К собственному удивлению, он довольно быстро очухался, и уже к обеду вполне сознательно перестал скрести метлой по одному и тому же месту. И уже не вздрагивал от собачьего лая, мгновенно покрываясь противным липким потом, и даже вспомнил кличку: Полкан. А пёс всё прыгал вокруг него, тыкал носом, и Гаор радовался, что был слишком слаб и не ударил собаку, ведь убил бы, науку эту Рарг в него намертво вколотил. А сейчас вспомнил и ничего, даже…
– Рыжий! – позвала его с крыльца распатланная девчонка.
Гаор посмотрел на неё и тоже вспомнил. Трёпка.
– Чего тебе?
– Обедать иди.
А через двор от сараев, хлевов и прочих служб торопились люди в овчинных полушубках, старых армейских и самодельных стёганых куртках. Визжал под кирзовыми армейскими сапогами и поселковыми войлочными валенками утоптанный снег. Румяные знакомые лица…
И в кухню Гаор ввалился в этой весело гомонящей в предвкушении обеда толпе. Как все, повесил на гвоздь у двери телягу, скинул кирзачи, в общей толкотне у рукомойника ополоснул руки и сел за стол.
– Держи, – протянули ему горячую, наполненную до краёв густой похлёбкой миску.
– Оклемался никак? – спросила Нянька, глядя, как он ест, азартно, наравне со всеми.
Гаор с сожалением оглядел опустевшую миску и кивнул:
– Да, Старшая Мать.
– Тады в гараж иди работать.
Он молча кивнул, принимаясь за кашу.
Да, всё правильно, его работа в гараже, ему и так дали полдня, чтобы очухался и очунелся. И нашенская, родная, да, только теперь понял по-настоящему, родная речь безбоязненно звучит вокруг, понятная и близкая. Да, он вернулся, к своим, домой, дом – не стены, а живущие в нём. И… и мир дому и всем живущим в нём. Скажи это, и тебе ответят: и тебе мир. Сколько ему не отмерит Огонь, но он будет среди своих.
До гаража Гаор дошёл, ни разу не оступившись, справился со щеколдой с первого раза и, войдя, привычно хлопнул ладонью по выключателю у входа. Легковушка, всё та же, знакомая, мытая, чиненная, отрегулированная им. Место для фургона. Стеллажи и верстак. Всё как тогда, будто и не было этого страшного года. А ведь и, правда – вдруг сообразил он – на второй день четвёртой декады его с Лутошкой увезли на торги, и второго же четвёртой декады уже этогой зимы он привёз Фрегора… Гаор с силой ударил кулаком по стойке стеллажа, чтобы мгновенной болью заставить себя остановиться и не вспоминать. Он же так и не помнит, что там было, после крика Корранта, что дети не при чём, что он натворил по хозяйскому приказу. Нет, не надо, не сейчас, потом, когда-нибудь, он спросит и ему расскажут, ведь… ведь если что было, ему бы уже сказали…
Переставляя на полках банки и канистры, перекладывая инструменты, копаясь в моторе легковушки, он старательно уговаривал себя, что ничего такого, уж особенно страшного, не было.
Ещё то и дело кружилась голова, подкатывала к горлу тошнота, дрожали при малейшем напряжении руки, но он уже понимал, что опять, в который раз, остался жив, хотя на этот раз смерть была, ну, совсем уж рядом, а если вспомнить то, виденное и пережитое ночью… Бред – не бред, но и Огненная Черта, и горячий солёный Стиркс, и… полупрозрачные Стиг и Кервин, и Яшен… – всё это было. И… мать, мама, она тоже была. Он видел её, разговаривал с ней. Своего имени она ему так и не назвала, а вот его… да, теперь он знает, он – Горыня, Горка, Горушка… а мать он звал мамыня… Странно, ни в одном из посёлков он, чтоб так называли матерей, не слышал. Мамка да матка, ну ещё у Сторрама, он помнит: Матуха и Матуня, Маманя, Мамушка… Мамыня… что ж, ладно, теперь если его спросят о материном имени, он сможет ответить. Он – Горыня, а мать… Мамыня, не назвала она ему другого своего имени.
Гаор выпрямился, оглядел гараж. Что ж, сделано совсем мало, но на сегодня – всё. Сил осталось только до повалуши дойти и лечь. И ждать зова на ужин он не будет. Всё, на сегодня он кончен. Медленно, преодолевая накатывающее желание лечь прямо на пол, закрыть глаза и лежать так долго-долго, он натянул сброшенную в работе куртку, надел каскетку, привычно проверив ребром ладони середину козырька, и вышел из гаража, бездумно привычными движениями выключив свет и заложив дверь щеколдой.
