Перейти к содержанию

Записки сумасшедшей: женский роман о пользе зла. Книга 1. Заколдованный круг — книга №1 серии «Большая проза»

Автор:

Категория
Социальная фантастика
Серия
Большая проза · книга №1
Год издания
Издательство
Автор
Возрастное ограничение
18+
Обновлено
25.09.2026

Аннотация

Действие мистического романа-трилогии начинается в вымышленном регионе России в XX-м веке. Девочка с необычным для черкесов именем Я заключает сделку с неким существом, которое она называет то Тенью, то ангелом Алексом. В рамках сделки с Алексом Я выбирает профессию писателя, перенося начало литературного творчества до времени, когда накопит жизненный опыт и познает настоящую любовь. Наделенная требующими реализации духовными дарами, под предлогами, не имеющими отношения к материальному благополучию, Я совершает поступки, которые приводят ее на опасный путь...

Читать «Записки сумасшедшей: женский роман о пользе зла. Книга 1. Заколдованный круг» — ТУТТУ онлайн

Страница 16 из 29

Иногда думаю, если бы я слышала ангела, или тень, или кто со мной говорил, получилась бы моя жизнь гладкой, правильной, традиционной?

Годам к шестнадцати, после интерната, после того как перестала ездить в Туркужин, поиск, жажда, стали частью меня. Но что я, собственно, искала?Или кого? «Нет, я не могу остаться такой», - твердила я, думая при этом об ужасавших меня перспективах жить жизнью мамы, бабушки или других моих родственниц. И не представляя также, что делать с собой - такой немощной - в старости.

Порой, казалось, если правильно выбрать профессию, проблема разрешится. Но чем заняться в будущем? Может, с кем посоветоваться?

Хотя, можно ли полагаться на чужой ум?..

Никто не мог дать совет, на что тратить время жизни и что делать, чтобы получить от нее радость и удовлетворение. А вдруг я последую чужому совету, и он окажется ошибочным? Допустим, я приняла совет и потерпела неудачу, разочаровалась в выбранном пути, потеряла время; кого винить в таком случае, с кого взыскивать?

С кого можно взыскать потерянное время? Даже самый близкий человек, мама, даже самый опытный, умудренный жизнью старец, даже друг не могут объявить фальстарт. Нет, все решения я намерена принимать сама и ответственность за них я так же беру на себя. И, будь, что будет. По крайней мере, никого не упрекну; и не скажу, что не старалась, что не воспользовалась шансом.

117

А жизнь - это шанс, ни много ни мало, стать той, кто я есть на самом деле. И нужно же помнить, времени остановить время и увидеть, что ЭТО вообще такое, остается все меньше.

Хорошо понимала это, как и то, что мне досталось тело симпатичное, но слабое физически. Добавим к несильной «физике» недалекий трусливый ум, который я считала причиной однообразной «скучной» жизни.

Непосильную ношу я на себя взвалила - писательство. Литературная компиляция меня не интересовала еще в момент заключения сделки - требовался опыт, собственный жизненный опыт, как единственно возможная основа литературного творчества. Но откуда взяться опыту без потрясений, импульсов, событий? Но разве трусиха может создавать события?

Не успела я так подумать, как оно - событие - случилось.

118

Всю текущую работу по дому - уборка, стирка, стряпня - поделили между собой мамы и Марина, любительница гладить и складывать. В итоге, за мной закрепились «мужские» обязанности, вроде ремонта электроприборов, ремонта вообще всего, и забивания гвоздей. Кроме того, я ходила в магазин за хлебом, когда бабушка не пекла домашний; и выносила мусор.

Тем воскресным утром мамы готовили: одна месила тесто для хлеба, другая собиралась накормить семью рагу из даров нашей богатой природы. Рагу, новое для семейства блюдо, мама готовила второй или третий раз.

