«Непутёвый брательник» даже не вышел её проводить.
— Это бесполезно, — ответила я, обнимая Винус. — Лучше я присмотрю за твоими моллинезиями.
Дверь открылась, и на крыльцо в сопровождении доносящихся с кухни аппетитных запахов вышла мама — отвратительно-бодрая, в спортивном костюме и белых кроссовках. На запястье у неё красовался фитнес-трекер, а волосы она убрала в идеально собранный пучок.
— Ну, — проговорила мама, не глядя на Винус. Дисплей трекера был ей явно интереснее. — Хорошего пути.
Та сгребла её в крепкие объятия.
— Твоя дочь не хочет присматривать за моим братом, — сообщила Винус. — Так что возлагаю эту почётную обязанность на тебя.
Выпустив маму из захвата и помахав нам обеим рукой, она сбежала вниз по пригорку и запрыгнула в машину.
— Выбиваюсь из графика, — пробормотала мама.
И, не дожидаясь отъезда Винус, ушла на пробежку. Вскоре раздался гул мотора, колёса зашуршали по асфальту, и машина растворилась в тумане. Я осталась одна.
Привалившись плечом к стене, то и дело зевая, я смотрела на пустынную дорогу. Идти спать ещё не имело смысла, но и уходить с улицы обратно наверх не хотелось тоже. Сухое тепло чердака и его мягкое безвременье убаюкают меня, и я проснусь часа в два ночи, осоловелая и не понимающая, куда деться и чем себя занять.
Я вернулась в дом, взяла полосатый плед, лежавший аккуратно сложенным в изножье дивана, наугад вытянула из стопки с книгами первую попавшуюся и снова вышла на крыльцо.
Вечер был приятным: тихим, сумрачным, пурпурно-серым. Голову кружило от сырого воздуха. Крыльцо влажно поблескивало в свете уличного фонаря. Завернувшись в плед, я села на холодные ступени, вытянула ноги и раскрыла книгу. Это оказалось «Сердце зимы»; кожаный переплёт приятно ощущался под подушечками пальцев. Страницы были хрусткими, волнистыми, пожелтевшими от времени. От бумаги пахло старостью. Мне больше нравились новые книги, только из магазина, пахнущие типографской краской, желательно — с красивыми цветастыми обложками, изображавшими героев или что-то, так или иначе соотносящееся с текстом. Сдержанные однотонные обложки ни о чём не говорят, не дают никакой визуальной информации о содержимом книги, а читать аннотации я не люблю. И как тогда выбирать?
«Сердце зимы» я бы никогда себе не купила.
Хлопнула входная дверь — чудовищно громко, вдребезги разбив гнетущую тишину книжной зимней ночи. Я вздрогнула от неожиданности и обернулась. У порога стоял отец с двумя исходящими паром кружками в руках. Потянуло густым ароматом растворимого кофе.
Напиться кофе на ночь глядя — отличная идея.
Появление отца было настолько неожиданным, что я просто молча смотрела, как он усаживается рядом, как ставит на ступеньку одну кружку, как смыкает свои большие ладони вокруг другой, греясь, как делает первый глоток, и его очки мгновенно мутнеют, запотевая.
— Ты попрощался с Винус? — спросила я.
Меня уязвило то, что вечно неунывающая Винус не только терпела его (и нас с мамой) в своём доме, но и всеми силами старалась поднять ему настроение, а он даже не потрудился её проводить.
— Она заходила ко мне перед отъездом, — уклончиво сказал он. — Что читаешь?
Я продемонстрировала обложку, а когда отец озадаченно нахмурился, раскрыла книгу на форзаце, где красивым почерком, совершенно не похожим на пляшущий почерк Винус, синей шариковой ручкой были выведены имя и фамилия отца — Тобиас Драйден.
— Точно! — Он зажал кружку между коленей и протянул ко мне руку ладонью вверх. Получив книгу, отец раскрыл её на середине, нахмурился ещё сильнее, пролистал к началу и вчитался. — Хм… Не было в этой книге никаких балерин. Странно. Но жути она на меня в детстве нагнала знатно, это-то я помню точно. — Вздохнув, отец вернул её мне. — Впрочем, я многие детские книги позабыл. Даже «Нарнию». Где-то кто-то убил льва...
— Пап.
— Что?
— Спасибо за спойлеры.
— Да брось. Все знают, что льва убили. Так же, как все знают, что кольцо Всевластия всё-таки бросили в жерло вулкана, а Гарри Поттер победил злого волшебника.
— Ну, предположим, про Гарри Поттера я знаю. Может, ещё расскажешь мне, чем закончилась эта книга?
— Может, и рассказал бы, но, хоть убей, не помню.