Ярко-жёлтым светились окна кухни, серебряно блестел в лунном свете снег. Волоча от усталости ноги, он побрёл через двор к кухонному крыльцу. Теперь только бы до повалуши добраться. Повалиться на постель, закрыть глаза и спать. Может, повалуша именно потому так и называется, что валятся в ней…
– Никак пошабашил уже? – встретила его в кухне Большуха. – Ну и иди, повались пока, разбужу на ужин.
– Ага, – ответил он сразу на всё, проходя к себе.
На остатке сил, на «окопной упёртости» он дошёл, разделся, повесил куртку и каскетку, снял и поставил сапоги, смотал портянки и рухнул поверх одеяла, мгновенно провалившись в забытьё. И последняя мысль: повалуша от повалиться…
…Шум весёлых спокойных голосов, запахи, от которых сразу мучительно захотелось есть… Гаор открыл глаза. Ужин?
– Рыжий, лопать иди! – звонко позвал его из-за двери женский голос.
– Иду, – ответил он и шёпотом скомандовал себе: – Подъём!
То ли команда сработала, то ли за доли сна отдохнул, но встал и в кухню вошёл уже вполне бодро, сел на привычное место. Перед ним поставили миску каши, и он с наслаждением окунул лицо в горячий пахучий пар. И как всегда первые ложки в сосредоточенном молчании. Все разговоры потом, когда первый голод утолён и приближается блаженное время спокойного отдыха. И этой, всегда долгожданной доли сегодня Гаор ждал со страхом. Соврать не сможет, а сказать правду… Ну, что ты к Огню, что Огонь к тебе…
– А здорово как на мороз завернуло.
– Да, не упомню такого.
– Деревья не полопаются?
– Да нет, укрыты.
– Ежели не спадёт, почки повымерзнут.
– Без яблок останемся.
Уже не спеша доели, выпили, блаженно вздыхая и отдуваясь, горячего сладкого чаю, женщины убрали со стола посуду, и Большуха выставила мужикам черепок под окурки, а то куда их в такой мороз на двор гнать, пусть уж тут смолят.
Перед Гаором Большуха положила пачку сигарет и зажигалку. Он поблагодарил кивком и закурил. Сразу закружилась голова, но после второй затяжки в глазах прояснело.
– А здорово тебя, паря, прижало, – пыхнул дымом Тумак. – Думали, всё, ты тамо уже, зашёл за черту невозвратную.
Гаор невесело усмехнулся.
– Я тоже так думал.
Он встретился с кричащим взглядом Красавы и ответил на её безмолвный вопрос.
– Разлучили нас на торгах. До последнего парой шли. Уже цена окончательная и тут… морда гладкая влезла. Пара разбита, – Гаор глубоко затянулся и тут же выдохнул дым. – И всё.
Его слушали молча, ни о чём не спрашивая. И он, понимая, что надо сказать самому, убеждённо, не успокаивая Красаву, а от души, сказал:
– Повезло Лутошке.
– Что, знаешь, куда его? – негромко спросил Чубарь.
Гаор мотнул головой.
– Нет, но… куда б ни попал, ему лучше.
– А чо? – осторожно спросил Сизарь. – Так уж там тебе и солоно пришлось?
Гаор снова усмехнулся.
– И паёк большой, и постель мягкая, а жизнь тошная.
Усмехнулся и Тумак.
– Это тебе постель нажгла?
– Да нет, – Гаор сам не ждал, что сможет так просто говорить, – это на Новый год, ну, как встретишь, так и проживёшь, вот он и… потешился, чтоб весь год таким был.
– Так прям и ни за что?! – ахнула Цветна.
Гаор кивнул.
– Это у них весельем считается, по праздникам травли устраивали, ну, людей собаками травили, – и, переждав общий испуганно-возмущённый гомон, продолжил: – Это ещё ничего, а вот что всё нашенское под запретом, вот это тяжело.
– Это… Это ж как?! – возмущённо изумились сидящие за столом.
– Как, как?! – взорвался вдруг Лузга, – А просто! Забыли, что ль, как князей нашенских, веру нашу…
– А ну, прикуси язык, – не дала ему закончить Нянька. – Ишь, разгоготались гусями. Сволочей да нелюдей везде хватает.
Как всегда, её слово было последним и решающим. Да и поздно уже. Вместе со всеми встал из-за стола, загасив в черепке окурок, и Гаор. Всё обошлось, пока обошлось. И уже в повалуше, лёжа под одеялом, он успел подумать, что, похоже, и Лузга знает многое из запретного и потаённого, так что надо будет порасспросить его в удобное время. Зачем это ему, Гаор не задумывался, просто ясное и спокойное осознание необходимого и должного.
