Стук в дверь бескомпромиссный, будто заявляет: дверь остается на месте только чудом, замок просит пощады. Лера хмурится: «Зачем стучать, если есть звонок?», поскорее встает. Атласный халат холодит голую кожу, отчего ее передергивает. «А может быть, от предчувствия», – уже потом думает она, когда открывает дверь, а человек в костюме тычет в лицо бумагой с печатью и какой-то корочкой с фотографией.
– Юрова Валерия Дмитриевна, правильно понимаю? Шахов. Подполковник Третьего отдела.
Лера мысленно чертыхается, вот что толку иметь обостренную интуицию, если все равно тебя из раза в раз застают врасплох.
– И вы здесь чтобы?.. – голос дрожит, и Лера надеется, что этого не слышно.
– Обыск, вот разрешение. А бабушка ваша…
– Она не может встать. Перелом шейки бедра. Не трогайте ее, пожалуйста, я… я покажу справки, рентген, выписки. Все, что надо.
– Надо, надо…
Высокий, узкий, толком не приложив усилий, он сдвигает Леру в сторону с прохода, пока та изучает испечатанную бумажку. В дверном проеме тут же появляются не мужчины, а шкафы. Прямоугольные, будто та книжная стенка, что стоит в кабинете. Упрятанные в бронежилеты, щитки и шлемы они расползаются по квартире, словно клопы. Кто на кухне шурует по полкам, кто идет к ней в спальню, ну а кто-то сразу в кабинет.
В бумажках Лере бросается слово «изъятие».
– А в чем… – слова собираются в осмысленные вопросы так сложно. Все норовят сбиться в узлы и колтуны. – Что случилось?
– А вы что? Не хотите вызвать адвоката?
– А меня в чем-то обвиняют?
– На самом деле очень даже. Что вы с Юровой Анной Васильевной, 1925 года рождения, находясь в сговоре, обучаете детей без разрешения на работу и лицензий. Практики, говорят, тоже нелегальные. Создаете самодельные магические артефакты, которые потом применяете на людях в различных экстренных ситуациях.
Из кабинета выглядывает один из клопов и подзывает подполковника. Лера идет следом, только на полпути спохватившись, а можно ли. В руках у клопа коробочка с амулетами «на удачу». Те безделушки, что ведьмы через знакомых продают в интернете.
– В этом магии нет, – качает головой Лера, – можете проверить.
– О, не сомневайтесь, обязательно, – кивает Шахов Лере и тут же отдает приказ описать содержимое: – Отправь на экспертизу.
Ведьме остается только зубами скрежетать. Это целый день работы креветочкой в кресле. А она и так отстает от графика из-за своих экспериментов с дарами. Злится и злость в голос выпускает.
– О, удачи, их там штук пятьдесят и все нет-нет, а разные. Описывайте повнимательнее, а то вдруг настоящую магию пропустите.
Клоп словно мстит ей и тыкает пальцем-колбаской в ящик:
– А здесь что?
– Кристаллы, камешки, бусины. В этом тоже нет магии, – устало выдыхает Лера.
– И это тоже на экспертизу, – кивает подполковник, и вмиг Лера понимает: они мстят. Мстят за то, что никак не могут ее подловить. Собрались ее обчистить. Всем давно известно, что если из квартиры ведьмы что-то взяли для экспертизы, то все, с вещами можно попрощаться. А ей не хочется, чтобы полквартиры сейчас под опись вынесли, поэтому прикусывает язык и замолкает. Только на прямые вопросы отвечает.
– Лерочка! – треснутый бабушкин голос пугает даже подполковника. Представил, наверное, те заголовки, что могут появиться во всех пабликах, если кто-то из его подчиненных насмерть испугает старушку.
– Пойдите, успокойте Анну Васильевну, Валерия. И документы ее больничные заодно принесите.
Она семенит по коридору, запахивая халат под горлом, чтоб ни кусочка обнаженной кожи не было видно. У двери в бабушкину комнату стоит покрасневший как светофор клоп и мнется, не зная, куда себя деть. Задание явно заключалось в обыске комнаты большухи.
