— Очень смешно. Шутки про то, что я похож на привидение, устарели лет на триста.
Наконец, прозвенел звонок, и мы с облегчением отправились переодеваться.
10. Жили Райты в квартире на втором этаже утопающего в зелени дома, а на ближайшем перекрёстке находился продуктовый магазин, которым владел отец Ронни.
Ронни частенько там зависал: подменял кассиров, сверял ценники, убирал просрочку, помогал в приёмке товара. Даже делал уроки, закрывшись в подсобке. Мама ходила к ним за продуктами, но без меня: покупки с этой женщиной — лучше пристрелите. Нет, она не скандалила с продавцами, ничего такого, но считала нормальным срывать на мне раздражение из-за отсутствия нужного ей йогурта, а я доставать йогурты из шляпы пока не научилась.
Когда мы с Ронни вошли в ярко освещённый магазин, чтобы купить еды в дорогу, над дверью тоненько зазвенел колокольчик. На этот противный металлический звон обернулась и тут же расплылась в широкой улыбке девушка, по виду не сильно старше нас. Она выставляла товар на полки, вынимая из заполненной доверху тележки по несколько упаковок печенья за раз.
— Привет! — сказала она с сильным техасским акцентом.
— Привет, Барби. — Ронни взял корзинку для продуктов. — Это Амара, я рассказывал. Новенькая.
— Привет, — поздоровалась я.
Девушка протянула мне обе руки, пришлось протягивать ладонь в ответ. Сердечность её пожатия меня удивила. Что такого Ронни успел обо мне наговорить?
— Вы… миссис Райт?
— Она самая! Но, прошу, зови меня Барбарой, ладно? — Она снова улыбнулась и, наконец, выпустила мою руку. — Мне так неловко, когда школьники зовут меня «миссис Райт».
— Потому что ты сама как школьница, — ответил Ронни. — И я не про внешность. Нам нужна еда и кофе.
— Дома же есть кофе.
— Он гадкий.
— Нормальный кофе, — возмутилась Барбара. — Мой любимый.
— Нормальный кофе не должен иметь привкус жженой пыли.
С этими словами он скрылся в лабиринте ярко освещённых рядов. Чтобы не таскаться за ним бесполезным хвостом, я неловко встала возле пустующей кассы. Барбара же, вернувшись к прерванному занятию, поспрашивала меня немного о переезде и принялась воодушевлённо рассказывать о своих первых впечатлениях от Эш-Гроува.
— Я была в ужасе. — Работала она быстро, отточенными движениями составляя коробки ровной шеренгой. — И спросила у Донни: в какую дыру ты меня привёз?
— Донни — это мой отец, — раздался голос Ронни из-за полок.
— Да, Дональд. — Барбара улыбнулась. — Имя очень ему подходит. Вот знаешь, как бывает: смотришь на человека, он представляется, а имя будто бы чужое. Как костюм не по размеру.
— Как ты и «Барбара», — снова влез Ронни.
— Я идеально подхожу своему имени, — чуточку обиженно ответила она. — Вот кого можно представить под этим именем?
— Точно не тебя.
Мне стало понятно, что авторитета в этой семье Барбара не имела ровным счётом никакого. Ронни не грубил ей, конечно, но общался в точности так же, как со мной — панибратски. Но, вообще-то, Барбара и впрямь не подходила своему имени. Худенькая и светловолосая, загорелая, ухоженная, с налакированными волосами и разноцветным маникюром — пастельный зелёный чередовался с пастельным розовым, — одетая в футболку с яркими кляксами и голубые джинсы, — такая девушка могла зваться только Барби.
Вскоре Ронни вернулся к кассе и стал выгружать набранные продукты, поочерёдно пробивая каждую упаковку. Потом он сложил продукты назад в корзинку, надел рюкзак, отчего многочисленные железные брелки с логотипами разных групп недружно зазвенели, и бросил:
— Чек под клавиатурой.
— Ты взял что-нибудь нормальное? — всполошилась Барбара. — Кроме хлеба и горчицы? Он может питаться одной только горчицей, — добавила она, обратившись ко мне. — Это жутко вредно.
— Да взял, взял. Отстань.
Ронни толкнул дверь, дополнив звон брелков звоном колокольчика, и вышел наружу. Я зависла, не зная, как попрощаться, но Барбара сделала это за меня — дружелюбно улыбнулась и помахала рукой. Она смотрелась неуместно в магазине — будто шла мимо и вдруг, исключительно из прихоти, решила выложить бесхозный товар.