Тут же, на столе, стояла банка кабачковой икры - еще более новое продукт. Я уговорила маму открыть кабачки, несмотря на возражения, что скоро подоспеет рагу. Икру мама купила на пробу, по совету своего бригадира, но сомневалась, что она съедобна, и та уже с неделю стояла на столе нетронутой.

- Рагу еще остывать, хочу есть, - настаивала я.

- Тогда сходи за хлебом.

Я открыла банку с кабачками, решив, что они съедобны, вышла в магазин.

119

Возвращаясь домой с буханкой хлеба, у дверей подъезда, столкнулась с пожилой женщиной. Перекормленное, но богато одетое тело, иссиня-черные крашеные волосы, румяна, густой слой красной помады и злое выражение лица.

Утро воскресенья и такой яркий макияж; это, наверно, таких особ Зоя называет вульгарными, неприязненно отметила я и зашла в подъезд.

Открыв дверь в квартиру, заметила: небольшая дорожка в коридоре - прямоугольный кусочек старинного ковра - откинута в сторону, обувь разбросана и режущая слух, неестественная тишина.

- Ма-ам, - я прошла в кухню…

Крах, что я увидела. Моя кабачковая икра висела на потолке и стенах отвратительными кляксами. Мука рассыпана, тесто, осколки от банки, очистки от овощей разбросаны по крошечной, всегда идеально чистой кухне.

Я посмотрела на своих мам: бабушка, сидя на табурете, тихо тряслась. «Она плачет или смеется?» - никогда не умела распознать, плачет она или смеется. И в том, и в другом случае бабушка начинала трястись всем телом, издавая какой-то шипящий звук. Только в одном случае эти тряска и звук приносили лучезарнейшую улыбку, а в другом - они просто продолжались и продолжались, но слез не было, зато загорались щеки, веки, глаза, и этот сухой жар маленьких ее глаз прожигал насквозь ваше сердце…

120

Мама тоже сидела на табурете. Я отметила, что она не плачет. Но мама вообще никогда не плакала. Увидев меня, она порывисто встала:

- Ты никого не встретила в подъезде? Тебя не обидели? Ты цела? Мы так за тебя волновались!

Я перевела взгляд на бабушку: «Да, она плачет». Из комнаты выглянула перепуганная Марина; бледная кожа лица побелела, зеленые глаза казались огромными.

- Мы беспокоились, как бы она с тобой что-нибудь не сделала, - сказала мама.

Спросить о ком идет речь, не хватало сил; я молча смотрела на свою семью и, в тайне, трусливо и подло, радовалось, что все случилось без меня.

Колени дрожали. Что там колени - все тело сотрясала невозможная позорная дрожь: «Но как же жить с такой заячьей душой? Я ведь старшая в семье» …

Когда мамы и Марина все убрали, они рассказали, что к нам вторглась чья-то ревнивая жена. Она искала в нашей квартире мужа и, не найдя, салютовала всем, что попадалось под руку.

Уже тогда я понимала, почему та размалеванная чернавка это сделала. По той же причине, что Гилдред по малейшему поводу вызывала к черту на кулички мою беззащитную мать, которая и так регулярно, еженедельно, как часы, появлялась в интернате.

Эти мерзкие, корявые, подлые бабы точно знали, им никогда не стать такими как моя мама: красивыми и добрыми, чистыми и настоящими.

В тот день я поняла, что и мамина красота, и ее скромность составляли проблему. Мы живем там, где живем и мы без защиты, без мужчины. Сомнений не было, если ничего не предпринять, борьбы, приключений и импульсов будет столько, что ни в сказке сказать, ни пером описать. И, стопроцентный факт, что в такую «борьбу» я не хочу, и не могу вступать.

121

Два года спустя - мы уже жили в новой, двухкомнатной кооперативной квартире, приобретенной в рассрочку - произошло еще одно событие, укрепившее меня в решении только начавшем формироваться в тот злополучный день.

