Лера неловко кивает. Это подобострастное отношение к бабушке. Нет, она ее любит, конечно, но такое никогда не понимала. И вряд ли поймет. Это раньше к большухе и за советом, и за лекарством, и за благословением заходили. Сейчас Лера уверена, все иначе. Поэтому, когда Михалыч ей напоследок чуть ли не кланяется… О, как она на него злится. Цедит сквозь зубы «вам пора», а сама готова хватать зонт-трость, висящий рядом с входной дверью. А что, вряд ли он обвинит внучку большухи в побоях, да?
Сдержаться получается только потому, что через секунды она входную дверь за Михалычем закрывает. Игнорируя очередные предложения помощи. Закрывает и выдыхает. Благодатная тишина квартиры обнимает, расслабляет, как горячая ванна, в которую погружаешься, околев.
Пара смазанных пасов пальцами, ленивых, усталых и лужа с пола испаряется. Решив, что и работать сегодня она не сможет, но и вряд ли заснет, Лера идет прямиком на кухню.
«Бутерброд все исправит», – говорит сама себе. А к столу плывет нарезанный хлеб, ломтики сыра и колбасы. Собираются в аккуратную стопочку на блюдце, хоть сейчас в микроволновку ставь. Надо только… Лера достает кетчуп и брызгает на сыр несколько капель.
В комнате тут же темнеет. Ведьме приходится схватиться за столешницу, чтобы не упасть. Она уговаривает себя дышать. Она уговаривает себя сесть на пол и просто дышать. Глубокий вдох носом, выдох ртом. Раз-два-три. Убеждает: цвет совсем не тот, вообще непохож. А перед глазами все равно искореженное яростью лицо сфинкса и на черном металле впалых скул поблескивает красное, густое на морозе.
Звонок в дверь не вызывает облегчения. Назойливый звук заставляет подняться и пойти открывать. Хоть он и значит, что придется с кем-то разговаривать, а Лера не хочет. Мелькает мысль, что можно прикинуться. Можно не открывать, сделать вид, что не услышала, что спала.
Но беспокойство о бабушке, что это оглушительное дребезжание звонка ее разбудит, действительно заставляет Леру подняться.
Глянув в глазок, она бессильно материться и все-таки открывает дверь, тут же впуская Костю в квартиру. Еще не хватало, чтоб особо любопытствующие и вечно мучающиеся от бессонницы соседки решили, что она к себе мужиков водит, пока бабуля спит. Да и ладно б мужиков, но Костя…
– Вешалка, тапки. – Ткнув пальцем, Лера терпеливо ждет. Понимает, что просто так бывший однокурсник не завалился бы в три часа ночи к чухонской большухе.
***
Костя осматривается. Он помнит эту квартиру другой: теплой, уютной. Сейчас же. Нет, в ней не холодно. Можно сказать теплее, чем у него дома, но само ощущение: холодное и серое. Он помнит на этих стенах обои с цветами и жар-птицами, но Лера, кажется, сделала ремонт и теперь в коридоре белый свет бьет по глазам, ослепляет. Как и белые обои со строгим серым геометрическим рисунком, делает больно на физическом уровне. «Превращаюсь в одного из этих “раньше было лучше”», – думает Костя в ужасе и отпинывает эти мысли куда подальше. Нормальные обои, что он выдумывает.
– Чай или что покрепче?
– Чай. Мне за руль еще. Хочется сегодня домой попасть.
– Не смею задерживать, – фыркает Лера. Костя дожидается, пока она пойдет на кухню. Резко выдохнув, будто набравшись смелости, он шагает за бывшей однокурсницей. И успевает застать, как Лера подогревает воду в чайнике одним щелчком пальцев. Кидает в большие кружки тканевые мешочки, наполненные травами, и заливает их кипятком. По кухне разносится глубокий аромат ромашки и еще чего-то.
– А с ромашкой что? – Костя с любопытством смотрит на жидкость, как та медленно приобретает цвет.
– Не боись, не отравлю, – хмыкает Лера и первая отпивает из кружки. – Эхинацея. – И тут же продолжает: – Ну что там по протоколу обычно у бывших одногруппников спрашивают: как ты? Жена, дети?
