Ретиш палец прикусил, чтоб не охнуть. Коряша! Коротышка кривоногая!
Умир же ответил спокойно:
– Что же ей, в двадцать жить не хочется? Пусть немужняя, но живая. Не могу я девицу сгубить попусту, даже ради рода не могу.
– Ты не ерепенься, не может он! Род, он важнее жизни. Раз продолжается, то и предки в благости будут. А от испытания и покрепче тебя отступились. Сперва оставь сына после себя, а потом и испытание. Всё, нечего тут рассуждать, готовь подарок невесте, две шестиды всего осталось до выборного дня.
Умир отвёл взгляд, заиграл желваками, но смолчал.
Ведун обратился к Медаре:
– Теперь с тобой, девица. Сколько уже витков тебе? Шестнадцать?
– Что ты, Сувр, ей четырнадцать, – солгала зачем-то Благожа.
– Что-то сбилась ты со счёту, родовица. А хоть бы и четырнадцать, пусть в выборный день венок плетёт. Чем раньше замуж выйдет, тем больше сыновей роду оставит.
– Да рано ей ещё, Сувр, – побледнела Благожа и за грудь схватилась. – Успеется, молода ещё.
Ведун приподнялся, так и вперился взглядом в Благожу.
– А не темнишь ли ты? Чего задумала? Хранительство передать девице?
Благожа взгляда не отвела и головы не опустила. Ответила твёрдо:
– А хоть бы и так. Мне не вечно жить. Дождусь ли того, кому род передать смогу? Раз послал мне Ен Медару, значит, знак даёт, что пора мне к предкам. Что Умиру жену нашёл, то дело доброе, сама ему о том…
– Матушка! – не сдержался Умир, вскочил с места.
– Сядь! И не встревай, когда старшие говорят! – усмирила его Благожа и снова обратилась к Сувру: – Умира я наставлю, чтобы Коряшу взял, а Медару оставь. Как ей хранительству учиться, если думы будут о дите да о муже, которого вскоре к предкам провожать?
Сувр вздохнул:
– Ну, принуждать тебя я не могу. Воля твоя, как решишь, так и будет.
Он поднялся было, но Благожа остановила:
– Вот ещё что. Пришло время Тихуше имя давать.
– Выйдет ли он разумным?
– Выйдет. Он не слышит, оттого и не говорит, а по губам всё понимает. Испытай его!
Сувр повернулся к Тихуше, сидящему на лавке. Зрин толкнул его тихонько и указал на ведуна.
– Подойди ко мне! – велел Сувр.
Тихуша выполнил.
– Кто тебе родуша?
Тихуша показал пальцем на Благожу.
– Чем едят? Где хлеб пекут? В чём воду носят?
Тихуша указывал то на ложку, то на печь, то на ведро.
Сувр хмыкнул весело:
– Гляди-ка, и вправду понимает. Так и быть, на солнцеворот наречём его. Что ж, прощай, Благожа, прощай, челядь глиняная. Свидимся на выборном дне.
Ретиш отступил в тёмный угол, чтобы выходящий ведун его не заметил. Как только Сувр спустился с крыльца, заголосила Медара. Ретиш вбежал в дом. Она кинулась в ноги к Благоже, спрятала лицо у неё на коленях и благодарила сквозь рыдания:
– Ох, родуша, отстояла ты меня.
Умир же сидел хмурый, смотрел в стол.
Ретиш хотел было стащить кусок пирога, как его потянул за собой Зрин.
– Идём, что покажу, – зашептал он.
– Никуда не пойду, пока не поем! – вырвался Ретиш.
Зрин зажал ему рот, только Благожа на них и не смотрела, подняла Медару и увела к себе в закуток. Умир и головы не повернул.
– С собой возьмём. – Зрин расстелил чистую тряпицу, сложил в неё пирогов, хлеба, политого мёдом, снова потянул Ретиша из дома и привёл к сараю.
Ретиш попятился:
– Чего тут делать? Меня от глины воротит уже.
– Так я их тут спрятал.
– Кого их?
Зрин распахнул двери и полез на чердак. Ретиш не стал дожидаться ответа, разложил пироги на верстаке и принялся уплетать. Зрин спустился с тяжёлым узлом и поставил его перед Ретишем. Тот глухо брякнул, будто в нём миски были. Развязал. Оказалось, что это глиняные плитки с говорящими знаками. Ретиш чуть не подавился со страху.
– Это Благожины?! Да она нас обреет!
– Не её. Эти я сам делал.
– Когда?
– А по зиме. Она их Умиру дала, а я рядом был, тоже читал и угольком на полене царапал. А потом уж на глину перенёс и обжёг.
– Как ты успел? Чего меня не позвал?
– Я звал. Да тебе больше с мальцами на горке забавляться хотелось.
Ретиш не помнил. Про то, как с ребятнёй с обледеневшего пригорка на реку съезжали – помнил, а чтобы Зрин звал – нет. Он протянул руку к плиткам, но Зрин не дал.