Временами на меня находило желание творить: рисовать, лепить, составлять коллажи, шить-вязать-строгать-выжигать... В общем, делать что-нибудь из чего-нибудь… В такие моменты я садилась на пол, из макушки моей головы поднималось незримое нечто, будто меня подвесили на веревке; и начиналось.

Мои работы никакой художественной ценности не представляли, конечно, однако дорожила я ими чрезвычайно; особенно рисунками карандашом на ватмане. Бережно собирала их в одну большую папку, лежавшую на стенке. Там же стояли склеенные мной бумажные конструкции, пластилиновые и глиняные фигурки.

Кроме того, как многие в мое время, я вела дневник, записывая в него сокровенные мысли. Накопилось довольно много материала, которым я тоже дорожила и надеялась его в дальнейшем использовать.

Присущий моей семье перфекционизм распространялся на меня только в этой, очень узкой части.

122

Нужно сказать, у каждой из нас - двух сестер - имелось свое личное пространство: места для отдыха, учебы и личных вещей. У кого-то это кресло, в которое никто другой не садился, особое место за столом, шкафы или отдельные полки для личных вещей, учебников и так далее.

Естественно, такие места имелись и у мам.

Я никогда не заглядывала в шкафы Марины, честно и добросовестно, причем без малейших внутренних усилий, исключительно по причине полного отсутствия интереса к чужим делам и вещам: это не просто бестактно, бесчестно - шерстить чужие полки, - но и откровенно скучно.

В нашей семье малое число правил компенсировалось неукоснительностью их выполнения; так я полагала. Одно из правил гласило: даже если на самом видном месте, например, на столе, лежит открытый конверт с письмом, никто его не читает.

Была уверена, что сестра соблюдает это правило. Тем более, что мы совместно его выработали и сотню раз проговорили. Но, оказалось - это не так…

Долгое время не брала свой дневник. Когда пришло время писать, обнаружила, что дневник пропал.

- Ты открывала мой ящик?

- Да, - ответила моя бессовестная сестра.

123

Наша юность пришлась на время, когда у людей еще были секреты. Во всяком случае, у меня они точно были. В дневник я записывала мысли, которыми не могла поделиться ни с мамой, ни с сестрой, ни с кем. Невозможно представить, что кто-то прочел мой личный дневник. От одной только мысли почувствовала себя выпотрошенной, голой.

- Это ты взяла мой дневник? Ты его читала? А ну отдавай сейчас же!

Мы с Мариной всегда по-разному реагировали на нештатные ситуации: я начинала сразу действовать, причем часто бестолково: суетиться, кричать; она напротив - впадала в ступор. Вот и теперь, видя, что я не на шутку рассердилась, словно в кино с замедленной съемкой, моя дорогая единственная сестренка, ныне покойная, открыла свой шкаф и достала оттуда дневник.

Взяв в руки подозрительно похудевший дневник, я поняла, что сестра избавилась от исписанных листов, оставив только чистые. Аккуратно подрезанные корешки говорили о долгой и кропотливой работе, после которой осталось не более десяти-пятнадцати листов… из девяноста шести!

Можно же было купить новую! В чем прикол? Уничтожить колоссальный труд, чтобы воспользоваться десятью чистыми листочками. Это так неразумно! Я не понимала.

- Я его не читала! Я только вырвала листы, потому что мне нужна тетрадь!.. Что я сделала?! - прикрываясь обеими руками от моих ударов, защищалась Марина.

- Ты действительно не понимаешь?

124

Нет конечно - она не понимала. Уже тогда проявилась ее склонность к буквальному восприятию происходящего, без тени на расширенное толкование. Оставив без объяснений тот факт, что она завладела чужой собственностью, Марина, будущий упоротый юрист22, иначе не назовешь, убеждала, что ничего дурного не сделала. Она ведь не читала дневник, а соглашение касалось именно запрета на чтение. Как вам такое?

