Перейти к содержанию

Записки сумасшедшей: женский роман о пользе зла. Книга 1. Заколдованный круг — книга №1 серии «Большая проза»

Автор:

Категория
Социальная фантастика
Серия
Большая проза · книга №1
Год издания
Издательство
Автор
Возрастное ограничение
18+
Обновлено
25.09.2026

Аннотация

Действие мистического романа-трилогии начинается в вымышленном регионе России в XX-м веке. Девочка с необычным для черкесов именем Я заключает сделку с неким существом, которое она называет то Тенью, то ангелом Алексом. В рамках сделки с Алексом Я выбирает профессию писателя, перенося начало литературного творчества до времени, когда накопит жизненный опыт и познает настоящую любовь. Наделенная требующими реализации духовными дарами, под предлогами, не имеющими отношения к материальному благополучию, Я совершает поступки, которые приводят ее на опасный путь...

Читать «Записки сумасшедшей: женский роман о пользе зла. Книга 1. Заколдованный круг» — ТУТТУ онлайн

Страница 15 из 29

99

Три месяца запоя не помешали мне оставаться в спортивном тонусе: заниматься йогой и плавать; фигура - моя постоянная забота - была такой как хотела я…

Впервые я попробовала водку довольно поздно – в свою первую брачную ночь, в двадцать пять лет; горькое обезболивающее, прибежище труса, с которым лучше не связываться.

Но в тридцать пять я вновь обратилась к помощи спиртного, решив применить его еще раз. Это решение приняла на десятом году моей службы отечеству. Год этот я встречала в звании «майор налоговой полиции», в должности начальника аналитического отдела оперативной службы. За плечами время напряженной, самоотверженной службы с поощрениями в виде грамот, премий, одного досрочного звания и нового прозвища - Железный Феликс.

Привожу прозвища, чтобы дополнить образ. Замечу в то же время, Железным Феликсом никогда себя не ощущала – и уж тем более не была - так видели меня окружающие, товарищи по службе. И заблуждались. Это, как если бы глядя на портрет средневекового рыцаря, о его природе судили по латам, а не по плоти, что под ними; или, еще лучше, судили о моральных качествах человека по его словам, не учитывая поступки...

100

История о том, как я попала на службу в органы налоговой полиции, и где служила до того, еще впереди. Думаю, все же лучше описывать события жизни по порядку.

Этот роман, задуманный в самом начале жизни - результат моей сделки с ангелом, демоном, тенью (так до сих пор и не выяснила с кем, конкретно). С некоторых пор зову ту сторону договора Алексом - так он представился. Иногда называю Тенью, хотя изначально видела его как невидимого человека, мужчину, а тенью он был только в одном месте – в туркужинском доме моего погибшего отца.

101

Роман был первой сделкой; остальные наши договора, которые тоже заключались, шли в качестве поправок и дополнений.

По сути, все перипетии моей жизни, с жестокими обидчиками, смертельными врагами и жертвами моих чар и амбиций, победами - если таковые были - и поражениями - по-моему, жизнь моя только из них и состоит - случались с одной лишь целью - когда-нибудь лечь в основу этих текстов.

Теперь я знаю, ясно вижу, что ничто из того, с чем сталкивалась, мне не удалось рассмотреть в истинном свете, но каким-то немыслимым образом тогда, в прошлом, я не замечала этого. Не замечала, но реагировала!

Не жизнь, а какое-то наваждение, сон.

Поскольку за сюжет этого романа заплачено счастьем, кровью и жизнью близких - именно родные в итоге платят за наши хотелки - излагаю значимые с моей точки зрения эпизоды как можно подробнее. Потому, прежде чем окончательно оставить интернат и его обитателей, опишу еще один случай.

102

В тот же, «ленинградский» учебный год, но уже летом, Гилдред повезла нас на море. Сразу по приезду к нам присоединилась девочка по имени Олеся - дочь ленинградский друзей Гилдред.

Об этом знакомстве и хочу рассказать.

Едва обустроившись в каких-то бараках в частном секторе, мы отправились на пляж – хотелось поскорее увидеть море. Сбросив одежду, все кроме Олеси, побежали к воде.

И первый и второй день Олеся не загорала и не плавала, оставаясь все время в футболке оверсайз с длинным рукавом и таких же брюках. Грубая, бесцеремонная Гилдред обращалась с ней чрезвычайно мягко. Мы решили, что Олесе надо к нам привыкнуть и тоже вели себя деликатно; юность - время чутких.

И вот, третье утро на море. Анапа, песочный пляж, самое начало лета, с утра довольно прохладно; особенно, если не двигаться. Бронтозавр выводила нас рано - мы приходили на пляж первыми из отдыхающих. Только команда спортсменов опережала нас; к нашему появлению на пляже они уже тренировались.