— Она такая… заботливая, — сказала я, когда мы с Ронни встали на пешеходном переходе, дожидаясь зелёного света.
— С ней бывает. Включает режим наседки и начинает кудахтать, хотя на самом деле ей всё равно. — Он оглянулся на магазин и добавил, прищурившись от яркого солнца: — Думаю, она специально так себя ведёт. Ну, чтобы окружающим казалось, что она проявляет материнскую заботу обо мне, и чтобы они чего-нибудь сомнительного не подумали.
— Сомнительного?
— Ей двадцать три, а мне — семнадцать. Люди что только не придумают, знаешь. Соседи иногда болтают, так Барби расстраивается вместо того, чтобы игнорировать.
Интересно, каково это — иметь мачеху, которая старше тебя всего на шесть лет? С ней ведь, наверное, есть, о чём поговорить, и нотации она читать не станет, потому что сама ещё недавно была подростком. С другой стороны — ну о чём мне-то с такой говорить? Я — сомнительный собеседник даже для двадцатитрёхлетней девушки, у которой в пасынках семнадцатилетний лось в два раза её выше и крупнее.
Мы поднялись по лестнице на второй этаж, и Ронни достал из кармана огромную связку ключей.
— От магазина, — пояснил он в ответ на мой вопросительный взгляд, — от склада, от квартиры… от всякой ерунды, в общем.
В квартире приятно пахло, как в Спа-салоне.
— Барби постоянно жжёт благовония, — сказал Ронни, — типа сандаловое дерево, пало санто и всякая такая хрень. Голова от этих палок-вонючек потом квадратная. А ещё брызгает на занавески какой-то сладко фигнёй, и на наволочки, и в шкафы. Думаю, она хочет меня убить.
Кухня, куда Ронни меня отвёл, оказалась крошечной и практически пустой. Из-за роста и комплекции он будто бы занял собой всё свободное пространство.
— Мама пришла бы в ужас, — проговорила я, когда Ронни открыл холодильник, из недр которого на меня с тоской взглянул одинокий кусок ягодного пирога.
— У нас некому готовить. Барби только портит продукты, да и мы с отцом так себе кулинары.
Он начал деловито собирать сэндвичи из принесённых в корзинке продуктов: разложил на разделочной доске хлеб из полиэтиленовой упаковки, порезал его на треугольники, накидал в каждый сэндвич огурцов, салатных листьев, кусков копчёной курицы и бог знает чего ещё и приправил всё это смесью соусов, один из которых точно был горчицей. Мне показалось, что ингредиенты он добавлял наобум.
Достав с полки большой термос, он налил в него кипятка, щедро насыпал кофе, корицы, кардамона и коричневого сахара и, закрутив крышку, взболтал всю эту смесь.
— Честно говоря, твой способ делать кофе не внушает доверия, — заметила я.
— Брось, — ответил Ронни. — Это будет лучший кофе в твоей жизни. Он настолько хорош, что даже мой способ заваривания его не испортит.
Сэндвичи он обернул фольгой, потом сложил их в пакет и убрал всё это в свой огромный чёрный рюкзак, который валялся брошенным на полу. Там же, в этих недрах портативной чёрной дыры, скрылся термос.
Тут дверь открылась, и на кухню вошёл двухметровый (с рулеткой я его, конечно, не измеряла, но, клянусь, это самый огромный человек из всех, что я видела) мужчина с короткой тёмной бородой и неаккуратно подстриженными волосами. Поначалу он показался мне каким-то древним и суровым, но, присмотревшись, я поняла, что дело в бороде. Она его старила и придавала лицу злобный вид.
— Это папа, — сказал Ронни, махнув в сторону отца испачканным в смеси соусов ножом. — А это Амара.
— Привет, — пробасил мистер Райт. — В парк?
— Ага.
Больше он ничего не сказал. Только потоптался немного на кухне, бестолково открывая каждый шкафчик в поисках еды, и в конечном итоге вытащил из рюкзака Ронни два сэндвича, а из морозилки — бутылку пива и ушёл со своей добычей в гостиную. Мне сразу стало его жалко. У нас-то дома еды всегда навалом, причём, сугубо полезной. Мама на калориях и пользе для организма просто повёрнута.
Когда мы уходили, из гостиной доносился жуткий сатанинский рык.
— Он у меня любитель дэт-метала, — сказал Ронни, и я кивнула со знанием дела, хотя и не поняла, о чём он.
