Читать «Записки сумасшедшей: женский роман о пользе зла. Книга 1. Заколдованный круг» — ТУТТУ онлайн
Страница 12 из 29
В том году, когда умерла Света, в интернат поступили два мальчика, Эдик и Боря: стройные, одного роста со мной - для мальчишки рост средний, - веснушчатые, с курчавыми волосами, большеглазые красавчики. Они оба прибыли к нам из одного селения, и доводились друг другу дальними родственниками.
- Вы похожи как родные братья, только глаза у одного голубые, а у другого карие, - сказала я им, сразу признав в них друзей.
Мальчики – не великие спортсмены или силачи - своим присутствием создали такую атмосферу, что вокруг все преобразилось: остальные дети подтянулись, стали скромнее, сдержанней.
Эдик и Боря обладали уникальной черкесской харизмой, которую не купишь и не изобразишь, если не воплощаешь черкесский дух. За такими стоят конкретные боги.
51
Только начав делать записи, поняла, что с рождения была, мягко выражаясь, предрасположенной. И, как уже отметила, начала понимать, почему меня принуждают писать.
Таким образом я продолжаю зашедший в тупик поиск ответов на вопросы: кто я? что я? почему я и что со мной не так, или, наоборот, так – это первое; и, второе, кто-то должен еще раз повторить мысль - наш ум реально способен творить волшебство. Осталось только понять, как этим умом управлять.
Я это к тому, что каким-то чудом призвала в свой мир Эдика и Борю. Они создали контекст, в котором сильный помогал слабому, задира смягчался и брался за ум, и, итогом, все дружили со всеми. Иными словами, установилось равновесие. Наступили мир и благодать в отдельно взятом образовательном учреждении СССР.
52
Теперь о первом предложении руки и сердца, что я получила. В 12 лет.
Из-за классической внешности я с юности вводила в заблуждение мужчин. Они полагали, что из меня выйдет хорошая жена и мать и, по этой причине, стремились заполучить меня кто в жены, кто в снохи. Посчастливилось же именно тем, кто не связал со мной свою судьбу…
Первого счастливчика, благополучно избежавшего участи стать моим супругом, звали Юрой. Он пришел в наш шестой класс. Русское имя «Юра» заменяло длинную цепочку непривычных слуху, мелодичных, «сказочных» имен с частицей «ибн». Будучи этническим черкесом, он жил в Союзе совсем недавно и не знал русский язык - только английский, арабский, турецкий и один из диалектов черкесского языка, который я не понимала совсем.
53
Юра, высоченный смуглый эктоморф, влюбился в меня с первого взгляда. Я стояла в коридоре, когда Гилдред вела его в класс. Новенький удивленно посмотрел на меня красивыми телячьими глазами и пошатнулся, словно кто-то толкнул его в грудь. «My love! Мая жинит!» - сказал он, показывая на меня и зашел в класс. И потом одноклассникам, уже показывая на дверь вновь повторил те же слова.
Можно сказать, что с той минуты ни учителей (Гилдред на него не дышала), ни одноклассников, никого он уже не видел - только меня.
Выросший в другой культуре, будучи старше нас лет на пять, не меньше, он вложил в свои слова тот самый смысл, что и был в них заложен, без преувеличений и иносказаний. Высказав затем на адыгском в более узком кругу мальчишек, что женится на мне, сказал об этом и своему отцу.
Который появился на горизонте, наверно, через неделю. Еще более смуглый, чем Юра, грузный и невысокий, с такими же черными влажными как у сына глазами. В то утро он был одет в черный кожаный пиджак. В компании нашего директора, Владимира Султановича, он смотрел, как мы, всем классом, строем, идем в столовую.
Директор показал на меня, оба одобрительно закивали.
Юра после этих смотрин сказал, что отец собирается женить его сразу, по окончании учебы в интернате, то есть меньше, чем через три года, но намерен устроить что-то вроде помолвки уже теперь, познакомившись с моей мамой; чтобы я не сбежала или чтобы не увели.
Как интересно, я ведь уже десять раз сказала Юре: «Дурак что ли?» Сказала непреклонно и категорически, но меня словно не слышали. «Наверно, они думают, что мама может на меня повлиять; странные люди; мама сделает, что скажу; она же моя мать».
54
Раза три за год в нашем интернате объявляли карантин. Случалось это, когда число заболевших гриппом превышало определенный процент от числа учащихся. В такие периоды мы не переходили из кабинета в кабинет, но учителя-предметники приходили в класс сами.