Разговор сам собой угас. Снова взявшись за свой мини-обогреватель в виде кружки, отец безмятежно любовался туманной дорогой. И неуклюжий разговор о книгах, и это умиротворение в глазах отца, и даже само по себе его присутствие выбивались из привычного сценария. Может, психотерапевт был прав, когда посоветовал ему оставить на время работу и вернуться к истокам.
Я попыталась припомнить хоть раз за последний год, когда отец заинтересовался бы моим времяпрепровождением, и не смогла. Его волновала только жвачка для мозга. Он не хотел ничего делать, не хотел ни о чём разговаривать, а присутствие посторонних и вовсе тяготило его и причиняло почти что физическое страдание. Удивительно, что мама до сих пор жила с ним в одной комнате. Я уверена: рано или поздно отец попытается выставить её из их общей спальни, но выставить Лилиан Драйден откуда бы то ни было невозможно, и всё закончится тем, что он отправится жить в гостиную. А потом маме надоест вся эта возня, и она подаст на развод. Вопрос времени.
Я выпростала из-под пледа руки и взяла кружку. Кофе был отвратным — кислым до жути. Так мы и сидели, в молчании потягивая горячий напиток, пока не вернулась мама. Запыхавшаяся и раскрасневшаяся от бега, она встала перед нами, уперев руки в бока, и спросила:
— Вы ещё не ужинали?
— Нет, — ответила я.
— Тогда чего расселись? — Она махнула рукой снизу вверх, призывая нас встать. — Тоби, не сиди тут в одной футболке, простудишься. И ты тоже, милая, плед не спасёт тебя от сырости.
Будто подхваченный ураганом по имени Лилиан, отец встал и вслед за ней скрылся в доме.
Наш с ним короткий разговор напрочь выбил меня из колеи. Я уже успела забыть, как это здорово — обсуждать с отцом всякую ерунду, о которой мама и слышать не хочет. Раньше мы много разговаривали. Даже слишком много. Отец делал страшные вещи — заставлял меня думать и, что ещё хуже, объяснять ход своих мыслей. Я по глупости раздражалась с отцовских попыток разговорить меня, научить логически рассуждать, а теперь получалось так, что именно этого мне чертовски не хватало.
Вздохнув, я потёрла лицо ладонями и вернулась к чтению. Хотелось дочитать главу, прежде чем идти ужинать.
«...На фатин многослойных юбок крупными хлопьями оседает снег. Балерины неподвижны — изваяния, застывшие вне времени. В волосах, убранных под перистые тиары, мерцает иней. Крепкие сильные ноги будто высечены изо льда, но лица живые, с глазами, полными холодного блеска.
В звонкой тишине таится угроза. Тревожное предчувствие звука обволакивает, проникает под кожу, зудом растекается по телу. В стылой крови — болезненное предвкушение страха и благоговейный трепет перед грядущим ужасом, который последует за морозным безмолвием.
Зло неумолимо. Оно звучит в тишине. Звучит в скрипе снега под ногами неведомого — того, кто неспешно бредёт среди деревьев, сокрытый от неосторожного взора стеной чёрных стволов и переплетением голых ветвей.
Балерины окутаны сонмом снежных искр. Небо безлунно, но ночная темнота не абсолютна — она пронизана слабым, бледным светом, будто сияет сам воздух — морозный и серебрящийся. В скованных позах, в наклонах голов, в положении ног — хрусткое напряжение. И когда балерины, синхронные, подчинённые болезненно-рваному ритму, делают первый шаг, встают на носки обледенелых пуант, напряжение достигает своего пика, реальность трещит по швам, и маски страдания, застывшие на лицах, превращаются в гримасы ужаса».
8. Следующий день выдался погожим, но ночью природа вновь вспомнила о наступившей осени: разразилась гроза. Я лежала на диване в гостиной, закутавшись в полосатый флисовый плед, и смотрела, как отражение комнаты в оконном стекле идёт рябью. По дому расползалась настороженная полуночная тишина, нарушаемая лишь гудением аквариума и шумом, доносящимся с улицы — раскатами грома и шелестом ливня.
Я пошевелилась, сменяя положение — шея затекла из-за неудобной позы, — а когда вновь скользнула взглядом к окну, увидела на стекле… изморозь. Иней искристо мерцал в тёплом свете торшера и в холодном рассеянном свете аквариума. Звуки грозы доносились будто бы издалека, а струи воды теперь казались ледяными, причудливо змеящимися узорами.
Я села, и диван тихо скрипнул под моим весом. Пол обжёг босые ступни холодом, и я потянулась за носками, небрежно брошенными в кресле.
Подойдя к окну, я попыталась разглядеть улицу, но взгляд не проникал сквозь слой инея со стороны комнаты и завесу ледяных узоров по ту сторону стекла. Рановато для заморозок, подумала я и сковырнула коротко обрезанным ногтем немного снега. Иней тут же растаял на подушечках пальцев.