С тех пор, как Гилдред узнала о моем пунктике, она беспокоилась о моей фигуре больше меня самой. Бронтозавр загнала меня сразу в воду, в то время как остальные пошли гулять. Поплавав свои полчаса, я вышла на берег и увидела, как Олеся, сидя на одеяле, жмется от холода.

Подумала, попа, наверно, совсем замерзла: солнце еще низко и песок влажный.

- Девочкам нельзя сидеть на холодном, - я начала обтираться.

- Я стесняюсь, - вдруг тихо произнесла Олеся.

«И что?»

- Я стесняюсь раздеваться, - повторила Олеся так же тихо, но давая понять, что ждет от меня реакции.

103

Эти слова заставили меня тут же пожалеть, что вторглась с замечанием. У адыгов есть поговорка: къыкIэрыщIэ сызыхуимытыж си бзэгум, синонимичный перевод «язык мой враг мой» ... Реально, что дальше? Я ведь не спрашивала, почему она не раздевается, а только сказала, что, сидя на холодном песке можно простудиться. Лебедеву бы сюда. Но ее не было; по состоянию здоровья она не поехала с нами.

Ни тогда, ни потом я не умела вести ни светских, ни задушевных бесед; если не было оперативной необходимости, конечно. Когда кто-то озвучивал проблему, я начинала думать, что могу сделать, чтобы ее решить; или просто выключала мозг, если задача казалась не по силам.

С другой стороны, Олеся говорила о том, что мне знакомо: моя младшая, Марина, с малолетства стеснительна. Мы жили в однокомнатной, она дожидалась, пока выключат свет и только потом начинала переодеваться ко сну. Меня такое ее поведение удивляло: чего и кого стесняться? Все свои - бабушка, мама и я! Но, что поделаешь, с чужим мнением хоть иногда, но считаться надо; приходилось, подстраиваясь под Марину, выключать свет.

Олеся напомнила сестру. Я присела рядом на одеяло, не зная, что говорить и, тем более, не зная, что делать. Выключить солнце? Но где выключатель? Глядя на девочку пустыми глазами, я молчала.

И тогда Олеся подняла футболку и чуть приспустила широкие брюки из легкой материи; они держались на тонкой резинке…

Эхх, Олеся…

104

Она отдохнула с нами на море две недели и уехала; я больше никогда с ней не встречалась, но то, что она показала...

- Раздевайся.

Олеся послушно встала; через минуту футболка и брюки плавно соскользнули к ее ногам, представив персонаж из фильма ужасов - две трети тоненькой, стройной, прекрасной русской девочки, с грустными голубыми глазами на нежном личике.

Олеся оказалась безупречно пропорциональной и изящной - настоящая красавица. Юная версия той девушки с Невского.

Вот только правая сторона ее тела, начиная от подмышки и до самой пятки, была словно изъедена собаками. Плоть порвана, выдрана клочьями по всему боку: грудь, впадина в месте, где должны заканчиваться ребра; мышцы бедра, икры, ничего этого не было до самой кости. Розово-бурые, местами белые рубцы по всей правой стороне тела; шрамы на плече, там тоже вместо мышц зияли ямы. На этом контрасте здоровая часть тела казалась особенно красивой, привлекательной; нежную кожу хотелось потрогать…

- Пошли, погуляем по берегу, - предложила я.

105

Мы ходили довольно долго. Олеся рассказала, что ездила с мамой и на Красное, и на Средиземное моря. Оказалось, она много путешествует и по городам Советского Союза. Она рассказала, как справляется с непохожестью на других, о физической боли…

Слушая ее, я думала о деньгах и маме: в нашей семье работала только мама; ей так тяжело, она ведь совсем молодая. Самое страшное слово для меня было «штраф»; самый большой страх – нанести маме финансовый урон. Эта поездка на море, которую Гилдред заставила ее оплатить; то Ленинград, то теперь Анапа…

- Наверно, вы очень богаты?

- Не знаю, нет, наверно.

Когда после утренней прогулки мы собрались перекусить, одноклассники тоже увидели Олесю в купальнике.

Мы завтракали прямо на пляже, не позже восьми утра. Для каждого с вечера заготавливались толстые бутерброды с колбасой, свежие овощи и чай в термосе. Обычно заготовки делали Бронтозавр и кто-нибудь из девочек.

Все расселись на одеяла и достали съестное. Олеся рассказала, что несколько лет назад попала под машину. Это случилось, когда они с бабушкой переходили дорогу: бабушка погибла на месте, а девочка выжила. Олеся перенесла много операций. Мы узнали, что она живет с дедушкой и мамой, играет на фортепиано и, как упомянула, много путешествует.

