Читать «Записки сумасшедшей: женский роман о пользе зла. Книга 1. Заколдованный круг» — ТУТТУ онлайн
Страница 13 из 29
Плечи Ирины были не только покатыми, но и неестественно узкими, в сравнении с широкими бедрами и отечными ногами, которые она едва передвигала.
Потом мы узнали, что Лебедева сердечница, с целым букетом сопутствующих заболеваний, не вспомню теперь их названий. По профилю ее болезней санаторного интерната в республике не было, и потому она оказалась с нами. Благодаря этой непростительной халатности - сердечницу к легочникам - в моей жизни появилась первая подруга.
Боже, какой же начитанной была эта девочка! Она знала ответ на любой вопрос.
67
Как и меня, Лебедеву на выходные забирали домой. Однажды она вернулась в интернат с журналом на немецком языке…
В следующий раз такие журналы я увидела в последние годы существования Союза, когда уже служила в комитете госбезопасности; похоже, когда-то их изымали кипами…
Лебедева говорила, что она из поволжских немцев, но записана русской. Вечерами она читала журнал, иногда вслух, тут же переводя на русский рецепты каких-то блюд и напитков, советы по уходу за кожей и так далее.
Журнал предлагал много рекламы, в том числе со снимками полуобнаженных - в купальниках - женщин. Обратила внимание, что на фото не только молодые девушки, но и женщины среднего и старшего возраста. Тела, безусловно, в хорошей спортивной форме, но красивыми я бы их не назвала; как и лица моделей.
- У моей мамы фигура красивей, - сказала я подруге, а сама подумала: «Однако она не снимается для журналов, и не улыбается… Как заразительно они улыбаются… Как Чудягина с нашего двора… Интересно, они в детстве устраивали истерики своим мамам?.. Думаю, с маминой фигурой можно заработать уйму денег… С другой стороны, если мою маму так сфотографировать… ну… если только в одежде… Наверняка от моделей требуют оголяться, так что маме такая работа не подойдет – слишком уж она привлекательна».
Так я думала, имея ввиду, что мама выглядела бы слишком эротично, сексуально. Но в те времена такие слова я не только не произносила - не думала; и не знала, что значит слово «секс».
68
То есть, я слышала разговоры о любви и сексе, в контексте вопросов: можно ли считать синонимами секс и любовь? что выше, ценней, предпочтительней? в чем разница? допустим ли секс без любви? почему в США много секса и мало любви?
Но что означает это слово я все равно не знала. И совершенно забыла откуда в моих воспоминаниях эти вопросы. Не знаю, обсуждались ли такие вопросы по телевидению. Из телевизионных тем помню только концерты оркестра под управлением Силантьева, частые, прямо скажем, выступления ансамбля «Березка», передачи «Клуб путешественников» и «Здоровье» …
Может быть в передаче «Здоровье» говорили о сексе? Или мы говорили на эти темы с Лебедевой? Но откуда тогда я помню про секс в США?.. Не помню, чтобы Лебедева говорила об Америке, но остальными вопросами она интересовалась.
Не раз я заставала Лебедеву целующей в пухлые губки прекрасного амура, четырехлетнего сына дворничихи…
В другой раз видела, как она, сидя на лавочке в тех самых кустах, сняв трусики, и раздвинув толстенькие ножки, показывает себя сидящим на корточках мальчикам из других классов. По их просьбе, она раскрывала пальчиками все, что могла, вызывая тем самым полный восторг зрителей…
69
- Мамина фигура всем нравится, а мне нет; у нее толстая попа, тонкая талия и большие груди. Я не хочу быть такой, все мужчины смотрят. Хочу иметь талию, а большие груди мне не нужны, пусть останутся как сейчас, - сказала я Лебедевой, тут же проверяя крохотные штучки.
- И толстую попу тоже не хочу; хочу как у этих, - добавила я, показывая на журнал с жилистыми немецкими девами.
Лебедева промолчала в ответ; она вообще никогда не спешила высказываться. Меня раздражала эта ее черта, даже после того, как она рассказала о правиле двадцати четырех часов.
Оно существовало в немецкой армии в начале прошлого века: по этому правилу военнослужащему, в отношении которого допущена несправедливость со стороны начальства или товарищей по строю, казарме и так далее, запрещалось подавать жалобу до истечения суток со времени, как произошел инцидент. Если вдруг правило двадцати четырех часов нарушалось, и рапорт поступал раньше срока - наказанию подвергался автор преждевременного обращения. Тот же, кто являлся фактической причиной жалобы, автоматически освобождался от ответственности, каким бы тяжким ни был проступок.