Моё мутное отражение смешалось с чьим-то ещё. Растерянная и сбитая с толку, я зачем-то обернулась, сама не зная, что рассчитываю обнаружить у себя за спиной, но кухонная половина помещения оставалась неизменной — пустой и погруженной в темноту. Наверное, дело в свете — он как-то так хитро преломляется, отчего моё отражение двоится.
Я вышла в коридор и, не снимая с входной двери цепочки, приоткрыла створку. Сентябрь едва перевалил за середину, и мне хотелось взглянуть на первый снег. Но на улице, как и прежде, ярилась обычная осенняя гроза с ливнем и громом, ни о каких заморозках и речи быть не могло. Поспешно заперев дверь, чтобы не простудиться от холодного хлёсткого сквозняка, я, озадаченная, вернулась в гостиную.
Окна, занавешенные пологом дождя, смотрели не тронутым инеем взглядом. Я потрогала стёкла: холодные, но не обледеневшие, а теперь ещё и в отпечатках пальцев. И отражение больше не двоилось.
Приснилось, что ли? Впервые за всю жизнь?
Не снимая носков, я забралась под плед, закуталась в него с головой и закрыла глаза. Раньше я не замечала за собой склонности к снам наяву, тем более — таким реалистичным. Однако кончики пальцев всё ещё жгло прикосновением к снежному налёту. Наверное, во всём виноват переезд. У меня стресс, пролезший через бессознательное в сны. Что-то такое мы проходили на уроках психологии в прошлой школе.
Гроза быстро улеглась, но мне не спалось. К тому же, я страшно мёрзла. Я то и дело проваливалась в поверхностную дрёму, но тут же просыпалась из-за отчётливого ощущения холода. К утру стало жарко, и я сняла носки, но, измученная нездоровыми прерывистым сном, уснуть уже не смогла.
9. Прозвеневший будильник стал спасением — больше не придётся прижиматься лицом к осточертевшей подушке в бесплодных попытках отключиться хоть ненадолго, — а привычная сухость и неразговорчивость мамы по утрам — благословением. Меньше всего мне хотелось открывать рот и складывать слова в предложения.
А вот отец утренней хмурости мамы не разделял.
— Ты в порядке? — спросил он, наворачивая приготовленную мамой шакшуку. — Выглядишь так, словно сбежала с кастинга «Ходячих мертвецов».
— Спасибо за комплимент, — кисло отозвалась я, пытаясь доесть завтрак и залить в себя остатки кофе. — Мне не спалось.
— Проблемы в школе?
— В доме, скорее. Тут с окон дует так, что я всю ночь мёрзла.
— Странно. — Отец пожал плечами и отправил в рот вилку, на которую подцепил неаппетитные яичные ошмётки и клочья томатов. Как только он эту гадость ест вообще? — Раньше не дуло, а вчера вдруг начало дуть?
— Ну... да, раньше всё было нормально. Но сегодня ночью был страшный сквозняк.
— Ладно, гляну днём. Если снова будет холодно, можешь лечь с нами или в комнате Винус.
— Ага, спасибо. — Устроив локоть на столе, я зарылась пальцами в волосы, лохматя их ещё сильнее обычного. — Хочу умереть.
Отец фыркнул.
— Тебя подвезти, может? Я как раз... — Он затолкал остатки шакшуки в рот и закончил едва различимо: — Доел.
Эта его утренняя живость начинала пугать. Словно Винус упаковала отцовскую депрессию в чемодан и, уезжая, забрала с собой.
В машине я задремала, и потом, плетясь через парковку, ещё долго не могла проснуться — вплоть до урока физкультуры. Физическая нагрузка меня немного взбодрила, но, рухнув после комплекса упражнений на скамейку, я поняла, что ещё немного, и просто выключусь. Лениво перекатывая во рту вишнёвый леденец и наблюдая из-под полуопущенных век за выполняющими упражнения девчонками и парнями, я выхватила взглядом Ронни. Тот даже не собирался напрягаться — торчал в сторонке и общался с Перси — парнем из баскетбольной команды. Заметив, что я смотрю на него, Ронни отсалютовал двумя пальцами, но у меня не нашлось сил даже на то, чтобы просто поднять руку.
— Хреново выглядишь.
— Ты второй человек, который мне это говорит, — сказала я через плечо. На скамье позади меня сидела, спрятав ладони в карманах спортивных штанов, Карла.
Ронни что-то показал руками, но я не поняла его жестов и покачала головой.
— Чё, типа, с ним тусуешь?
Я обернулась. На глаза Карлы, густо подведённые карандашом, падали неровные пряди — из фиолетовых её волосы стали зелёными, но краска легла неаккуратными пятнами, делая её похожей на изумрудную гиену. К ней так и просился приклеиться ярлык человека, постучавшего откуда-то со дна социального озера. Не люблю ярлыки, но некоторые люди будто скроены по готовому шаблону: маргинал Карла (сама она, говоря о себе, непременно вворачивала слово «гранж», которое тянула с сипловатой ленцой), богатенькая стерва Дайана, невротик Марго.