Сказать по правде, в то утро никто из нас не ел…

106

Как бы мне хотелось показать людям, как выглядит человек, который стал объектом сплетен, интриг и других видов недружественного внимания. Его тонкое тело становится похожим на тело Олеси. Человек теряет силы, слабеет, все время хочет спать, пропадает желание жить. Такой человек может запросто заболеть и умереть. Не могу сейчас процитировать дословно, - я в больнице, далеко от дома, - но в священных текстах сплетников сравнивают с каннибалами, людоедами. Так что лучше не злословить, чтобы не уподобиться тому, кто ест мясо своего покойного брата.

107

После возвращения с моря я вновь озаботилась своей фигурой и устроила себе постель на полу. Теперь бы выучить асаны, подумала я. Через несколько дней бабушка Уля, не знавшая русского языка и грамоты, не имевшая понятия ни о науках, ни о йогах, принесла мне журнал «Наука и жизнь» с солидной статьей о хатха-йоге.

Видя в йоге средство к сохранению груди и остальных частей тела в комфортных для меня параметрах, я посвятила занятиям все дни до возвращения в интернат.

Почти сразу обнаружилось, что асаны - не гимнастика, но разновидность духовной практики…

108

В подтверждение, что йога, даже на уровне хатха – духовная практика, спустя какое-то время я начала видеть отшельников, живущих высоко в горах, в условиях, которые горожане - и даже сельчане, вроде терпеливых туркужинцев - не могут себе представить: в каменных и глинобитных кельях, без тепла, света и удобств.

Я присутствовала в тех кельях глазастой смуглянкой с бинди21, оказавшемся почему-то не на лбу, а на шее. Полагаю теперь, меня видели тоже – мы ведь смотрели друг на друга.

Понимала и разделяла с отшельниками мотивы их аскезы; стремление служить Богу каждым мигом своего времени, каждым вздохом, с чувством глубокой преданности и любви, были для меня естественны. Мне так же оказалась близка и понятна идея самобичевания - я видела истоки и причины этой практики и могла рационально объяснить их… тогда, но не сейчас; сейчас любые доводы в пользу самоистязания, как пути к самосовершенствованию, ушли – с меня, с нас, хватит.

109

Видения воспринимались автоматически, я не задавала себе вопрос, видят ли другие, окружающие; если видят, что именно? Думала, видятвсе.

В тот период мне казалось, что видения никак не влияют на мою повседневную жизнь, протекавшую вполне спокойно и походившую на будни любой девочки.

Но временами случались затмения; моя внутренняя жизнь усложнялась, переходя в спор и конфликт. Я говорила себе: «Буду делать, что хочу! Не собираюсь так жить, это не имеет смысла…» Как не собираюсь жить? Что не имеет смысла? Вопросы, ответы на которые я так уверенно давала, не поднимались до уровня восприятия.

В периоды смятения и внутреннего бунта я отказывалась от еды, от общения с семьей, мне хотелось покончить скорее с несвободой, которую ясно ощущала. Еще мне хотелось бежать, я знала - моей семье, нам, грозит опасность.

Угроза шла не от войны и стихий, но от людей. Да, если бы мы все вместе уехали подальше, например, в тайгу, думала я. Чтобы ни одного человека на километры вокруг. Тогда родные оказались бы в безопасности…

В связи с этими ощущениями, какое-то время, думала о профессии геолога.

110

На мои заскоки (они начали случаться уже после возвращения из интерната) мама реагировала стоически, молча снося трехдневные и недельные голодовки, которые я вдруг объявляла.

Ее сдержанность объяснялась, скорее, растерянностью, незнанием как себя вести со мной. Когда сестра рассказала, что мамы в мое отсутствие плачут, не из сочувствия, но из чувства долга перед ними, я сказала, что вовсе не голодаю, а вот, съела только что пирожок; не упоминая, в то же время, что сутки, двое, трое не пила ни капли воды.

Действительно, голодовки не были ни сухими, ни полными; я съедала где-нибудь в городе пирожок или булочку, просто так, «чтобы утешить мам», хорошо зная, что не нуждаюсь в них, потому что чувствовала наполненность энергией, как сейчас принято говорить, и не испытывала ни голода, ни жажды. Ощущение это, вместе с отсутствием желания общаться с кем бы то ни было, сопровождал вопрос: «Разве такое возможно – вовсе не есть, не пить и жить?..»

Это было знание, присутствовавшее во мне в такие дни...

111

Единственным человеком, кто мог со мной говорить, даже во времена затмений, оставалась сестра. Подспудно я знала, она из тех самых, одáренных. Опыты, что она переживала без малейшей практики - оставление тела, вúдение, бесстрашие на грани безумия, и полная независимость от установок и ограничений социума - подтверждали это.

Если я создавала фигуру, придерживаясь определенного образа жизни, то Марина творила себя одной только мыслью.