* * *
Королевская Долина. «Орлиное гнездо» Ардинайлов
572 год
Зима
4 декада
5 день
Огромный дворец и многочисленные разнообразные службы «Орлиного Гнезда» работали единым слаженным механизмом. В котором, правда, одни винтики, колёсики и пружинки могли даже не подозревать о существовании других, но общей слаженности, размеренному тиканью и положенным звонкам это никак не мешало.
И возвращение Фрегора – Второго Молодого – эту работу не нарушило. В гараже, к тому же, уже ждали машину трое субъектов в неприметно серых костюмах, с самыми заурядными невыразительными лицами. Фрегор самолично въехал в гараж, вышел с небольшим портфелем, небрежным, но отнюдь не пренебрежительным жестом отдал одному из «серых» ключи и убежал. Трое вошли в машину, очень быстро и сноровисто выгрузили из неё всё, сложив коробки, тюки, мешки и отдельные вещи неправильной горкой, но ничего не помяв и не сломав, и так, чтобы гора вещей не мешала выезду. Потом двое вышли, захлопнув за собой все дверцы и сели в свою машину. Мгновение тишины, и обе машины, взревев моторами, вылетели из гаража.
И тогда приступили к работе рабы, разбирая и унося вещи. На кухни, в гардеробные, прачечные, погреба, комнаты Фрегора, мусоросборники. Всё надо проверить, уложить на место, отдать в стирку и чистку, пересчитать обломки и пустые бутылки, и доложить Старшим: что, куда, почему и зачем. Отсутствия Рыжего будто никто и не заметил. Рабская Кастелянша с двумя помощницами унесла его вещи вниз, разбирать, стирать, чинить, а Вторая Старшая с рабской кухни так же молча забрала оставшиеся буханки солдатского хлеба и пакеты с концентратами. Судя по пакетам… четыре дня Рыжий не ел. Хозяин своим кормил? Не похоже, не водилось за Вторым Молодым такого. Он никогда не мешал доедать, не пересчитывал бутылки в баре и сухарики в пакетах, не мешал воровать, но не давал. А чтоб Рыжий потихоньку лопал господское, пренебрегая своим пайком… не пойдёт Рыжий на такое: ни таскать втихаря, ни своё бросать. Да и сам он где?
Вслух этого вопроса никто не задавал. Да и… догадаться нетрудно. И Второй Молодой им давно понятен, и характер Рыжего известен.
Когда Голован в своём неустанном движении по уже полностью подчинявшимся ему вспомогательным службам заглянул в вещевую, разбиравшая вещи Кастелянша молча показала ему перепачканные кровью нижние рубашки и кальсоны Рыжего, и Голован, всё поняв, угрюмо кивнул. Рыжего нет. Что там между ними произошло… только нет у раба шансов против хозяина. А Второй Молодой целенький, здоровенький и весёлый. Как все Ардинайлы после очередной казни. Проскользнувший вслед за Голованом Вьюнок с надеждой смотрел на него и Кастеляншу. И они оба молча отвели от него глаза.
А к вечеру уже все знали. Рыжего убили. Слышали: Второй Молодой сам хвастался Второму Старому, как он на Новый год натешился над Рыжим, а потом убил и продал. Правда, кто купит мёртвого, хотя… а не всё ли равно. Рыжего нет и больше не будет.
Вьюнок лежал на кровати Рыжего, зарывшись головой в подушку, и плакал. Кастелянша молча вынимала из шкафа и тумбочки вещи Рыжего и складывала их аккуратным тючком. Повертела в руках большой конверт из плотной бумаги.
– А это что?
Вьюнок, всхлипывая, поднял голову.
– К-карты, – прорыдал он.
– И куда их? – спросила Кастелянша.
– Давай сюда, Самому отдам, – вмешался Милок.
Глаза у него возбуждённо блестели, и даже руки дрожали от переполнявшей его злой радости.
Кастелянша будто не услышала его, а возникший как из-под пола Голован молча забрал у неё конверт и строго поглядел на Вьюнка. И подчиняясь этому взгляду, Вьюнок слез с кровати и стал помогать Кастелянше снимать и складывать одеяло и простыни. Рыжего нет и не будет, из-за Огня не возвращаются, а остальным надо жить. Милок, обиженно надув губы, при Головане не посмел высказаться, хотя всем видно, как его аж распирает, и только позволил себе больно щёлкнуть по затылку Вьюнка, когда тот проходил мимо со стопкой постельного белья в руках. Вьюнок заставил себя будто не заметить, заработав одобрительно-сочувственный взгляд Кастелянши. Всё равно судьбу его решит Мажордом, а у того зуб на Рыжего, а Рыжего нет, так что и Мажордом, и Милок теперь на нём отыграются. Вьюнок прерывисто вздохнул от предчувствий.
Предчувствия его не обманули.