На этом основании сестра представилась невинно пострадавшей, просто жертвой рукоприкладства и, само собой, не дожидаясь суда божия, тут же решила отомстить. Встав на табурет, она сняла со стенки бесценные сокровища и растоптала, порвала их в клочья; даже порезала нежную кожу рук, когда рвала листы ватмана.

Что тут скажешь? Что можно сказать, когда у твоих ног лежат обрывки и обломки твоего вдохновения?

Когда Марина только прикоснулась к рисункам, я знала, что не буду за них бороться: «Бессмысленно, она их уже осквернила».

Сев на стул, я замолчала; уничтожение «шедевров» происходило без малейших препятствий с моей стороны и заняло какое-то время. Когда все кончилось, я подняла голову и посмотрела в лицо Марины - в глазах ее стоял ужас. Не от того, что я ей, совершенно очевидно, надаю еще, а оттого, что она, моя восторженная почитательница, натворила…

- Ах ты, бесчестная, вот что теперь с тобой делать?

И я снова ее побила…

Но, на самом деле, не она, а я та подлая и бесчестная, что не заслуживает прощения, капли жизни, радости и счастья в этом мире.

125

Молитвы, посты и поиск - бесполезнейшая вещь на свете, если не можешь пробудиться даже в момент, когда твоя единственная младшая сестра отдает богу душу.

Этот поиск - чушь собачья: выпил пару таблеток валерианы и успокоился; не помогает пара таблеток - выпил три, горсть, ведро. Или снял напряжение через секс, даже если он без «любви». И, конечно, труд, спорт, творчество, любая созидательная деятельность, включая самую наипростейшую бытовуху, вроде стирки и уборки: все помогает, все спасает, все – молитва, и все – путь.

Потому что, на самом деле, нечего искать. Но пока мы начнем это видеть и освобождаться от невежества, страхов и прочего мусора, на наш призыв, или молитву, на каком бы языке мы ее ни произносили, как бы «правильно» не кланялись, ставили ножки или делали знамения, будьте уверены, откликаются только черти; ну, или дьявол, если кто сподобится.

126

До четырнадцати лет Марина была худющей, с непропорционально удлиненным лицом и огромными зелеными глазами, в обрамлении черных длинных и жестких, словно накрашенных, ресниц. Красивые сами по себе, эти глаза долгое время только подчеркивали нездоровый цвет кожи.

В отличие от меня, сестра росла непоседой и драчуньей. Она дружила только с мальчишками. Когда ее звали на улицу, выйдя на балкон - мы жили на втором этаже - Марина прыгала с него, чтобы не спускаться по лестнице; ей казалось, это слишком долго. Гаражи, шалаши и домики на деревьях, тир, войнушки и чухи – вот места ее обитания и любимые занятия.

Руки ее росли бог знает из какого места; словно дырявые, они все роняли, портили, долгие годы, не умея пришить даже пуговицу. Добавьте к этому вечный конфликт с учителями (при том, что училась хорошо), отказ от ношения школьной формы и пионерского галстука.

127

Но драчливый гадкий утенок рос; и вырос в зеленоглазую красавицу, мечту рэкетиров и разбойников, которыми стали ее дворовые друзья. Однако Мечта преображалась не только внешне. Из ценительницы моих скромных рукодельных творений она превратилась в любительницу прекрасного вообще. Сестра неплохо разбиралась в литературе и искусстве, любила и могла - стоило попросить - рассказать много занимательного; в отличие от меня прекрасно знала черкесский язык.

Еще она хорошо разбиралась в мужчинах, алкоголе и еде. С большим уважением относилась к бриллиантам и мехам. Детей любила только красивых, но не имела никаких - никак не могла выйти на нужный уровень благосостояния. Так она объясняла себе их отсутствие.

- Не собираюсь плодить нищету, - говорила она в свое золотое время, в начале девяностых, не то предрекая, не то предвидя свое будущее.

