Папа выслал мне денег на аборт, которые я потратила на памперсы для Саши. Это была первая и единственная помощь от родного человека. Кажется, тогда я быстро повзрослела, ведь поняла, что я осталась одна в огромном, чужом для меня городе, с растущей жизнью под сердцем.
Глава 6
Когда-то я мечтала выступать на сцене, читать диалоги и играть в театре, вот только уже на втором месяце беременности мне пришлось выбросить все свои мечты и устроиться уборщицей в один из магазинов. Мне нужны были деньги, хоть какое-то жилье, так как дома у меня больше не было.
Саша родилась доношенной, но беременность была тяжелой. Я работала практически все время, пока носила ее. Я не была готова к разводу, хотя, наверное, к этому нельзя быть достаточно готовой. Вот ты счастливая молодая жена, а вот ты уже разведенка, выброшенная на улицу без гроша в кармане.
Мне было сложно, я была очень молода и растерянна. Меня спасла подруга из общежития, которая на время приютила, вот только ключевое тут “на время”. Как только смогла, я сняла крошечную комнату и там же обосновалась. Я работала почти всю беременность и теперь корю себя за это. А вдруг у Саши потому с сердцем проблемы? Не знаю, я так надеюсь, что нет.
Мои роды прошли в обычной больнице, никаких привилегий, и никто меня с цветами оттуда не встречал, а потом начался самый сложный этап, потому что я была одна, у меня не было образования, нормальных сбережений и хоть какого-то тыла.
Мне казалось тогда, что несчастнее меня нет никакого на целом свете, и только Сашенька спасала меня от хандры, вытягивала из нее, не давая опускать руки.
Красивая, нежная, моя родная девочка. Я надеялась, что она будет похожей на меня, но от меня Саша взяла только веснушки. Остальное от Олега.
Саша родилась брюнеткой с темно-синими глазами, как у Олега, и характером таким же, как у него. Сильная, она всегда была очень сильной, и это было преимуществом, которое дал ей Олег.
Я вышла на работу, когда Саше было два месяца. Взяла няней соседку – старушку-пенсионерку, которая буквально за копейки согласилась мне помогать. Я, честно говоря, не знаю, как выжила. Как-то.
Моталась как белка, забыв об учебе и порой забывая о самой себе. Одна работа, вторая, третья. Навыков, кроме актерства, у меня не было, потому я бралась за любую работу, хоть никто особо не хотел меня брать с крошечным ребенком.
Очень помогала соседка, а Саша росла с каждым днем, становясь все больше похожей на Холодова.
Помню, как однажды мне не хватило денег до конца месяца. Саша тогда разболелась, простуда долго не проходила, я все потратила на лекарства, и мне не на что было купить еду на ужин.
Я расплакалась тогда от отчаяния, от ужаса того, что мне нечем прокормить собственное дитя. Дитя, у которого есть отец, бабушка и аж двое дедушек.
Я тогда надломила свою женскую гордость, взяла Сашу, уложила ее в коляску и пошла к Олегу в больницу. Знаю, это унизительно, но я тогда была в отчаянии, я просто не знала, что мне делать, и меня ужасало то, что какие-то органы опеки узнают о моем положении и отберут шестимесячного ребенка.
Было сыро и мрачно. Я хотела еще раз поговорить с Олегом. Еще попытка показать ему ребенка, и я дождалась его. Он приехал на шикарной черной машине, но не один. Следом за ним из авто вышла высокая брюнетка. У обоих на пальцах кольца блестят, Олег улыбался, а та женщина аж цвела рядом с ним. Красивая, холеная, на высоченных каблуках. Они сладко целовались в губы, а меня затошнило.
Я развернула коляску и поехала домой. Помню, как тогда рыдала на коленях у соседки, а та гладила меня по голове и в итоге принесла золотые сережки, завернутые в белый платочек.
– Иди продай, купи малышке смесь, памперсы, себе поесть возьми. Ты же еще молодая, извела себя вся. Детка, нечем мне тебе больше помочь.
И я взяла, потому что у Саши тогда смесь кончилась, а у меня молока не было от нервов. Сгорело оно в первый же месяц, а смесь была дорогая. Я продала те золотые сережки, вытерла слезы, купила смесь и накормила ребенка.
То был единственный раз, когда я так испугалась и готова была ползать на коленях перед Холодовым, вымаливая у него хоть копейку для дочери. Потом уже прошло, я просто начала больше работать, научилась экономить, есть только домашнюю еду, перешивать старые вещи.
В девятнадцать Олег водил меня по ресторанам и театрам, а в двадцать я на ходу жевала жареные пирожки в перерывах между работой, и плакать мне было уже некогда.