Какой ярлык приклеить себе самой? Неудачный эксперимент чудо-женщины и кино-гения, пребывающего в затянувшемся творческом кризисе?
— Ага, — ответила я и отвернулась, не желая продолжать разговор. Карла была мне неинтересна.
— Встречаетесь?
— Не-а.
— А я бы с ним встречалась. — Карла перевела затуманенный взгляд на группу парней, над которыми возвышался Ронни. — Да тупой он. Намёков не понимает. Хочешь дурь?
— Так прямо? Не боишься, что донесу?
— А ты чё, типа из правильных? — Я неопределённо хмыкнула, и Карла протянула: — Не-е. Не донесёшь. Я людей насквозь вижу. Знаю, кому можно доверять, а кому — нет.
Воздух снова прорезал оглушительный свист, раздался окрик мистера Санчеза, и Карла нехотя поднялась со своего места. Мистер Санчез попытался поставить её в пару с Дайаной, но Дайана грубо ответила, что скорее удавится, и отошла к подружке. Повысив голос, он велел ей занять своё место рядом с Карлой и не дерзить. Карла же, будто не замечая короткой перепалки, принялась сковыривать с ногтей зелёный лак. Учителем мистер Санчез был отстойным, поэтому на его уроках никто, кроме баскетбольной команды, не выкладывался на полную — все филонили, как могли.
Ронни отделился от парней и, подбежав, плюхнулся рядом со мной. Спортивный костюм Ронни, как и все его вещи, тоже был чёрным. Я не особо удивилась, опустив взгляд на его ноги и увидев, что не только кроссовки, но и носки, видневшиеся из-под штанин, он носил того же цвета.
— В мире больше цветов, чем один, — заметила я.
— Не нуди. Прям как Барби: та вечно пытается купить мне футболку «сливового», «лавандового», «сиреневого» или «аметистового» цвета. Да они же все одинаковые. Фиолетовый и есть фиолетовый. Кстати. — Ронни наклонился вперёд и сцепил пальцы в замок. Кивком он указал куда-то вперёд. — Не вздумай покупать у неё ничего. Если захочешь покончить с собой, есть менее неприятные способы.
— Знаю. Марго говорила.
— Марго молодец. Не зря стала старостой.
— А ещё она бесконечный источник сплетен.
Упершись ладонями о скамью, я наблюдала, как Карла выполняет упражнения в паре с девочкой-альбиносом, Одри Карпентер. Раньше я никогда не видела настолько бесцветных людей, как Одри, и от вида этой высокой, худосочной девочки с угловатыми плечами, маленькой грудью и узкими бёдрами мне становилось немного не по себе. Как будто статуэтка — не раскрашенная, лишь едва тронутая желтизной. Я сама была крепкого телосложения, и рядом с такими тонкими и хрупкими, будто бумажными, людьми чувствовала себя немного неуютно. Заденешь неосторожно — сломаешь.
— Она на тебя запала.
— Кто, Карла-то? Да я в курсе. Но у неё та ещё семейка, лучше не связываться. И ты с ней не связывайся, к девчонкам она тоже иногда подкатывает. — Ронни помолчал немного, пятерней ероша свои и без того взлохмаченные волосы. — Ты говорила, что не занята сегодня.
Стоило мистеру Санчезу отвернуться, как Дайана тут же швырнула в Одри волейбольным мячом. Одри инстинктивно закрылась руками, и мяч, ударившись о её скрещенные предплечья, отлетел в сторону. Кожа на месте удара мгновенно покраснела.
— Не говорила. Но — не занята.
— Пошли к нам после школы. Познакомлю с Барби. А потом возьмём сэндвичи с кофе и поедем в Ясеневый парк.
Я потёрла лицо ладонями, отгоняя назойливую сонливость.
— Да, окей. Давай. Только если я засну на ходу — не обижайся. Ни хрена не выспалась.
Ронни усмехнулся.
— Мне стоит спрашивать, что не даёт тебе спать по ночам, или лучше не надо?
Я с силой пихнула его в плечо кулаком.
— Конкретно этой ночью мне не давало спать окно.
Брови Ронни скептически приподнялись.
— Окно?
— Да, окно. Сперва мне померещилось, что оно всё обледенело, а потом я всю ночь просыпалась от холода, хотя в доме, вообще-то, обычно довольно тепло.
— Говорят, что, если в доме стало холодно, значит, поблизости ошивается призрак. Правда, хотя Эш-Гроув та ещё дыра, призраков здесь отродясь не водилось.
— Тебе-то почём знать? Может, они просто обходят тебя стороной. Или за своего принимают.