– Нашли утку с сюрпризом? Или смутили голые коленки старушки? – ее настолько трясет, что она сама не замечает, как ехидничает. Лера залетает в комнату и тут же подсаживается к бабушке на кровать. Та лежит неподвижно, словно статуя, и ровно дышит, можно сказать, величественно. Разве что слеза, стекающая из уголка глаза, выдает ее с потрохами. Испугалась. Испугалась, что не может за себя постоять. Врачи над этим неделю голову ломают, куда магия большухи делась, ту будто выкачали разом, и бабушка едва восстанавливается, очень медленно, по капле.
Лера ложится на нее, обнимает, но вес на локтях держит, чтобы не придавить.
– У них ничего нет, вот и бесятся. Мастерскую вынесут и уйдут. Корвалол, капель тридцать накапай, – кивает бабушка. – Ты только им не перечь, пусть, что хотят, забирают. Главное, чтоб у тебя проблем не было.
– Так точно, бульбуль, – Лера улыбается ободряюще через силу, а сама трясущимися руками сначала капли в маленький стаканчик набирает, потом воду из кувшина. И едва ли успокаивается, когда перебирает папку с документами, чтобы только самое необходимое показать. Папка на весу тяжелая, чуть не падает. У Леры перед глазами картинка, как все бумажки по полу разлетаются, и она плюет, решает отнести Шахову всю папку, пусть почитает.
Со стопкой справок, рентгенов и анализов под мышкой ведьма выходит из спальни, порог которой все также обивает тот краснющий от смущения клоп.
– Ну что, сильный здоровяк напугал старушку? Гордишься? Доволен? – Лера знает, что ей бы помолчать, как бабушка сказала, ведь она ни черта несмелая.
– У меня приказ, обыскать комнату чухонской ведьмы. Главной ведьмы чухонцев, – зачем-то уточняет.
– И что ты собираешься найти в комнате старой женщины? Схему, как собрать бомбу? План захвата заложников? – ее несет, и она распахивает дверцы шкафа, петли скрипят от натуги. На вешалках едва колыхаются ритуальные одежды, вышитые, с геометрическими узорами, да несколько костюмов на особые случаи, которых давно не происходило.
– Валерия Дмитриевна, прекратите истерику. Пока я вас за нападение на представителя власти не арестовал.
– За какое такое нападение? Я до вас не дотронулась.
– Психологическое.
Она не сдерживает смешок.
– Лерка! – строго окрикивает бабушка. – Покажи молодому человеку все ритуальное. Мы ничего не скрываем.
Бабушка права, сейчас они не в том положении, чтоб характер показывать. Но и терпеть такое отношение к себе невозможно. Где это видано, чтобы просто так с обыском… злится Лера, показывая бубен, колотушку, перья всякие.
Клоп остается равнодушным к вещам пропахшим дымом костров, так давно, что сколько ни стирай, сколько ни вымораживай, из этого дыма ткань отчасти состоит, на нем и держится. Лера, сколько себя помнит, ни разу бабушка новые не шила, да и эти толком не подшивала. Настолько крепкие.
– Здесь закончили, – кивает клоп и выходит из комнаты.
– Скоро это закончится, – кидает Лера бабушке в надежде успокоить, но сама как будто в это не верит и торопится с документами в кабинет.
«Скоро это все закончится», – думает большуха, и она, в отличие от внучки, многим пожертвовала ради этой уверенности. «Не обмани, пожалуйста», – мелькает мысль в засыпающем после стресса мозгу Она не знает, кому адресовать свою молитву. Поэтому просьба остается без имени.
***
– Знаешь, а я ведь раньше думал, что у нее дома рай. – Глянув на Кота, Костя уточняет: – У Леры…
Сам Соболев может неделями не звонить родителям или многочисленным дядям и тетям. Кажется, будто единственный, с кем он привык разговаривать чуть ли не каждый день – это Кот. Тот поднимает свою, без преувеличения, массивную морду от миски с ошметками фарша и смотрит рыжими глазами так пронзительно, будто дает понять: «Я тебя слушаю», и возвращается к еде.