Сразу после общего ужина Мажордом объявил большие порки. Как обычно, вторая спальня порола третью, первая вторую, а первую самолично Мажордом и несколько его особо доверенных. Голован в их число не входил и оставался зрителем, хотя, как старший над всеми хлзяйственными бригадами, кроме личной обслуги, и потому носивший белую рубашку, правда без пиджака, мог потребовать участия для подтверждения своей власти над третьей и второй спальнями. Разложить его самого под плеть, Мажордом не рискнул, чувствуя, что получит отпор, хотя столкновений между ними ещё не было. Пороли многих, но ни одного с подачи Голована, и он, и все остальные знали это. И что ни у Голована, ни у тех, кто под его началом, упущений не было, тоже знали. Да и на Новый Год всем досталось, мог бы Сам и подождать декады две, а то и больше, хозяева-то приказа о порках не давали, это уж только от Мажордома идёт. Угрюмое молчание зрителей, да стоны избиваемых… Милок попробовал злорадно хихикнуть, но все знали, что он давно не в фаворе, и потому не поддержали.
Закончив с порками, Мажордом начал распоряжаться о перестановках и перебросках. Хотя тут уж точно лучше бы не совался. Все бригады и команды давно сработались, хозяева к лакеям и горничным привыкли и желания переменить не высказывали. Голован молча перемигнулся со Старшими, что, дескать, не спорьте, а работать будем по-прежнему. И вот это Мажордом не заметил, но почувствовал и бросился в атаку.
– Много о себе понимаешь? – заорал он на Голована. – Думаешь, самый умный?!
Голован усмехнулся и ответил спокойно, даже вежливо.
– Мне хватает.
– Да?! – возмутился Мажордом. – И всё ты всегда знаешь?!
Тут его взгляд случайно остановился на Вьюнке, и он внезапным резким движением выдернул его из общей толпы. Вьюнок скривился от боли, но промолчал.
– А вот его куда?! – орал Мажордом, дёргая и выкручивая руку стоически молчавшего Вьюнка. – Его на круг пора ставить, а он необученный! Не понравится господину Фрегору, и тогда что?!
На круг?! Вьюнок даже задохнулся. Конечно, он, сколько себя помнил, столько и знал про правила, что всех родовых, как из питомника переведут в Большой Дом, обучают и отдают хозяевам, на полный круг, а там уж кому ты больше понравишься, тот и оставит при себе, или сошлют вниз навечно в дальнюю обслугу, и будешь тогда только первую спальню или охрану, или других господ услаждать, знал и покорно учился, но… Вскрикнув, он попытался вырваться.
– Нет! Не буду!
– Что?! – изумился Мажордом.
И во внезапно отяжелевшей тишине радостно завопил Милок.
– Неповиновение!
Охнула Вербочка.
– Будешь! – Мажордом с силой оттолкнул Вьюнка в руки Милка.
– Ах ты сахарочек нетронутый! – загоготал Милок, обхватывая Вьюнка. – Как раз для меня тебя Рыжий сберёг!
Вьюнок отчаянно бился в его цепких руках. Окружающие угрюмо молчали. Даже первая спальня, даже «хозяйская услада», всегда злорадно участвующая в подготовке мальцов и малявок к «большому кругу», молчала. Извиваясь, Вьюнок сумел высвободить правую руку и подсмотренным в зале у Рыжего приёмом ударил Милка напряжённо сжатыми пальцами в шею возле кадыка. Вскрикнув, Милок сразу отпустил, даже отбросил его от себя, и, падая, Вьюнок успел лягнуть его в низ живота. Видимо пришлось «по старому», потому что Милок упал, потеряв сознание. Но добить Милка Голован Вьюнку не дал, ловко перехватив за воротник рубашки.
Стояла полная мёртвая тишина. Такого ещё не было. Чтобы малец не захотел на «большой круг» идти. Да… да испокон веков так было: под кого прикажут, под того и ляжешь. Да ещё и хвастаться этим будешь, если понравишься, если господин тебя во второй раз захочет. Тихо застонал лежавший на полу Милок. Беззвучно хватал широко раскрытым по-рыбьи ртом Мажордом. И в этой тишине очень спокойно, даже небрежно Голован, твёрдо и неотрывно глядя в глаза Старшего третьей мужской спальни, сказал:
– Куда его? А в третью мужскую, общей прислугой.
Попыталась что-то сказать Вербочка, но стоявшие рядом тут же ловко зажали ей рот. Еле заметно даже не кивнул, а опустил ресницы, принимая его решение, Старший третьей спальни. И не так поняв, как ощутив общее настроение, Мажордом всё-таки постарался, чтобы последнее слово осталось за ним:
– Зверёныш, дикарь, там ему самое место!
Голован сильным и точным толчком отбросил Вьюнка к Старшему третьей спальни, тот ловко поймал его за плечо и властным нажимом заставил встать рядом с собой.