- Так вот, всякий раз, когда мне удавалось применить правило двадцати четырех часов, - добавила Лебедева к рассказу, - я всегда оставалась довольна и собой, и результатом. Конечно, это правило, как и все прочие, нужно применять с умом; иногда, реагировать надо мгновенно, но… Я читала, что фигуру можно сделать какую хочешь. С помощью специальных упражнений ее можно выработать.
- Что за упражнения?
- Специальные. Называются асаны. Ты же слышала о йогах? Они худые, стройные, потому что мало едят, делают асаны и спят на полу.
- На полу спать я не смогу, если только подстелить матрац, например; как думаешь?
- Не знаю, надо попробовать, - ответила, после очередных раздумий, Лебедева. - Но начинать надо прямо теперь, пока мы еще растем. Иначе можем опоздать.
- Хорошо, сегодня ночью. Посмотрю кто дежурит и начну.
- Я с тобой.
70
От того, кто из воспитателей остается в интернате на дежурство зависело, как пройдут вечер и ночь: сможем ли мы поболтать, или выйти в холл после отбоя, или погулять на улице...
В целом, к своему дежурству воспитатели относились спокойно, если не сказать, формально. Обойдя после отбоя палаты, они уходили спать в специально отведенный для них закуток и до самого подъема не появлялись.
Но попадались среди них и «звери». Такие могли заглянуть в палату и в час, и в два ночи; не только заглянуть, но зайти, включить свет и пересчитать всех, проходя при этом между кроватями, чтобы не ошибиться и не спутать спящего воспитанника с накрытыми одеялом подушками. Даже не знаю, спали ли «звери» в свое дежурство, потому что, как рассказывали наши мальчики (интересно, откуда они это знали), «звери», вдобавок ко всему, регулярно, вместе с ночным директором, обходили территорию интерната, проверяя самые дальние его закоулки.
71
Но таких воспитателей было всего несколько; включая Гилдред, конечно. В целом, мы давно изучили привычки дежурных и знали, чего от них ждать…
В двадцать три часа звонок оповестил спальный корпус об отбое. Накануне к нам заглянула няня с лекарствами для одной из девочек и сообщила, что дежурит Руфина Степановна; именно в ее классе я бы училась, не перехвати меня Гилдред.
Несмотря на преклонный возраст, Руфина, единственная из воспитателей, всегда ходила в туфлях на каблуках. Никто бы не заметил, наверно, ее туфель, если бы не железные набойки – не знаю, есть ли сейчас такие? - с незабываемо громким стуком. Кроме громких каблуков, в любой сезон и погоду, даже в помещении, Руфина носила лилового цвета клош и, в тон шляпе, атласный платочек на шее.
Руфина не относилась к числу строгих воспитателей, тем более «зверей», но любовью воспитанников не пользовалась. Как странно все устроено - мы не любили воспитателя, в чью смену могли ходить на ушах, и уважали бдящих нас до рассвета «зверей».
Руфина отличалась постоянством не только в одежде - в свою смену она делала лишь один обход. Ближе к полуночи, громко оповещая шалунов стучащими каблуками, она проходила по ночному корпусу, приоткрывая и тут же закрывая дверь каждой палаты. После этого мы ее не видели – даже утром на построении и на завтраке; хотя, по правилам, ночной дежурный исполнял обязанности до начала занятий в школе.
72
Терять время в ожидании формального обхода Руфины не хотелось, потому, сразу после отбоя, мы стащили наши матрацы с кроватей на пол. В палате стояло десять кроватей из двенадцати возможных; две кровати убрали, заменив их письменным столом для Гилдред.
Положив свои матрацы на пол, возле стола, застелив опустевшие сетки кроватей запасным бельем, мы легли, укрывшись каждая своим одеялом. Минуту пошептавшись – «удобно-не удобно», «тепло-холодно», - пожелали друг другу спокойной ночи и умолкли.
Через полчаса послышался стук железных набоек.
Наша палата находилась в самом конце коридора. Традиционно, Руфина, проверяя палаты одну за другой, доходила до нашей, заглядывала на миг в темноту, тут же закрывала дверь и стучала каблуками в обратном направлении. Но на этот раз что-то пошло не так - Руфина шла по длинному коридору, не останавливаясь. И, храни меня Бог, если я не знала, куда она идет!
На уровне солнечного сплетения - Руфины и моего - невидимой, но осязаемой нитью нас вдруг связало нечто. Я знала, что Руфина идет именно к нам. По пути она не остановилась ни на миг и ни к кому не заглянула. Стук ее каблуков затих только возле нашей двери.