Пройдясь по залитой солнечным светом улице до остановки, мы сели в автобус и минут пятнадцать ехали под The Cure, надрывно хнычущих в наушниках, один из которых Ронни по обыкновению вручил мне. За дорогой он не следил — сидел в проходе, задумавшись о чём-то своём, и глядел в пол. Очнувшись, он заторопился к выходу и принялся всех расталкивать с поминутным: «Простите» и «Извините». Люди будто отлетали от него сами, спеша уступить дорогу, чтобы не быть сметёнными неловкой неуклюжестью человека, не до конца осознающего собственные габариты.
Мы вывалились из автобуса и пошли по извилистой дороге, со всех сторон обсаженной буйно разросшимися кустами. Асфальт то тут, то там был растрескавшимся, и сквозь эти трещины прорастала трава. Удалившись от проезжей части, мы свернули, потом ещё раз. С каждым поворотом дорога становилась всё хуже, пока вдруг усыпанные желтеющей листвой кусты не расступились, открывая взору распахнутые ворота.
— Тот самый парк? — спросила я, потрогав створку. На пальцах остались сухие хлопья чёрной краски.
— Он самый. Разруха полная, — с восторгом сказал Ронни.
Сразу за воротами нас встретил старый, давным-давно неработающий фонтан. Выщербленные, позеленевшие от сырости, громоздившиеся друг на друга каменные чаши были полны мокнущих в лужицах воды листьев. В фонтане лежала одинокая смятая банка из-под пива, которую Ронни, запрыгнув на край чаши, вытащил и кинул пустую, поеденную ржавчиной урну.
— Тут, вообще-то, убираются, — сказал он, — но как попало.
— Я думала, тебе нравится «разруха», — заметила я.
— «Разруха» не равно «помойка».
Вокруг фонтана на равном расстоянии друг от друга стояли скамейки, возле каждой — пустые урны. Темнели столбы разбитых фонарей. Могучие дубы, раскидистые клёны и, конечно же, давшие парку название ясени возвышались молчаливыми стражами фонтана, скамеек, фонарей и тропинок.
11. На тот момент я не смогла понять, что в Ясеневом парке такого классного. Обыкновенная неухоженную зона отдыха с редкими прохожими — бегунами да собачниками. Мы гуляли в тишине, слушая шелест ветра в кронах деревьев, пили кофе и на ходу ели сэндвичи. Эти сэндвичи были на вид полной фигнёй, однако на вкус оказались божественными. Либо в Ронни дремал талант невероятного повара, либо божественными их делал воздух: чистый, хрустальный, напоенный испарениями влажной после ночной грозы почвы.
Я не думала, что захочу вернуться в это место — совершенно обыденное и унылое. Однако, когда субботним вечером ноги по обыкновению понесли меня прочь из дома, я с удивлением обнаружила, что добрела до парка. Я побегала немного по тропинкам, сбрасывая накопившуюся за день энергию, а потом села под ясенем и вытянула ноги. Шумел ветер, падали влажные жёлтые листья. Зажглись фонари, разгоняя синеватые сумерки.
Вдруг в обволакивающем осеннем безмолвии раздался перелив фортепианных нот. Встрепенувшись, я выглянула из-за дерева. Взгляд заметался между стволов в поисках включившего музыку человека. Никого не обнаружив, я нехотя встала и отряхнула джинсы. Фортепиано звучало совсем близко, и я решила пройтись до этого любителя послушать музыку без наушников.
Тогда я и увидела его.
Он сидел за роялем — смутная чёрная фигура, едва различимая в зыбком полумраке позднего вечера. Одет он был во фрак, расшитый лоснящимися чёрными нитями по чёрному полотну, и его волосы тёмными волнами опускались на распрямлённые плечи. Глаза его были закрыты, а пальцы, унизанные массивными перстнями, скользили по клавишам и разбрызгивали музыку — тонкий перезвон высоких нот. «Откуда здесь рояль?» — подумала я, пробираясь вперёд между деревьями и обходя кусты. Съёмки какие, что ли? Под ногами шуршала палая листва, и я растерянно замерла, когда шорох сменился скрипом снега.
Вокруг цвела серебром безлунная зимняя ночь. Воздух будто светился жемчужным светом — совсем как в той книжке с синей обложкой под кожу. Рояль, на котором играл пианист, стоял подле белокаменной ротонды; увенчанная куполом и увитая заледенелыми розами, она походила на часовню, посвящённую холоду и мраку.
Я ничего не понимала.
Холод пробирался под худи, щекотал кожу, сдавливал рёбра. Ноги мёрзли в не предназначенных для зимы кедах. Пар вырывался изо рта серебристыми облачками. Я подняла лицо к небу; оно было чёрным, как крышка рояля.