Один из карантинов случился, когда Юра уже был с нами. Уроки шли сплошь на русском, Юра их просто отсиживал. Он сидел за первой партой у двери, а я за последней, в среднем ряду. От безделья Юра либо выкладывал на свои длиннющие закрученные кверху жесткие черные ресницы по несколько спичек, восхищая одноклассниц, либо строчил мне записки.
Тексты очень простого содержания - я тебя люблю; ты моя; я - твой - он писал даже на русском. Записки сопровождались рисуночками сердечек, пронзенных стрелой, парами человечков, парами больших человечков с маленькими человечками, там же были цветочки, бабочки, домики и тому подобное.
Чудесные клочки бумаги, которые хорошо бы сохранить, в них было столько чувства, но… если бы мы знали в начале, что будем ценить в конце.
Записки летали за мной по школе, и я их выбрасывала сразу по прочтении, а тут карантин и мы застряли в одном кабинете. К концу дня в моей парте накопился целый ворох любовных посланий. Дежурные по классу нашли их, учительница русского и литературы увидела находку и отнесла ее, минуя Гилдред, директору интерната – донесла: на меня ли, на Гилдред, которую ненавидела - не знаю, но донесла.
55
Директор, Владимир Султанович, человек героической судьбы – участник войны, бывший летчик, орденоносец, заслуженный учитель всех уровней, заслуженный работник образования всех степеней - был и с виду представительный мужчина. С пышными усами, он всегда носил военный китель без погон и походил на Сталина как брат-близнец.
К счастью, со мной о записках он не говорил, хотя в тот день, встретив в коридоре, остановил и осведомился, как дела, учеба, все ли хорошо дома?
Думаю, директора не могло разозлить мое непреклонное «нет», отзвуком которого и являлись послания Юры; пусть даже Юра сын его друга, крупного иностранного бизнесмена, фирма которого работает в Союзе по международному контракту. Это ведь неотъемлемое, неотчуждаемое, неотделимое мое право - говорить мужчине «нет».
Не знаю также, что Владимир Султанович сказал Гилдред, но, когда мы всем классом, выйдя после уроков из школы, отправились в спальный корпус переодеваться к обеду, Бронтозавр неожиданно затолкала меня в кусты, на один из подиумов со скамеечкой, спрятанной между еловых веток.
Схватив меня там за грудки, она начала нецензурно шипеть:
- Ах ты… неблагодарная, как ты могла!?..
Не зная, что отвечать, я лихорадочно думала, что же натворила на этот раз. О том, что нашли записки Юры, к тому времени, я еще не знала. Гилдред же, вконец озверев, осыпáла меня бранью, в то же время, не объясняя причину гнева.
Выговорившись, она выпустила меня из рук с пальцами-сардельками, одернула задравшиеся рукава вечного зеленого пальто и ушла, бросив напоследок:
- Вызови мне мать!
56
На обед, естественно, я не пошла; зайдя в комнату дежурной няня, набрала рабочий телефон мамы, и, не дождавшись первого гудка, быстро положила трубку. «Я хорошо учусь, примерно себя веду, выполняю все поручения и задания Гилдред, какими бы сложными они ни были; помогаю учителям, рисуя для них наглядные пособия. Какого черта?»
Мама уже не раз среди недели приезжала в интернат по вызову Гилдред: из-за двойки по немецкому, еще из-за какой-то ерунды. Это при том, что она забирала меня домой каждую неделю. «Это не так легко, как кому-то может казаться - отработав пять дней на заводе, вместо отдыха, ехать за мной на другой конец Светлогорска, чтобы я не чувствовала себя брошенной. И это недешевое удовольствие - каждое воскресенье везти меня назад, в интернат, с кучей гостинцев. И это совсем не безопасно – возвращаться затем одной, вечером, через страшный в эту пору для одинокой красавицы, культурно-дикий дико-культурный Светлогорский парк. А в понедельник, с утра, снова отправляться на завод. Кому-то что, нравится издеваться над моей мамой? Но почему? За что? Бедная моя мама!»
57
Я стояла возле стола и не решалась позвонить; с другой стороны, я не могла не исполнить требование воспитателя. Что делать? Как поступить?
Немного подумав, я к маме пошла. Пошла пешком - денег на проезд в автобусе не было, я в них и не нуждалась; мне хотелось просто уйти и идти, как можно дольше. Так я и поступила.
Выйдя с территории интерната на дорогу, позволила себе заплакать; осень, моросящий дождь - благоприятное время для слез. «Как же хорошо идти так, плача под дождем, - думала я. - Никому не видны слезы рыбки».