– Думал, как же ей повезло, никаких стремных открытий о себе. Всегда знать, что ты ведьма, с детства осваивать потихонечку, знания, которые мне потом пришлось нагонять за пару месяцев, чтобы не отстать в Академии. А потом…
Вилкой гоняя по тарелке кусок жареной картофелины, Костя так и не доносит его до рта.
***
Костик рассеян. Он выходит из общежития, забыв почистить зубы, и понимает это только у двери в аудиторию, приходится справляться заклинанием и это дергает нервы весь день. Он рассеян в понедельник, вторник и среду. К четвергу он точно знает, что дело в Лере, точнее, в ее отсутствии. Он заваливает лабораторную, так и не получив гирлянду, работающую без электричества и без батареек. Он пропускает пару по магическим тварям, потому что засиживается в библиотеке.
Последние сообщения от Леры были странными. Не потому, что она писала сбивчиво, мимо букв и иногда о смысле слов приходилось догадываться по контексту. Нет, такое с ней случалось частенько. Странным было то, как мало она рассказала. Мол, инициация, буду в лесу, как выйду, напишу. И вот неделя, как от подруги нет новостей. Хотя даже смайлик подошел бы или те дурацкие стикеры, которыми она может по-настоящему общаться, порой целыми сутками не притрагиваясь к буквам.
Костя закапывается в монографии по инициациям и через сутки готов писать по ним если не курсовую, то доклад как минимум. Практически во всех культурах ритуалы инициации проводили в связи с новым этапом взросления. У девушек – первая менструация и ритуал, связанный с изоляцией. Во время которой девицу в первую очередь держат подальше от матери. А старшие женщины племени посвящают в сакральные знания. Кажется, это объясняет, почему Лера не пишет и примерно обрисовывает, что с ней может происходить. Когда Костя понимает это, становится чуть спокойнее. Змеиный клубок за солнечным сплетением засыпает, будто бы готовясь к зимней спячке.
«Да, Лерка наверняка вернется с новыми историями и снова будет дразниться, что знает больше меня», – кивает самому себе Костя, пообещав в выходные зайти к подруге, вдруг та вернется.
***
– И она вернулась, но другой. – Костя встает из-за стола, так и недоев. Выкидывает остатки картошки на сковороду и ставит тарелку в раковину. – Какой-то… Тенью себя. Руки – будто с пираньями без магии сражалась и проиграла. Вернулась какой-то лишенной покоя, в смысле она никогда не была тихой, но тогда… На месте усидеть не могла, все дергалась, елозила, будто ей под одеждой что-то мешало. И потом…
***
Костик не выдерживает и после очередной пары буквально зажимает Леру в угол аудитории.
– Если у тебя обет молчания какой, кивни, – хмуро требует, ультимативно.
– Нет никакого обета, Соболь. А вот от обеда я бы не отказалась, – полуулыбка, которой изгибаются губы, только призрак той Лерки, что Костя знает и от голоса тихого, исчезающего, снова слегка подташнивает. Особенно, когда она, сидя в самом тихом углу кафетерия, все-таки начинает рассказывать.
***
Лерка так ждет эту поездку. Казалось бы, конец октября: дожди такие, что кругом все либо грязь, либо болото, но семейные поездки на Чудское всегда особенные. Даже если приходится из-за круглосуточных ливней дома сидеть. В доме печка дровами трескает и уже уютно, даже если главная комната не прогрелась. В центре стол круглый стоит, за ним никогда много народа не помещалось, поэтому они едят, как бабушка говорит «партиями», сначала дети, потом взрослые. Дом такой старый, что за стенкой слышно, как в соломе мыши шуршат. И подпол много лет не открывали. Настолько давно, что дети шушукаются: там точно кого-то похоронили. Кого-то, кто плохо ел и хулиганил. Лера слушает их и думает, что они большуху явно с кем-то перепутали. От страшных историй их отвлекают старыми игрушками, которые достали с чердака. Деревянные, пугающие ничуть не меньше, чем те истории, которые они только что друг другу рассказывали. Она себя такой взрослой чувствует рядом с маленькими племянниками, что не в силах усидеть подрывается на чердак. Коридор узкий, темный, холодильник в нем тихонечко дребезжит, а сразу за ним и лестница, все равно что стремянка. На чердаке одновременно пахнет влажностью, медом и чесноком, аж нос чешется, а Лера не сдерживается и чешет.