Саша быстро взрослела, ей требовались то вещи, то игрушки новые, книжки, и я старалась дать ей все. И только по ночам, когда я оставалась одна в холодной кровати, меня охватывал дикий ужас своей беспомощности, который я прятала за маской счастья, ведь несчастный человек не нужен никому.
Все боятся больных и ущербных, пассивных и одиноких, поэтому, как актриса, пусть даже без диплома, я надела маску и приклеила ее к себе. Довольная и счастливая молодая мама, самодостаточная и, конечно же, независимая. Я улыбалась себе в зеркало, рыдая внутри.
Потом я нашла более стабильную работу в магазине. Работала продавцом, стало проще, и только ночами в подушку выла, вспоминая Олега.
Мой бывший муж быстро нашел мне замену, я же не смогла. Не знаю даже почему, не до свиданий было, да и после Олега все казались пустыми, безликими, такими далекими, хотя теперь и сам Холодов кажется чужим.
Зачем он помог сегодня Саше с этими анализами? Мог просто проигнорировать, заставить мое сердце снова болеть, ему ведь не привыкать, но он помог. Наверное, чтобы получить результаты и скорее избавиться о нас.
Утром сжимаю результаты анализов и стучась в кабинет к Холодову. Сама пыталась во всем этом разобраться, но я не знаю всех этих показателей. Вижу только, что больше половины там подчеркнуто как выходящие за пределы нормы. На УЗИ сердца целую страницу нам написали каких-то страшных слов.
– Можно?
– Да. Входи.
На часах восемь, Олег, видно, только пришел, натягивает халат на широкие плечи, садится в кресло, отпивает парующий, явно только что сваренный для него кофе.
Я же становлюсь напротив. Не знаю, куда деть глаза. У него кабинет больше моей комнаты, которую я снимаю с Сашей. Тут так тепло, что хочется взять одеяло и просто уснуть на кушетке.
– Показывай результаты. Садись.
Протягиваю, осторожно опускаюсь на стул, видя, как Олег внимательно изучает эти бумажки. Анализы крови, результаты УЗИ сердца, ЭКГ, заключения смежных врачей, которых мы прошли с Сашей.
– Ну что там?
– Сейчас.
Берет телефон, набирает кому-то.
– Алло, Герман Маркович, сейчас пришлю результаты пациента. Ребенок, четыре года. Посмотрите еще и вы, если это то, о чем я думаю. Я напишу по имейлу сейчас все.
Глава 7
Олег сводит брови, что-то быстро печатает, фотографирует, отправляет, тогда как я уже боюсь даже пошевелиться.
Что там такое… Саша эти дни была как живчик маленький. Ей так скучно в палате, она так просится домой, потому я уверена: с ней все в порядке. Олег сейчас специально наводит панику, чтобы я уже тряслась от переживаний.
– Да что там такое, Олег? То есть Олег Евгеньевич. Вы можете сказать? – переламывая саму себя, перехожу на “вы”. Пусть лучше так: официально и по-деловому. Он все же врач моего ребенка, пусть и мой бывший муж, это ничего не меняет. Сам сказал: “Мы врач-пациент”. Ничего кроме.
Олегу кто-то звонит, он отвечает, отходит к окну, басит что-то, смотря на анализы Саши, а после опускается в кресло, сканируя меня потемневшим взглядом.
– Результаты диагностики говорят о том, что у твоей дочери врожденный порок сердца.
– Что? Нет, не может быть.
– Смотри. – Берет белый лист бумаги, ручку, быстро чертит линии. – Вот ее сердце, правый, а это левый желудочек. Вот этот клапан плохо работает. Он сильно деформирован, неправильно развит. У ребенка из-за этого системно нарушается кровообращение. Это врожденная патология.
– Нет… Саша здоровая. Она родилась здоровым ребенком!
Не чувствую сердца, не чувствую рук. Что он говорит такое? Просто меня пугает.
– Вы не делали диагностику изначально. Обычно такая патология проявляется у детей до года, но иногда, редко, у детей постарше. У вас как раз такой случай. У ее отца были болезни сердца?
Делаю глубокий вдох, даже сейчас Холодов давит на больное.
– Не было. И вообще, это наше дело! Так, все, выпиши таблетки, и мы пойдем. Больше ты нас не увидишь.
Подрываюсь, а Олег сканирует меня серьезным колючим взглядом.
– Таблетки тут не помогут. Твоему ребенку нужна операция на сердце. Мы делаем такие.
– Что? С ума сошел? Операция на сердце? Нет, я не разрешаю.
– Это твое решение, я просто констатирую факт, но ты должна знать о рисках.
– Каких рисках? Олег, Саша здоровая девочка!
– Она уже начала терять сознание. Дальше это будет случаться все чаще. Она будет постоянно уставшая и апатичная, ее сердце не будет справляться со своими функциями, а растущий организм не будет выдерживать такую нагрузку.