«Она знает, что я лежу на полу, но это невозможно! Мы приняли решение лечь на пол час назад; кто донес? И главное, что в этом плохого?!»
Этот вопрос я задавала Тени, но ответ не услышала - дверь открылась, дежурная воспитательница уверенно прошла вглубь палаты и увидела нас с Ириной, лежащими на полу.
- От кого от кого, а от тебя, Я, никогда этого не ожидала. Встань с пола сейчас же!
Не дождавшись исполнения приказа, Руфина развернулась и выскочила из палаты…
73
Мы убрали запасное белье, вернули матрацы на место и легли спать.
- Что мы сделали? Почему нельзя лежать на полу?..
Вопросы Ирины остались без ответов. Было не до Лебедевой, ни до кого вообще - я была невероятно расстроена. Моя фигура, что же теперь делать? Я не хочу иметь большие груди и попу. И не хочу, чтобы мужчины пожирали меня глазами; они и так на меня смотрят. Получается, пока я в интернате, а учиться я буду в нем до пятнадцати лет, с фигурой придется подождать. Но груди-то ждать не будут, они уже растут! Как же решить эту проблему?
Эту неразрешимую жизненную задачу.
74
Наутро в столовой возле раздачи собралась толпа из поваров и учителей. Взрослые что-то бурно обсуждали. В центре толпы виднелась лилового цвета шляпа-горшок. Когда мы подошли к своему столу - он находился недалеко от раздачи, - несколько поварих с укоризной посмотрели в мою сторону.
Я высоко ценила и дорожила их отношением, беспричинно теплым. От их взглядов стало неприятно, нехорошо на душе; опустив голову (самая тупая реакция на проблему, на самом деле) я прошла на место.
В этой столовой за каждым классом был закреплен свой ряд столов, составленный из нескольких квадратных пластиковых столов на металлических ножках. Во главе такого ряда столов сидел воспитатель. По правую и левую руку от себя, воспитатель, как правило, сажал тех, кого выделял по тем или иным причинам: больных, слабых, любимых и так далее. В нашем классе по правую руку от воспитателя сидела я.
Заняв свое место, я увидела Гилдред.
Бронтозавр приходила только к обеду, потому что рабочий день воспитателей начинался после уроков в школе. «Что случилось, что за переполох вообще, и почему она пришла на завтрак?»
Гилдред подошла и, не говоря ни слова, ударила меня по лицу своей мерзкой лопатой. Я отлетела куда-то в сторону, сбив легкие столы с еще более легкими стульями, производя своим падением неимоверный, как мне показалось, грохот…
75
Что произошло потом, я не помню и ни за что не вспомню.
Точно помню, что никто не требовал вызвать мою мать; и помню, что никто не бил Лебедеву. Как я прожила тот день, следующий, следующую неделю тоже забыла.
Помню только, я ничего не выясняла, не объяснялась ни с кем и не оправдывалась. Я вообще ни с кем не разговаривала, даже с Ириной, но была абсолютно уверена в своей правоте. В своем праве, выражаясь точнее. Это касалось той стороны моей жизни, в которой чужие советы, мнения, влияние или воля не значили ровным счетом ничего. За это мое право я готова отдать жизнь: «Оно неотделимо от меня, неотчуждаемо. Безусловно. Незыблемо. Понятно я выразилась?»
Маме о случившемся, само собой, ничего не рассказала, она не могла меня защитить. Я и не нуждалась ни в чьей защите - эта Бронтозавр меня достала.
76
Годом раньше из интерната выпустилась одна девочка, Чича.
Блатная, свободная, взрослая, Чича мне нравилась. Я, со своими длинными косами, круглым лицом с большими глазами и широкими бровями, казалась себе немодной, нестильной, нартушкой20, одним словом.
Ну, а Чича была реально, объективно красивой, современной, модной, находящейся за рамками национальных архетипов – высокая, худая, как я люблю, с широкими плечами, узкими бедрами и без грудей. Тяжелые прямые волосы до плеч, длинная челка до самых ресниц, губастый некрашеный рот на скуластом лице. Чича запросто дружила с парнями, целовалась, курила и носила джинсы; в общем, мой идеал.
Она приходила в интернат и после выпуска, рассказывала о художественном училище, куда поступила, о новых друзьях. Однажды Чича поведала историю о том, как стащила у матери - медицинской сестры - таблетки, «колеса». Они с друзьями растерли их в порошок, насыпали на хлеб и перед экзаменом съели как бутерброды.