Но Костя игнорирует такое бытовое любопытство. Или попытку отвлечь. Зависит от того, что у Леры на уме. За ее спиной дзинькает микроволновка, и она достает пышущий жаром бутерброд. Костя не может не поддеть:
– В лапотника превращаешься?
– Так вкуснее, – жмет плечами ведьма и, наконец, садится за стол. И тут же совершенно серьезно: – Нам нужно готовиться, да?
И Косте бы ее успокоить, сказать, что никто их не тронет. Не придет с обысками и не будет обвинять, только допросят. Но Костя сомневается, что у него получится сказать это достаточно уверенно.
Достаточно, чтобы поверить самому. Про Леру с ее интуицией вообще говорить нечего. Проще промолчать.
– Прямо сейчас меня интересует только одно: что пошло не по плану и почему оно, собственно, так сложилось. И не меня одного. – Лера понимающе кивает и продолжает задумчиво жевать бутерброд.
«Задумалась? Боится говорить в открытую?, – мелькает в голове. – Думает, что за их квартирой следят? Или точно знает, что следят?» – хоровод мыслей в момент закручивается параноидальной спиралью, на конце которой только один вопрос: «А если ты об этом подумал, значит, тоже опасаешься? Так, может, есть чего?».
Костя тоже задумчиво молчит. Он иногда думает, что какой-то неправильный, слишком зацикливается. Особенно на ошибках, но ничего с этим поделать не может. И крутит в мыслях каждую деталь вечера, пока не поймет, что не так, ведь у него все и всегда отлично спланировано. И не заснет, скорее всего, пока не… Зато он точно сможет обезопасить Леру, если к ним завалятся с обыском.
– Артефакты все-таки придется изъять.
Лера откидывает в раковину чайную ложку, которой размешивала мед в чае. Стальная ложка, да об стальную раковину. В полной тишине. Костя уверен, именно так звучит ее раздражение.
– А это и не артефакты. Это дары, – она все-таки находит, что ответить. – Даже не так. Можно сказать, обереги.
– Это казуистика, – парирует Костя и дует на все еще горячий чай. – Мы оба знаем, что обереги не так работают.
Лера фыркает, то ли делает вид, то ли ей на самом деле все равно: даром больше, даром меньше. Костя уверен, если начала, то сколько бы он вещиц ни изъял, она новых наделает и никакой закон не помеха. Ведьма со стуком ставит кружку на стол, стремительно выходит. Не проходит и минуты, как на стол из сумки высыпаются камушки, блокнот, шарики – какие-то наполненные магией, какие-то нет.
– А якоря где? – Костя будто сканирует предметы. Забирает только несколько заряженных шаров, пустые оставляет.
Лера хмурится, осматривает содержимое сумки. Качает головой:
– Кажись, где-то на набережной остались.
– Ты ж понимаешь, что там все прочешут.
– Это все? – дает понять, что разговор окончен.
– Вроде да, – кивает Костя и снова берет кружку, снова дует, но только собирается отпить душистый напиток, как слышит:
– Значит, тебе пора, – отрезает Лера и встает. И не садится, ждет, пока он встанет. Провожает до прихожей.
– Лер…
Она молчит, поэтому Костя послушно влезает в насквозь мокрую одежду и едва ли сухие сапоги. С мыслью, что лучше в парадной все высушить. И разве что кивает на прощание. Хлопок старой двери звучит однозначно и без сожалений. Как бы давая понять, что хозяйка еще вечность ни с кем из администрации дело иметь не намерена.
Глава 2
– А газеты на стены, зачем клеят, по-твоему?
– Так обои крепче держатся, сцепка со стеной. Все такое.
Лера и Костя жмутся друг к другу под хлипким зонтом. Штормовой ветер, а тоненькие спицы не гнутся, не выворачиваются. Магия.
– А вот и нет. Так, стены укрепляют, – Лера замечает подозрительный взгляд друга. – Ну что ты на меня так смотришь? На страницах история отпечатана. История народа – это особая энергия. И вот ею оклеивают стены, чтобы семья крепче была…
– Но есть же те, кто это делают, и газеты не срабатывают.
– Потому что это только часть ритуала, – жмет плечами Лера и подталкивает друга в арку двора-колодца.