– Мама, нет, – слышит она отцовский голос, строгий, как никогда.
– А ты мне поспорь еще. Тебя спрашивал кто? – слова бабушки резкие, обидные. Лера хмурится и как можно тише пытается пройти к закрытой двери, чтобы лучше слышать, что творится за ней, в небольшой комнатке, обустроенной бабушкой под кабинет. – Ты говоришь про мою дочь! – Если Лера до этого просто прислушивалась, то теперь боится выдохнуть только, чтобы не пропустить ни слова.
– Мы говорим про будущую большуху и без инициации не обойтись, ты знаешь. Или сейчас, или никогда. Я следующую внучку не дождусь.
– Ты говоришь это последние десять лет, – фыркает отец.
– И следующие десять тоже скажу. И ничего. Потерпишь.
– Она еще ребенок.
– Лера, зайди, пожалуйста. – Замереть, не в силах пошевелиться, единственная реакция. Чем себя выдала? Как так? – Лера, я прошу только один раз.
Выдохнуть для храбрости, в фильмах такое видела, и нажать на тугую ручку. Холодный свет в комнате со светло-голубыми стенами ослепляет, заставляет зажмуриться.
– Завтра начнется твоя инициация, – голос бабушки, тот самый, из-за которого приказы выполняются беспрекословно.
– Эм, – ничего умнее Лера придумать не может.
Бабушка смотрит прямо на нее, в отличие от отца, который отводит взгляд. Лера знает эту позу, эти напряженные плечи. Он сдерживается, хотя очень злится. А сдерживается, потому что поделать ничего не может. Против слова большухи не попрешь. «И бабушка хочет, чтобы я…могла так же? Ну, не сразу. Когда-то. Когда придет время».
– Мне нужно будет что-то сделать?
– Тебе надо будет что-то сделать.
Лерку аж передергивает от этого тона. Холодного, строгого, совершенно не похожего на ее бульбуль.
– Скажу завтра, когда будем на месте. Сегодня с семьей пообщайся, завтра некогда будет.
Отец резко выдыхает и вырывается из комнаты, словно из клетки. Доски стонут под его шагами, недовольные, что с ними так грубо.
– Но, буль…
Строгий взгляд блеклых от возраста глаз обрывает ласковое обращение.
– Резиновые сапоги надень, в лес пойдем. Все, иди.
Лера будто не может не послушаться, разворачивается и на автопилоте подходит к двери, пока мысль не мелькает и не делает ее свободнее:
– А это надолго? В Академии важная лабораторная в понедельник.
– За три дня еще никто не справлялся.
Обескураженная Лерка выходит из кабинета и осторожно закрывает дверь. Неизвестность пробирается под кожу муравьями, что бегут строем. Только обычно они бегут за едой, а здесь без цели бродят туда-сюда, только нервируют. Хочется почесать то тут, то там. Но Лера знает, если начнет – не остановится. Поэтому сжимает кулаки и начинает осторожно спускаться, так, чтоб шею не сломать.
***
Путь от проселочной дороги до пропажи и без того едва заметной тропки занимает два часа. Два часа накапливающейся тяжести в руках и ногах. Два часа бегающих по спине муравьишек тревоги.
