свободу. Свободу. В трех комнатах, больше схожих не с жильем, а с… В юности он как-то оказался в отдаленном закоулке калининградского порта: ржавые конструкции… ржавые бока морских грузовых гигантов, отслуживших свое… смотрящее бесчисленными пустыми глазницами то в небо, то в свинцовую воду многоэтажное разбомбленное здание… Трехкомнатная была разменена на двух- и полуторку. С доплатой.
«Чужих нам не надо. Это правда…» – открыв кухонный шкафчик, Георгий полюбовался мусорным ведром, уютно набитым живописным, никуда не спешившим содержимым, чиркнул спичкой о коробок, загасил спичку под струей воды, кинул ее туда же, на груду мусора и прикрыл дверцу шкафчика. «Чего они все от меня ждут? – оглядываясь на развешенную по стенкам кухонную мебель, спросил он себя. – Не обеда же… Хотя… еда – понятие скользкое. Когда жилец съеден, чем-то же все это питается… “Питание”… философская категория, просвечивающая Ответом на Последний Вопрос»…
Вытащив упиравшееся ведро с побелевшим то ли на свету, то ли в мрачном предчувствии содержимым, Георгий, сменив в предбаннике тапочки на дожидавшиеся и дождавшиеся наконец своего часа стоптанные прошлогодние штиблеты, вставил в замочную скважину солидный, увесистый, желтого металла, фигуристый ключ и, провернув тот, добился глухого выдоха плотно прижатой с вечера двери. Длинный общий коридор с четверкой выходящих в него квартир подсвечивался тусклым естественным светом, лившимся поперек, по центру, из маленького мутного окошка выходной двери, ведущей к лифту и далее, через лабиринт проемов и стенок, – на лестницу. Коридор стоял пуст, тих и, от узкого поперечного, перехватывающего его в талии света, длинен настолько, что дверь в противоположном его торце терялась в сумрачной перспективе. Вместе с торцом. Оставив свою дверь приоткрытой, шаркая штиблетами, Георгий с ключами в одной руке и «богатством» во второй поплыл длинным «подводным тоннелем» на просвет, щелкнул общим замком и, оказавшись на площадке перед лифтом, сумрачной уже не прежним, оставшимся позади, «подводным» сумраком, а скорее – «церковным» полумраком, с предполагавшимися под потолком (ближе к вечеру) четырьмя десятками свечей, облегченно вздохнул, расслабившись и отпустив коридорную дверь, которая тут же сочным выстрелом за его спиной выразила свое предельное неудовольствие. Чем? Всем! «Вот так пойдешь без ключа и… ча-ча-ча… – подумал “путешественник с багажом”, оглядываясь на дверь-неврастеничку. – Не дай бог, еще плиту включенной оставишь… Плита горит, квартира нараспашку… Лихорадочные звонки по соседям… Если кто еще есть»… Он усмехнулся, вспомнив, как только что пытался по старой памяти зажечь электроплиту от спички…
7
Усатая мордочка, нависшая над краем продуктового мешка:
Кошка любила морожко.
Из протянутого котом
Пакета куриная ножка
Выглядывала, потом
Сливки в нем были, сметана,
Дрожжи, мука, валерьяна,
Дальше – овсянка и гречка,
Манка (на пачке сердечко),
Печень (треска на картинке),
В масле маслинном сардинки
И на проталинке дна –
Чья-то слезинка одна.
Виктория Семеновна почти увидела, как усатую, изумрудноглазую мордочку и все, что за мордочкой, затягивает в пакет…
– …А может, и не дипломатической… – подала баба Вера голос с кровати… – линии… Так говорили. А там кто его знает… Я, Виктория, что подумала… Теперь, вроде бы, можно заказывать не отдельную нишу, а целый… блок, что ли… так, кажется… У него больше, вроде бы, никого. А мы бы были вместе.
– Хорошо, мама. Я завтра схожу. Еще три места в колумбарии.
– Почему три?
– Ты, я и… Ника.
Баба Вера, резко и глубоко вздохнув, обиженно отвернулась к стенке.
– Мама, мне сорок восемь лет.
– Я же не к тому! – возвратилась баба в прежнее положение. – Сегодня это может копейки стоить, а завтра…
– Мама, я знаю… Я знаю, к чему ты. Если это случится, ты все равно будешь с нами. Не знаю, как у других, а у нас друг без друга… не получается… И потом, тебе еще долго-долго можно вообще ни о чем не думать. Слышишь: забудь.
– Забудешь… То одно, то другое…
– У меня просто нервы. Обыкновенные нервы.
– Мне так странно привиделось. Тогда, в комнате. Я только говорить не хотела. Такое впечатление: лежит и не то что не дышит, а вот прямо старается человек не дышать… Постою, постою, посмотрю кругом: одна я такая… что вижу?.. Что это может значить, Виктория? Когда так.
– И в крематории?