«Этот двор еще Достоевского помнит!» – мелькает в голове Кости. Ветер пробирается за ворот пальто, холодный сентябрьский дождь попадает на разгоряченную быстрой ходьбой кожу. Костя ежится. Сейчас бы дома сидеть, в «Ведьмака» играть, а падающие желтые листья видеть только в окно. Но нет. Костя, лучший студент на потоке, о современной магии знает все, а здесь такой шанс. В учебниках о потомственной магии написано мало, информация сухая, без подробностей. Все, что нашел про празднование осеннего равноденствия, прочитал за несколько часов: накрывают праздничный стол, готовят из овощей и фруктов, украшают ветками и цветами, благодарят природу за урожай. Ну да, так он и поверил, что все исключительно просто.
Пиликанье домофона отвлекает Костю.
– Это я, – Лера собирает зонт и забегает в парадную. Костя следом.
– Знаешь, когда я еще только собирался переезжать, мне казалось, что называть подъезд парадной – это просто снобство, – оглядывая огромные, украшенные витражами окна, Костя замер на месте.
– Ты, наверное, и про шаверму так думал, – Лера кивает в сторону лестницы.
– Всем на Кавказе известно, что шау… – договорить не получается. Подруга закрывает ладонью рот.
– Нас ждут, давай быстрее, – и Лера бежит вверх, только успевай за ней.
Дверь в квартиру открыта. Из коридора пахнет запеченной тыквой и корицей. И почему-то…
– Чеснок? Только не говори, что от вампиров, – хмыкает Костя, снимая пальто. Даже первокурсники знают, что в северных широтах обитают исключительно энергетические вампиры, а от них чеснок не помогает.
– О, ты удивишься, – таинственно улыбается Лера, оставляя на пороге насквозь мокрые кеды. И тянет за руку.
Коридор такой длинный и темный, кажется, это портал в другой мир. Так и есть, понимает Костя, когда оказывается на освещенной желтым светом кухне. Прямо по центру длинный стол, за которым десяток женщин разных возрастов чистят, режут, перемешивают. Колдуют, в общем.
– Моя особенная девочка, – бабушка во главе стола тянет руки и обнимает внучку. – Вы вовремя. Скоро мы со столом разберемся и начнем.
– Если помощь нужна… – Все оборачиваются на Костю. Главное – вовремя понять, что ты один в женском коллективе, так сказать.
– Да мы уже все, – улыбается бабушка. – Покажи хлопцу, где у нас руки помыть можно, – это Лере.
Лера хватает дольку яблока, прямо из-под бабушкиного ножа, не обращая внимания на ее упреки, хохочет и убегает. Опять Косте ее догонять.
– А это? – квартира пропитана магией, Костя чувствует. Наверняка все стены газетами правильно обклеены.
– Баба Нюра. Моя бабушка. – Свет в ванной получается включить только раза с третьего. Лера щелкает пальцами, бормочет что-то под нос, и тогда электричество добирается до лампы.
– Она – Верховная?
– Это в «Американской истории ужасов» может быть верховная, а она – Большуха.
– Аутентично, – хмыкает Костя, намыливая руки.
– Ты же в курсе, что неправильно используешь это слово?
– Питерский снобизм, – глубокий выдох.
***
– Ну, пожалуй, начнем, – баба Нюра улыбается всем в кухне.
Нарядные и замершие, словно статуи, женщины будто только этой улыбки и ждут, все начинают двигаться, даже Лера. У нее в руках появляется корзина с помидорами, у старушки напротив целая простыня тонкого лаваша. Костя замечает литр кефира из соседней Пятерочки. На столе появляются соленые огурцы, кочан капусты и целый противень ароматного – в специях – мяса.
– Это точно ритуал? – с сомнением спрашивает Костя.
– Смотри и удивляйся, – хитро щурится Лера, и друг понимает: она специально не вдается в подробности, чтобы потом подшучивать над его вытянувшимся лицом. Костя фыркает и обещает себе сдержаться, что бы здесь ни произошло.
– Это случилось давным-давно, – голос бабы Нюры как будто становится крепче, громче. – Каждый год люди праздновали сбор урожая и знали: солнце теперь низко, Укко-старик и не может греть смертных как летом. В день новолетия провожали его за тридевять земель. А каждую весну ждали его возвращения молодым и сильным. Переродившемся. Но в тот год что-то пошло не так, и люди не дождались весны…
Косте сложно следить за всем происходящим, но он пытается: помидоры нарезаются тонкими кружочками, как и огурцы. Капуста на глазах превращается в хрустящую соломку. Но главное колдовство происходит с кефиром: в плошку летят специи, мелко нарезанные чеснок и зелень.