На экзамен объевшиеся специфическими бутербродами молодые люди пошли без страха – все стало сиренево, то есть, безразлично.
С некоторых пор компания ходила так и на занятия, не только на экзамены.
77
- Принеси, - попросила я Чичу.
Девушка почему-то обрадовалась этой моей просьбе и вообще тому, что я с ней заговорила; видимо, я тоже была ее идеалом; нас тянет к своим противоположностям.
Уже через день-другой я держала в руках целую горсть самых разнообразных по цвету и размеру таблеток: розовых, зеленых, перламутровых.
Сначала я проглотила одну розовую таблетку – пошло; на следующий день проглотила две розовые таблетки - мне понравилось; страх, беспокойство, обида ушли.
Когда меня вызвали к директору интерната, я принимала «колеса» уже неделю. В коридоре встретила Гилдред, она вышла от директора и прошла мимо, не взглянув в мою сторону. Увидев свою воспитательницу впервые с того утра в столовой, я почувствовала, что страха нет. Мое сердце даже не екнуло.
78
В кабинете директора, кроме него, находилось еще несколько человек: члены педсовета, инструкторы городского отдела народного образования и райкома партии. Оказался среди них и мой знакомый - Андрей из райкома комсомола.
Директор сообщил, что Гилдред увольняют и сейчас решается вопрос о моем переводе в интернат для трудных подростков. Я слышала об этом интернате - некоторых из наших туда перевели - полный отстой, почти тюрьма, колония.
«Мне все равно, моя фигура дороже, мне надо ее выработать пока расту, пока есть время. Хочу соответствовать стандартам заграничных журналов, и ничто не может поколебать моей решимости в этом вопросе».
- Что ты можешь сказать в свое оправдание? - спросил меня кто-то из присутствующих.
- Это никого не касается. Я буду всю жизнь, пока живу, делать это, - ответила я твердо.
79
Кто бы видел их реакцию.
- Возмутительно! Безобразие! Немедленно исключить! Оградить других детей от ее влияния! Вон из комсомола! Как ее могли избрать комсоргом?! - и так далее, в том же духе.
Я решительно ничего не понимала. Какое им дело до моей фигуры?
Но о чем я еще подумала, это Гилдред. Видимо, под воздействием таблеток, на меня нахлынула волна жалости и сострадания к ней:
- Не увольняйте Бронтозавра, она старая, у нее нет детей, и мужа нет, она совсем одна и не умеет готовить, она ест только в столовой, она же умрет с голоду… - я рыдала.
- Можешь идти, - сказал Владимир Султанович.
Выйдя в коридор, я разрыдалась еще громче, по лицу бурным потоком лились пьяные слезы; соединяясь с остальной жидкостью, они стекали по подбородку, и я никак не могла решить, чем их утереть: рукавом платья или подолом моего черного школьного фартука.
80
Шло время. О моем переводе в интернат для трудных подростков никто не вспоминал. Гилдред отсутствовала - ее замещал другой воспитатель. Таблетки я пила каждый день.
Вскоре Чича принесла новую партию и сказала, извиняясь: «Эти нужно принимать по несколько за один раз». В тайне удивляясь доброте Чичи, я взяла новые пластинки с таблетками и выпила целую горсть.
На уроке труда класс поплыл. Продержавшись минуту-другую, я положила голову на парту. Вслед за этим со всех сторон крупными горошинами на меня посыпались вопросы учительницы и одноклассниц. Горошины падали на меня, но, не проникая внутрь, скатывались куда-то на пол: я никак не могла понять, от чего это вдруг все разом со мной заговорили.
Потом я увидела доктора из нашего медпункта: очень привлекательный, «зверь», он иногда дежурил по интернату, и всегда мне улыбался; я знала, что нравлюсь ему... Увидев его, поняла, что бесповоротно опозорилась и потеряла сознание.
81
Меня отвезли в больницу, где промывали желудок, делали другие процедуры. Все то время я находилась в состоянии бреда: язык заплетался, хотелось спать, и было неимоверно стыдно. Несмотря на это спорила, пыталась плакать, отключалась, меня снова будили, но под конец оставили в покое.
Проснувшись, увидела дочь Владимира Султановича, Зарему; она работала в той больнице врачом. Услышав, что привезли воспитанницу интерната, Зарема зашла навестить. Смуглолицая старая дева с орлиным носом, плоской попой и худыми ногами, Зарема казалась воплощением спокойствия. Она положила на тумбочку конфету «Гуливер», от одного взгляда на которую у меня закружилась голова.