В целом, можно сказать - ей никогда не хватало гибкости; бунтарская, безумная жажда не жизни даже, но воли, мешали ей. Так глупая птица бьется о стекло вместо того, чтобы сделать вираж и вылететь в открытую форточку…

128

Период нашего детства, пока работала только мама, жили мы, в сравнение с полными семьями соседей, финансово более чем скромно. Однако мама старалась одевать нас красиво: чтобы нравилось нам и шло. Мы обе проявляли определенный вкус, и мама с ним считалась. Но случалось такое, что к сезону она не успевала купить новую одежду, в то время как из старых вещей мы выросли.

Чтобы не мокнуть, например, или не мерзнуть, опять же не огорчать мам, я легко шла на компромисс со своими предпочтениями, надев что-то не гармонировавшее с основным гардеробом - шапку не того фасона или цвета, немодный, «старушечий» плащ и так далее.

Но Марина… Она, кажется, с пеленок проявила в себе эстета, доказав приверженность своим предпочтениям даже перед лицом смерти…

129

Кто учился в советской школе, помнит, как возили учащихся на «картошку»: летом - прополка, осенью - сбор урожая. Так случилось, что эту осень Марина встретила без теплой одежды. Бабье лето кончилось, горожане надели плащи, пальто, теплые кардиганы, а Марина продолжала ходить на занятия в школьном платье. Несмотря на холод, уговорить надеть «что есть теплого» не могли ни я, ни мамы.

Каждое холодное утро, отправляя сестру на занятия, мы (я училась во вторую смену) с нетерпением ждали ее с уроков; жалели, считая дни и часы до маминой зарплаты, чтобы купить ей пальто по размеру.

В один из таких дней сестра объявила, что их класс отправляют на овощную базу сортировать капусту; практика начиналась через день. Теплые вещи, что были в доме, Марина категорически отвергла даже на практику.

Но одно дело - добежать до школы в соседнем квартале и зайти потом в теплый класс, и совсем другое - весь день провести под открытым небом в легкой одежде. Мы безуспешно уговаривали Марину утеплиться, чем есть; так и не согласившись, она приготовила на утро летнюю юбочку с такой же блузой и легла спать.

130

Я подошла к той части повествования, в которой сообщу о том, как избавилась от привычки воровать. Считаю ее врожденной, или приобретенной в столь раннем возрасте, что не помню, с чего все началось.

Помню только, что уже в детском саду украла огурец со стола поварихи; таскала бумажные рубли из почтового ящика соседей…

Ну вот, приехали. Откуда в почтовом ящике соседей брались рубли; сложенные вчетверо советские рубли? Я находила их там всегда, когда действительно хотела их там найти… Эта «загадка» с рублями осталась бы мной незамеченной, если бы не начала писать… И если бы после крещения не находила гораздо более крупные купюры – в кармане, в кошельке, на дороге - всегда, когдадействительнохотела их найти…

131

Кроме того, я регулярно таскала монеты из маминого кошелька; не видя в краже моральной проблемы, но все же страшась разоблачения.

Хорошо понимая, что «заметут» и мне будет стыдно, и пострадает моя репутация, я никак не могла избавиться от желания что-нибудь украсть. К слову, в интернате я вела себя в этом смысле прямо-таки безупречно, но по возвращении домой дурная привычка почему-то вернулась.

Всегда думала, что не стоит делать того, о чем постыдишься рассказать всему свету. Но одно дело - так думать, и совсем другое – следовать этому правилу. Пока научилась, в моей жизни произошла масса событий, за которые мне не то, чтобы стыдно - как за эпизод, который опишу ниже, - но при определенных обстоятельствах, те мои «подвиги» могли привести к неблагоприятным последствиям.

Я имею ввиду эпизоды моей жизни после ухода в 1995-м из органов госбезопасности…

Уже упоминала, что я из бывших? К слову, после ухода из конторы, жизнь убедила, что бывших не бывает, и не только чекистов - бывших не бывает вообще, если речь идет о призвании.