– И пошла тогда Прародительница за тридевять земель искать Укко. Мешали ей мороз и вьюга, но Прародительница была умна не по годам: оделась тепло и припасов с собой взяла в достатке. Звери помогли ей найти дорогу, деревья укрыли от вьюги, птицы подсказали, как правильно завести разговор со стариком. И вот дошла Прародительница, и видит, лежит Укко, бел как снег и пошевелиться не может. Покинули деда силы. Бросилась к нему Прародительница и давай согревать, ноги-руки растирать, причитать и уговаривать, чтоб вернулся он к людям. А Укко ей на это: дуреха, есть, что в рот закинуть? Маковая росинка подойдет. Но не было у Прародительницы маковой росинки. Она заглянула в суму, нашла недоеденный огурец, маленькую помидорку, чуть обветренный кусок мяса.
– Только не говори, что и лаваш… – бурчит под нос Костя, а у самого брови на лоб ползут. На разложенный лаваш целыми горстями укладывают овощи с мясом, все это добротно поливают соусом и начинают лаваш закатывать.
– Это же шау… – резкая боль в колене не дает договорить.
– Еще раз услышу, как ты пытаешься шаверму неправильно назвать – выгоню, – Лера возмущенно смотрит на друга.
– Да что не так-то? – шипит Костя
– В ритуале каждое слово важно!
– Знаю, не первак!
– Из-за твоего вот этого, как на Кавказе называют, ритуал не сработает. Все усилия зря, и нам всем потом мучиться. Тебе это надо?
– Н-нет?
– Никому не надо. Слушай лучше.
– Попробовал Укко кушанье, что для него Прародительница приготовила, и моментально силой наполнился, помолодел. Соус по локтям тек и там, где на землю капли упали, весной появились подснежники. И вернулось тепло в наши земли. И настолько был поражен бог, что подарил Прародительнице силу магическую. И сказал, что у всех потомков эта сила будет, пока они ритуалы соблюдать не бросят. Так и повелось: каждый год мы собираем Укко самую вкусную шаверму, и он возвращается могучий и приносит с собой весну, – улыбается баба Нюра и как в ладони хлопнет, а хлопок этот оглушительный, как раскат грома прямо на кухне. Свет в комнате будто кто-то выключает. Аромат яблок, корицы, тыквы перекрывает запах чеснока и жареного мяса, хоть и кажется, что это невозможно. Когда на кухне светлеет, Костя понимает почему: гигантской шавермы, собранной трудолюбивыми родственницами Леры нет. И никто не испуган. Женщины улыбаются и поздравляют друг друга, прям как с Новым годом.
– А теперь давайте праздновать, – снова баба Нюра хлопает в ладоши и в одно мгновенье на столе появляются пироги и пирожки, напитки в кувшинах и цветы в вазах. – Надеюсь, понравится Укко угощение.
***
Костя не может усидеть на месте, то и дело теребит скатерть.
– Ну, спрашивай давай, – снисходительно смеется Лера, а сама тянет себе в тарелку кусок тыквенного пирога.
– Шаверма? Серьезно? – Костя есть не может от перевозбуждения. Ему бы прямо сейчас бежать да записывать все услышанное, пока помнит.
– Ну ты же сам все видел, – жмет плечами подруга и набивает рот.
– Получается, что на осеннее равноденствие вы кормите древнего языческого бога шавухой?
Лера чуть не давится от смеха и только отдышавшись кивает.
Атмосфера Нового года захватывает. Все шумно обсуждают прошедший год, играет музыка, только фейерверков за окном не хватает.
– А на весеннее? – продолжает свой допрос Костя.
– А что в Питере весной едят? – Лере слишком весело, чтобы отказать себе в удовольствии. Пусть друг отгадает. Она берет тарелку и относит ее к раковине. Там же и останавливается.
– Не-е-ет, – Косте, конечно, приходится идти следом.
– Сам догадаешься? – Лера оборачивается на бабушкин окрик. Кричит ей в ответ: «Да он сам пристал!» – и снова поворачивается к Косте.
– Не говори, что корюшку.
– Ладно, молчу, – кивает Лера и идет из кухни в коридор.