Хотя рыбкой меня трудно назвать, но вот мама…
«Мама всегда так серьезна, она совсем не умеет отдыхать и не знает того, что с рождения знаю я. Вот я сейчас иду по парку, плачу и это отдых для меня, и радость. И слезы мои не от обиды или гнева, но от сострадания; потому что мама сейчас там, дома, живет спокойной жизнью, а я приду и испорчу ей настроение. Как ей объяснить, что все это только игра, что можно жить внутри радостно, независимо от того, что происходит снаружи?»
Я жалела мою красивую, беззащитную мать, но не знала, как же ей помочь и как ее защитить? И от кого защитить - от жизни, от себя, от Гилдред?..
58
Домой я пришла часа через три. Только переступив порог квартиры, я поняла, что забыла надеть плащ и шла по парку в одном школьном платье, которое промокло насквозь. Ноги, само собой, тоже были совершенно мокрыми. Особенно жалела стильные, очень удобные туфельки из крупного вельвета. Совсем не предназначенные для длительной прогулки по осеннему парку, тем более в дождь, они поменяли цвет с бледно-коричневого на почти-черный. Хлопчатобумажные колготки, которые и в обычной ситуации никак не удавалось натянуть на мои худые ноги так, чтобы не морщились на коленках и у щиколоток, намокнув, обвисли окончательно. «Не знала, что они могут так сильно растягиваться» - глядя на собравшиеся в гармошку колготки, думала я, отмечая, что и туфли пропали, и мне уже не видать такие, как минимум, до следующего сезона…
Дверь открывала мама. Не поднимая головы, я сказала:
- Тебя вызывают в школу.
Успев после работы приготовить, мама кормила Марину. Сестра сидела у стола в кухне, напротив входной двери; она встала, чтобы приветствовать меня, но не подошла - узенький коридор заняла вышедшая из комнаты бабушка.
- Ну все, хватит с меня! - сказала мама, глядя на бабушку.
59
К слову, бабушку мы тоже звали мамой, но оглушая и укорачивая во втором слоге гласный.
Мамы помогли мне раздеться, включили газовую колонку и отправили купаться.
Выйдя из ванной, я увидела нашего директора, Владимира Султановича, и еще какого-то улыбчивого молодого мужчину с черными усами. Они сидели в комнате, на диване. Я не удивилась, только чуть расстроилась - в единственной комнате находилась моя кровать.
«Только бы они ушли поскорей, чтобы лечь спать». Но поспать мне не дали. Увидев меня, мужчины вышли на улицу, я переоделась, и мама вывела меня следом за ними, во двор. Возле нашего подъезда стояла машина. Весельчак с черными усами, оказавшийся водителем, открыл заднюю дверцу черной «волги», приглашая сесть.
Мама тоже хотела поехать со мной, но Владимир Султанович ее остановил:
- Люсеночка, я сам во всем разберусь; а пока, как и договорились.
Мама согласно кивнула…
60
Поздний вечер. Доехав до развилки, ведущей к интернату, я почувствовала сожаление, что через несколько минут снова окажусь во власти этой бешеной женщины - она как раз дежурила, - но машина, не сворачивая к санаторию, поехала дальше.
Апатия улетучилась, я глубоко вздохнула и выпрямилась. Владимир Султанович сидел рядом с водителем. Развернувшись ко мне, насколько позволял грузный торс немолодого человека, он сказал:
- Ты поживешь несколько дней в моей семье, твоя мама разрешила. Она не говорила тебе?
- Не помню.
Возвращаться в интернат совсем не хотелось: «Какая же это удача еще хоть недолго, молча, вот так как сейчас, просто куда-то ехать; за это можно потерпеть общество незнакомых людей».
За дорогой я не следила, помню только, что она тоже оказалась извилистой, но в отличие от серпантина, ведущего к интернату на возвышенности, мы спустились в низину. Ехали довольно долго. Однако даже самый длинный путь имеет свой конец. Вот и наша машина, сбавив скорость, свернула в переулок. Мы еще не подъехали к усадьбе, когда ворота стали открываться - нас встречали всей большой семьей.
За время жизни в интернате я уже привыкла находиться среди чужих мне людей, но тут… Тут я знала, что приехала к своим.
61
Владимир Султанович оказался главой большого семейства: жена, трое сыновей, две незамужние дочери, три снохи и целая ватага внуков. Сыновья, вместе со своими семьями, жили одной усадьбой с родителями, но в отдельных домах; с родителями жили и незамужние дочери.
Женщины казались дружными, вместе готовили и кормили всех детей разом. В просторной общей кухне стоял обеденный стол на десять-двенадцать человек, с такими же стульями, как в интернатской столовой; столы как в интернате тоже были - на них готовили.