— Эй, — позвала я, но мужчина не услышал меня. Его смеженные веки даже не дрогнули, и он продолжил играть арпеджио, наполняя тишину музыкой.
У него были красивые изящные руки пианиста — узкие кисти, длинные пальцы с ухоженными ногтями. Лицо его, молодое, холёное, но с грубоватыми чертами, казалось мне странно знакомым, и вдруг до меня дошло: я же видела эти черты в своём двоящемся отражении во время ночной грозы!
Завороженная сюрреалистичностью этой мысли, я молча наблюдала за тем, как он играет, и понятия не имела, что теперь делать. Музыка, холодная и далёкая, всё не смолкала. Будто во сне, не до конца осознавая собственные движения, я достала из заднего кармана джинсов телефон, посмотрела на дисплей. Сети не было.
Металлический лязг — звук, схожий с щёлканьем ножниц, — резанул слух.
Из темноты вышла балерина — будто вылепленная из снега, одетая в махровую от инея пачку. Балерина двигалась среди деревьев, вытягивая длинные белые ноги, вставая на пуанты, разворачиваясь и раскачиваясь. Лицо её закрывала мерцающая льдинками-кристаллами тяжёлая сетка, шевелящаяся в такт движениям.
Что происходит?..
Я смотрела на балерину и чувствовала не восхищение её идеальным балансом и чётко выверенным шагом, а отвращение. Изнутри поднялось тошнотворное воспоминание — о боли. Бесконечная боль в суставах, особенно — в ногах. Сорванные ногти. Постоянный голод — мой партнёр выхватывал у меня из рук еду и начинал орать, что бросит меня, если я стану жирной. Восторг в глазах матери, которая смотрела, как я, обливаясь потом и слезами, репетирую перед ненавистным мне зеркалом. Её разочарование, когда после очередного отказа в просьбе прекратить эти пытки я ударилась в истерику. Её осуждение, когда я, швыряя тарелки в стену, до хрипа орала, что больше никогда, НИКОГДА не пойду туда! Единственный раз, когда я кричала на собственную мать, но она, будто не слыша, не видя, не понимая, требовала перестать вести себя, как идиотка, и идти заниматься, чтобы снова не оказаться на вторых ролях.
Я тогда была готова сломать себе ноги, если потребуется.
Балерина протянула мне изящную белую, будто припудренную асбестом руку. Из темноты позади неё вышла ещё одна балерина, а потом ещё, и ещё, и они встали в ряд. Их раскрытые ладони выглядели так призывно. Гладкая алебастровая кожа, изящные тонкие запястья. Я силилась разглядеть лица сквозь сплетённые из металлических звеньев сетки, готовая, вспоминая книгу, увидеть на них отпечаток страдания. Но ведь я не в книге. В реальной жизни осень не сменится зимой за пару ударов сердца, не возникнет из ниоткуда рояль, не выйдут одетые снегом танцовщицы, слепые и безмолвные.
А потому принимать предложенную руку — ни одну из них — я не собиралась.
Сделав широкий, летящий шаг, та балерина, что вышла ко мне первой, исполнила фуэте. Её руки метнулись ко мне, впились ногтями в моё запястье. Не ногти — настоящие когти! Я дёрнулась в сторону, но в меня вцеплялись всё новые и новые руки: раздирали рукава и кожу, рвали сухожилия, царапали кости. Жгучая, нестерпимая боль хлынула к онемевшим пальцам и к локтям. С яростным остервенением я рвалась прочь из клетки белых рук и острых металлических когтей.
Будто со стороны я услышала собственный надтреснутый крик — не столько от боли, сколько от ужаса перед видом своих искорёженных в этой мясорубке кистей. Кровь, ошмётки кожи, мясо. Подгоняемая этим кошмарным зрелищем, я пиналась, кусалась, брыкалась — билась в истерике, надрывая горло надсадным воплем. Крик будто придавал мне сил.
Мы повалились в обжигающе-холодный снег, и балерина, невероятно тяжёлая, словно отлитая из железа, вцепилась мне в горло, погружая пальцы в плоть, разрывая её, а другая зубами вгрызлась мне в голень. Кричать я больше не могла — лишь захлёбывалась кровью, беспомощно суча ногой под нежные фортепианные переливы безразличного к моей агонии пианиста.
«Я умираю», — промелькнуло молниеносное осознание.
Я по-настоящему умираю.
На меня обрушилась беспощадная темнота, изуродованная багряными всполохами. А потом воздух хлынул в лёгкие, я дёрнулась в сторону и заорала.