– Я не буду давать ей нагрузку.
– Ты не поняла, Яна. Девочка может просто идти по улице или наклониться, чтобы завязать шнурки. Вот о такой нагрузке речь.
– Есть хорошие прогнозы, скажи мне, Олег, есть?!
– Без операции – нет. Яна, если не сделать коррекцию, дети с подобной патологией доживают до подросткового возраста только в десяти процентах случаев, – чеканит строго, и это самое страшное, что я слышала в своей жизни.
– А что случается с остальными детьми? – спрашиваю, вытирая слезы. Олег же сидит спокойный, будто это так легко – вынести приговор, хотя это его работа.
– Инфаркт миокарда. Делать ли операцию, решать тебе.
– Сколько стоит эта операция?
Холодов берет ручку и пишет, долго вырисовывая нолики.
– Вот столько.
Протягивает мне листочек, и я замираю. Даже если я душу дьяволу продам, у меня не найдется такой суммы.
– У меня нет… нет столько денег, Олег.
Мне страшно, сейчас я понимаю, насколько уязвима. И что хуже – мне некому помочь.
– Почему так категорично, Яна? Иди у мужа своего попроси, у отца Александры. Она ведь не от святого духа на свет появилась? – усмехается, а мне хочется ему все лицо расцарапать. Дьявол, как же я его ненавижу, он даже сейчас смеется надо мной!
– Это твоя родная дочь, Олег. Саша твоя! Твой ребенок!
– Я бесплоден, а ты плохая актриса, – чеканит холодно, отбрасывая ручку, злится. – Есть еще варианты?
Холодов складывает крепкие руки на груди, а я не знаю, что ответить. Я просто…
– Сколько у меня времени? Как срочно нужна операция?
– Чем раньше, тем лучше. Месяц, может, два максимум. Дальше начнутся необратимые процессы. Они уже есть, но их еще можно хирургически скорректировать.
– Я не смогу найти столько денег, кредит мне никто не даст! Я не знаю, какие-то фонды, помощь деткам… Есть же что-то?!
– Фонд есть у нас при клинике, но там очередь для финансирования. На год вперед уже все расписано. Детей с патологиями много, каждый хочет получить шанс на жизнь, хотя признаюсь, что операция не дает ста процентов гарантии. Всегда есть риски осложнений, – Олег говорит спокойно, а у меня перед глазами эти нули, месяц на операцию и десять процентов выживаемости для Саши. Десять! Боже.
– На. Выпей.
Протягивает мне стакан с водой, а я стучу по нему зубами, смотря на Олега во все глаза.
– Что мне делать?
Холодов смотрит на меня несколько долгих секунд, а после чуть наклоняет голову, словно ощупывая цепким взглядом.
– Я сделаю твоей дочери операцию за свой счет.
– Ты серьезно? Стой… Это же не просто так.
– Конечно, не просто.
– Чего ты хочешь, Олег? Скажи прямо!
На миг появляется кусочек света, который тут же заполняется чернотой.
– Тебя. В своей постели. Я прооперирую твою дочь, если ты станешь моей любовницей, Яна.
Глава 8
Я думала, что Олег уже мне сделал больно и хуже быть не может, но я ошиблась. От его слов на миг все плывет перед глазами, я вскакиваю со стула, все внутри сжимается, и это не негодование, нет. Это что-то намного более страшное.
– Как ты можешь, Олег? Это достойно врача, по-твоему?
Холодов скрещивает крупные руки на груди, едва заметно ведет плечом.
– Тебе решать. Я помощь предложил. Ну что ты смотришь? У тебя ведь нет денег, Яна.
– Помощь?! Ты издеваешься или ты всем мамам больных детей такое предлагаешь? Да ты… ты просто…
– Успокойся! – гаркнул так, что сердце зашлось в груди. – Истерики твои тут никого не волнуют. Не нравится мое предложение – иди у отца своего ребенка денег проси.
– У Саши нет отца!
– Что и требовалось доказать. Столько разных версий, ты сама никак не определишься, где твоя правда. Думай, Яна. У меня операция.
– Да чтоб ты сгорел, Холодов! Нечего думать мне. Я лучше под поезд лягу, чем под тебя! – выпаливаю, резко разворачиваюсь и выбегаю из его кабинета, проносясь мимо опешившей секретарши.
Вытираю слезы, чтобы Саша не видела. Гнев просто переполняет. Мало того, что дочь не признал, так еще и такие условия ставит. Нет у Сашеньки отца, лучше пусть никого не будет, чем такой, как Холодов.
А может, и не нужна дочке никакая операция, кто его знает. Может, Олег сказал о ней специально, чтобы сделать мне больно, показать, где он, а где я.
– Собирайся, Сашуль. Идем.
– Я уже здорова?