Кормили в доме Владимира Султановича, как у моих Апсо – просто и сытно. Правда, на столе стояли и магазинный торт, и лимонад. Лимонад мы выпили, а торт никто не ел; его потом поставили в холодильник, порезанным на дольки, и я его видела несколько следующих дней: советский бисквитный торт с розочками; так я его и не попробовала.
Странно, но в том семействе тортам явно предпочитали хичины - смазанные сливочным маслом плоские лепешки с сыром и картошкой. Я смотрела, как их готовят и даже чуть помогала.
Масло растапливали в большой чаше и сбрасывали в нее снятый со сковороды хичин. Готовили хичины каждый день в две-три руки; горка из хичинов росла прямо на глазах…
62
Женщины семейства, трудившиеся с раннего утра до поздней ночи, меня изумляли. Они вставали до рассвета, ложились за полночь и как пчелки - каждый день одно и то же, по кругу, наживая, наполняя, обрастая. Все, как в Туркужине; только здесь жили скученней и, безусловно, богаче; мне казалось, ковров в этих домах нет только на потолке.
Хорошо среди этих людей, но первая мысль, которую я вынесла, глядя на тех женщин: «Я не смогу так жить никогда; не смогу и не хочу».
Боже! Я от всего отказывалась!..
Уже писала, но, наверно, нелишне повторить: одно дело - от чего-то отрекаться, и совсем другое - создавать свой мир, продумывая, прорисовывая, прописывая и просматривая свою жизнь наперед. Чему нас только не учили в этих школах и университетах - всему, кроме главного, единственно важного. Сколько потерь!
63
Прощаясь, жена Владимира Султановича, Женя, прослезилась. Она то прижимала меня к пышной груди, то гладила по волосам, поднимая и как бы взвешивая толстенные косы. Уже у самых ворот, с акцентом, который как-то вдруг стал особенно заметным, Женя сказала:
- Очин он хароша малчик.
- Нет, - ответила я, сразу поняв, что речь идет о Юре.
Мое «нет», конечно, не было прямым ответом на слова доброй женщины, но ответом на возможную перспективу помолвки и замужества.
- Так меня приглашали в гости из-за этого разговора? - с укоризной спросила я свою Тень.
Тетя Женя что-то еще говорила то ли о Юре, то ли о его родителях, однако от мысли, что взрослые договорились за моей спиной, окружающий мир тут же расплылся, погружаясь в туман.
После Жени меня обнимали и другие члены семьи, пожимали руку, что-то дарили; я кивала, улыбаясь отвечала, что тоже рада, что да, тоже буду скучать и так далее, но это уже происходило только с моим телом, в то время как Я была где-то совсем далеко…
64
После случая с записками, Гилдред перестала третировать меня бессмысленным заучиванием текстов, которые я забывала сразу после прочтения, если отсутствовала необходимость их помнить в связи с учебой или общественной работой, которая также пошла на убыль.
Юра по-прежнему писал мне, но замуж больше не звал. Вскоре он и вовсе уехал на родину. Случилось это, когда его папа как-то вдруг, скоропостижно, закончил в нашей стране свой бизнес.
65
Самым примечательным событием, произошедшим за время моего недельного отсутствия, стало появление новенькой - истинно выдающейся личности, Лебедевой Ирины.
В день нашего знакомства, из-за ливня, утреннее построение перед спальным корпусом отменили. Дети собирались классами прямо в холле и бежали строем в столовую. В ожидании своих, я стояла у окна и смотрела на дождь. Стена воды скрыла не только аллею, но даже площадку перед корпусом. «Как пройти в такую непогоду до столовой, и, главное, зачем?»
- У меня есть пластинка Френсиса Лея с «Love Story», дашь ключ от Ленинской комнаты? Я Лебедева, новенькая, - сказала она и протянула для пожатия руку с пальцами - щупальцами.
- Что?
- Ключ; сказали, ключ у тебя, от Ленинской комнаты, там проигрыватель. Мы можем послушать все вместе, - Лебедева показала тоненький голубой диск пластинки, какие попадались во вложениях к журналу «Кругозор».
- Да, конечно, вечером, - ответила я и подвинулась, чтобы она могла стать рядом.
66
Лебедевой шла ее фамилия. Высокая блондинка, с покатыми плечами, длинной шеей и всегда поднятой к небу узколицей головой. Ирина близоруко щурилась и часто встряхивала жиденькими сосульками длинного каре.
Вся верхняя часть тела этой девочки была непропорционально удлиненной: длинные руки, тонкие длинные пальцы рук, которыми она прижимала к груди какую-нибудь книжку - она читала постоянно, даже в столовой.