Сначала они идут по обыкновенной проселочной дороге. Не асфальтовой, просто утрамбованный песок, который вовсю размывает дождем, поэтому лужи напоминают маленькие озера, а по обе стороны кустарники, да низенькие молодые березки. В шесть утра и намека на рассвет нет, и холодно, но Лера изо всех сил отгоняет надежду и уговаривает себя, что теплее вряд ли будет. Разве что, когда они доберутся до «места».
Восходом и не пахнет, поэтому, несмотря на окаменевшие мышцы, ей приходится идти с вытянутой рукой. В пальцах зажат светящийся дар. Лера говорит бабушке, что фонарик в руке удобнее держать, но та только грозит пальцем, а потом и мобильный забирает, отчего тревожные муравьи под кожей устраивают конкурс чечетки.
Все, что прямо сейчас хочет Лера, – только лечь и поесть. Ну и снять натирающие резиновые сапоги не по размеру. Сейчас из-за усталости они кажутся неподъемными. Влажный мох под ногами пружинит и в любой момент может подло подставить, приходится усиленно держать равновесие, что тоже утомило изрядно.
Нет-нет да возникает мысль, а точно ли мне это нужно. Но Лера приподнимает луч света, тот упирается в несгибаемую бабушкину спину, и упрямство берет верх. Раз уж бабушка в свои восемьдесят может взять такой темп и не ныть, то и Лерка сможет. А как иначе.
Последние минут двадцать Лера держится на силе фантазии. Фантазии о том, каким будет лицо Кости, когда она вернется в Академию после инициации. Инициации, которая сделает ее наследницей. Наследницей всего того, что Костю так интересует. Они узнают все, что скрывают за тяжелыми кожаными обложками рукописей. Костя узнает, Лера лучше изучит содержимое сундуков с артефактами. Там наверняка есть что-то очень старое и взрывоопасное. Иначе зачем над ними так трястись.
За этими мыслями Лера не замечает, как небо над ней потихонечку начинает сереть, что только добавляет зловещей атмосферы окружающему их лесу. Сосны высокие, как только порыв ветра появляется, их стволы опасно гнутся, звук напоминает треск чуть влажных дров в печке. Лера могла бы успокоиться только от этого напоминания о доме, но бабушка останавливается, убирая светящийся дар в карман.
– Мы на месте.
Лера открывает рот спросить, а что за место, но тут же закрывает. Хижина, к которой ее привела бабушка, – почти ушла под землю. Мох, покрывающий все вокруг, скрыл и крышу, так что та похожа скорее на холм. «На курган», – с трудом припоминает Лерка странное слово. Им на экскурсии в Старую Ладогу рассказывали, сама экскурсия Лере не очень понравилась, там скорее Костя был в восторге, все маме фотографировал старые стены, восстановленные лестницы и кузницу.
А про это Лера запомнила. Запомнила, что под такими курганами лежат уважаемые вожди и воины, вместе со своими сокровищами, одеждами, оружием. В горле сухо, и она пытается сглотнуть, но не получается, все равно, что листы наждачки друг об друга тереть и ждать, когда же они будут скользить, словно шелк.
Без лишних слов бабушка кивает, мол, следуй за мной. Только приблизившись, Лера замечает небольшую дверь, в которую можно разве что вползти на четвереньках. Дверь, отчасти покрытую мхом, приходится чуть ли не выкапывать из земли, чтобы получилось открыть. Внутри сухо, но на этом, пожалуй, все. Беглый взгляд не замечает ни печки, ни электричества. А судя по всему, ей придется провести здесь некоторое время. Зависит от задания, понимает Лера, и это пугает до замирающего в панике сердца, до комка в горле, который мешает дышать.
Вне зависимости от того, что сейчас скажет бабушка, она не будет готова. Остается только надеяться, что она сообразит, как поступить. «Что бы там ни было – я справлюсь», – решает Лера, ведь бабушка каждому, кто готов слушать говорит, что Лера особенная, талантливая, такой большухи у чухонцев еще не было. Бабушка ее любит, не желает зла.
Оттого, наверное, сказанное в следующую секунду выбивает и без того ненадежную почву из-под ног:
– Раздевайся.
***