Вскочив, я бросилась бежать, не оглядываясь и не соображая, куда бегу. От меня шарахнулся мужчина с бульдогом на поводке. Лишь когда в потёмках проступили знакомые очертания парковых ворот, я сообразила: снега больше нет, я снова в Ясеневом парке, бегу, как полоумная, и никто за мной не гонится.
Останавливаться было страшно — в спину толкало, подстёгивая, чувство опасности. Однако я заставила себя притормозить и, упершись ладонями в колени, попыталась отдышаться. Вот это меня накрыло. Знатно. Ни от спиртного, ни от травы я таких приходов не ловила.
Пальцы, ладони, запястья — всё было целым, но липким от крови. Я ощупала ворот худи — тяжёлый, напитанный влагой... кровью из моего разодранного горла.
В панике я принялась стягивать худи. Выпутавшись из него, я осталась в спортивном топе, какие носила вместо бюстгальтеров, и побежала домой, стараясь следить за дыханием и не рваться вперёд. Худи остался лежать у ворот бесформенной тряпкой.
Добравшись до дома, я взлетела по ступеням крыльца и осторожно открыла дверь. Коридор пустовал. Из гостиной струился тусклый аквариумный свет. Сколько же сейчас времени?
Я проскользнула в душ, сорвала с себя одежду, скинула обувь и залезла под обжигающе горячие струи воды. «Твою мать, твою мать, твою мать», — пульсировало у меня в голове, пока я стояла, обняв себя руками. Меня трясло — от холода и ужаса. К горлу подкатил ком, живот скрутило судорогой и меня вырвало.
Руки упёрлись в кафельную стену. По макушке била вода. Волосы липли к спине и плечам. Не знаю, сколько я простояла так, боясь пошевелиться — долго, наверное, потому что, когда я всё-таки потянулась к крану, чтобы закрутить его, затёкшие суставы отозвались неприятным покалыванием.
Надеть на себя то, в чём была в парке, я не смогла. Тщательно проверив одежду на предмет пятен крови (испачканные джинсы ещё можно объяснить месячными, но не топ), я затолкала её в корзину для грязного белья, завернулась в полотенце и принялась отмывать кеды от крови. Когда пальцы уже начали болеть, а кеды засияли первозданной белизной, я отнесла обувь к входной двери и босиком пошла в гостиную. Там я достала из навесного шкафчика початую, забытую Винус бутылку вина и приложилась к ней. Я пила из горла выдохшееся кислое вино и желала только одного: забыть всё, что случилось, как страшный сон.
Но это был не сон. И не галлюцинация. И не приход. Я ведь не шизофреничка и не наркоманка, такие вещи без предпосылок, не происходят. Ронни это имел в виду, когда говорил, что парк меня сожрёт?
Нет, Ронни бы так со мной не поступил. Не повёл бы в место, в котором живут какие-то чёртовы демоны.
Когда бутылка опустела, я убрала её обратно в шкафчик и, развернувшись лицом к гостиной, тяжело опёрлась руками о край кухонного стола. Взгляд блуждал по комнате, ни за что не цепляясь. Я ждала, когда вино подействует, и на меня накатит пьяное оцепенение, но моё взбудораженное состояние всё никак не сдавалось под напором выпитого.
Наконец, взгляд нашёл, за что зацепиться. За синее пятно — книгу, лежащую поверх полосатого пледа. В ярости я схватила её, открыла настежь окно и, размахнувшись, швырнула в темноту. Книга не виновата — не может быть виновата. Но я не хотела иметь ничего общего с историей о танцующих в зимнем лесу балеринах и с описанным на хрустких страницах злом. Пошло всё к чёрту. Померещилось мне или нет — плевать. Никаких фильмов про балет. Никакой фортепианной музыки. Никаких книг. На хрен, к чёрту!
Я захлопнула окно, скинула полотенце и переоделась в чистую, уютно пахнущую кондиционером для белья одежду. Завернувшись в плед и накинув его на голову, как капюшон, я сидела в кресле, смотрела перед собой в голубоватый от света аквариума мрак и боялась закрыть глаза. Вспомнились приснившиеся мне заморозки, сковавшие окна гостиной. Это не могло быть совпадением, значит, дело не в парке, но легче от этой мысли не стало. Я не чувствовала себя в безопасности. Если бы только можно было подняться к родителям, улечься между ними, как в детстве, и спокойно уснуть, зная, что меня есть, кому защитить!
Но я не могла себе этого позволить. Я уже не ребёнок. И родители не простят мне эту слабость.