Отметая любую информацию, выходившую за рамки земного, она вела себя так, словно уже прошла путь, на который я только становилась…

Иногда мне казалось, что внутреннего замка снаружи нет и я не найду его никогда, и это Марина - тот внутренний зáмок с замкáми; замок, просивший меня об освобождении. Не знаю, возможно ли такое, не знаю, понятно ли выражаюсь, но никто кроме Марины не посмел бы держать мое сердце в плену; я никому не позволила бы этого, кроме нее…

112

Я продолжала практиковать асаны, но войти в ритм не удавалось; одолевали лень и понимание, что дух мой пребывает в заурядном теле, не способном ни на какие подвиги. Что говорить, мне не хватало сил просто прямо стоять. Потому предпочитала упражняться сидя или лежа, а поза трупа, шавасана, казалась самой комфортной.

И что особенно напрягало, я продолжала терять сознание. Это при том, что йога «обещала» решить любые проблемы со здоровьем.

Еще до занятий йогой я пыталась отследить при каких обстоятельствах теряю сознание и обнаружила, что падаю в обморок, в том числе, когда на меня смотрят мужчины.

Мои реакции на внимание мужчин удивляли и пугали. В некоторых случаях я не теряла сознание, но спотыкалась и падала перед ними на колени. Я стояла на коленях перед одним, двумя и даже толпой мужчин. Часто тупо не могла открыть рот, разжать челюсти и ответить на простой вопрос. В итоге я отворачивалась и молчала, пока мужчина от меня не отходил…

113

В тот день мамина подруга, Зоя, на сутки, дала нам с сестрой роман Войнич «Овод». Я читала первой, потому читала постоянно, даже стоя в набитом автобусе; советские автобусы набивались как консервная банка рыбой.

Остановившийся на остановке автобус качнуло; пассажиры, синхронно, тоже колыхнулись, я повернула голову, наши взгляды встретились. Он возвышался надо мной - красивый и неприятный одновременно.

Это было как в аниме. Парень смотрел на меня в упор, из его глаз непрерывным потоком исходили два грязно-серых луча. Удивившись: «Что уставился?» я увидела, что из моих глаз тоже пошли лучи. Лучи встретились, и я, словно отсекла, рассекла неприятный, казалось, недружественный поток, после чего сразу закружилась голова. Зная, что произойдет дальше, я двинулась к выходу, но поздно - мир расплылся и исчез…

- Твой муж в Туркужине, среди твоих братьев, он единственный кто тебе подходит, - отчетливо услышала я на этот раз и вспомнила, что почти из каждого обморока выплываю с тоской о селении…

114

После гибели Жануси мои чувства к Апсо переменились. Всегда помнила о них и рвалась туда. Съезжу, отдохну, думала я и, на день-другой выбиралась к родным. «Только бы не пришел Муса; только бы не узнал, что я приехала».

Муса - кузен и сосед - то запрещал смотреть на парней, унижая словами, на которые не имел ни малейшего права, и в которых я не нуждалась по причине собственной сдержанности; то напротив, сам пытался с кем-то познакомить.

Я уже ушила, приталила по моде того времени все его рубашки, но каждый раз он находил повод для общения, при этом, так и не решаясь представить своего протеже, на существование которого постоянно намекал во время примерок, заглядывая мне в глаза через зеркало, отражавшее его шикарную атлетическую фигуру с широченными плечами.

Брату не доставало сил переступить через мое категоричное нежелание знакомиться с его приятелем. Кто бы он ни был - я знала - он мне не нужен. Я говорила «нет» всем своим существом, и Муса не знал, как подступиться. Это «нет» я говорила и своему ангелу.

115

«Неужели мой единственный мужчина – тот идиот, с которым Муса пытается меня познакомить? Неужели из-за него я приезжаю в Туркужин? Этого не может быть. Тот человек мне не нужен».

Муса со своим приятелем так активно ковырялись в моем внутреннем мире, что мешали, затмевали то, что действительнобыло для меня важно. В итоге, зная, что он среди моих братьев, я не могла его отыскать. Кроме шума, создаваемого Мусой, мне мешало еще кое-что.

- Я не смогу жить в селе. Ты же знаешь, что я не лгу, не лукавлю, я не смогу физически, - говорила я Тени. - Если единственный мужчина на планете, предназначенный мне в супруги, живет здесь, разве не может он уехать, переехать в город? И где он? Кто он? Почему до сих пор не нашел меня? Вот, я же приехала, я здесь. Мне уже тринадцать. Ты же видишь, что происходит с моим телом - оно ржавеет, каменеет. Еще год-другой и будет поздно…

Еще год-другой я ездила в Туркужин.

Когда моя Тень замолчала, а желание поехать в село ушло, я спросила:

- Почему мне больше не хочется в Туркужин?

- Он уехал, его там больше нет.

116