– Не лапай! Умойся сперва.
По пальцам и правда стекал жир. Хорошо, что в сарае остались вёдра с водой. Ретиш забыл про еду и пошёл мыть руки.
Зрин разложил плитки на верстаке.
– Вот, тут всё по порядку. Благожины ещё её отец делал, потому она так и дрожит над ними. Здесь всё про исход и о том, откуда откровения у нашего рода.
– И в чём оно тоже сказано?
– Нет. Только о том, как Ен Блажену дар пожаловал и как тот людоедов одолел.
– Ух ты! – Ретиш схватил первую плитку, да только молчала она, ничего не хотела рассказывать.
Зрин усмехнулся:
– Скорый какой. Сперва надо знаки разобрать. – Он ткнул пальцем в нижний левый угол. – Как всё от корня растёт, так и говорящие знаки снизу читать положено. Как доверху дойдёшь, так снова вниз.
Ретиш всмотрелся. Первый знак он помнил: знак пятиродья, четыре чёрточки в ряд, пересечённые поперёк пятой, «мы». Дальше шли знаки родов. А вот над ними был незнакомый, две чёрточки и перекладина, скрепляющая их вверху.
– Это же глина, знак своего рода не признал, – рассмеялся Зрин. – Видишь, на зудя похож, если сбоку смотреть.
– Откуда же отцу Благожи было знать про зудей, если там говорится только о том, как Ен дар пожаловал?
– Дурень, так сказ уже в Ёдоли писался, до того и глины не видывал никто. Я тебе перескажу, что тут, а ты потом сам разбирай и вспоминай. Так знаки и выучишь.
Зрин положил плитку на прежнее место и заговорил нараспев, совсем как Сувр на сходном месте: «Мы, ведовство, хлеб, железо, дерево и глина, покинули селения, в которых родились и жили, на седьмой виток долгой зимы. Тогда у родов ещё не было этих имён. Все мы промышляли охотой. После долгого пути вышли мы к ледяному морю, выкопали шахты, полные угля. Тем углём и грелись. Долбили лёд и добывали морскую траву и рыбу. Тем и жили сто витков. А как зима закончилась, море оттаяло, шахты затопило, зверь вымер. Еды не стало».
Отложив плитку, Зрин взялся за следующую: «Советом мы решили идти на юг. Долго шли по болотам, много люда потеряли. Куль насмехался над нами, заставлял плутать и кружить. А после пустил людоедов по нашему следу».
– Покажи знак людоеда! – подскочил к нему Ретиш.
– Вот. – Зрин ткнул в чёрточку с зазубриной сверху. – Это копьё. Им людоеды людей пронзали.
– И вправду дети Куля! Неужто не учили их вреда человеку не делать?
– Не знаю. Может, и учили, да Куль им разум замутил.
– Давай же дальше!
«От тягот пути и голода не осталось у нас сил противостоять им. Тогда сын мой, Блажен, спросил у меня дозволения взять силу предков и обратиться к Ену. Я спросил совета у хранителя Сувра…»
– Так Сувр был при этом?!
– Выходит, что был.
«… и решили мы, что иначе, как к защите Ена обратиться, нам не спастись. Получив дозволение, отошёл от всех Блажен и молил Ена. Долго молчал тот, но вот разверзлись небеса и осветило всё сиянием, хоть и ночь была. О чём говорили Ен с Блаженом, то не слыхал никто. Но погас свет, вернулся к нам Блажен и сказал, что получил он дар от Ена оживлять грязь. До утра мы лепили из грязи зудей звериного облика, и отдавали им кровь свою вместе с силой. А наутро, как нагнали нас людоеды, ожили зуди и пошли топтать их, пока не загнали в топь. Так и выжили мы».
– И не сказано ничего об откровении?
– Немного. То, что все знают. Как потом Блажен признался отцу, что сперва Ен не хотел помогать, но Блажен пообещал что-то, и Ен согласился. Наказал, как сровняется Блажену двадцать два витка, чтобы исполнил обещанное, а если сам не сможет, то другие из рода должны исполнить. Блажен уже и забывать стал об обещании, пятиродье тогда уже в этих краях осело, Ёдоль построило, определило, какому роду каким промыслом заниматься. И тут Блажену во сне откровение пришло. Долго он мучился и наконец признался, что скорее умрёт, чем исполнит обещанное. Сувр тогда сказал, что умирать ему не надо, пусть просто к предкам уходит, и место указал в Стене Ена, где пещера с каменным мостом, который в край предков ведёт.
– Это куда отца и мать Малуши провожали?
– Да. И многих до них. И Блажен туда ушёл. А как ушёл, так откровение всем в роду было. Никто его не вынес, даже отец Блажена, хоть и родовиком был. Оставил он тогда хранительство сестре Блажена, Благоже…
– Нашей Благоже?
– А какой ещё? Оставил и тоже к предкам ушёл, а Благожа одна с мальцами осталась. Тогда род куда больше был, чем сейчас.
Ретиш задумался. Жалко стало Благожу: горькая доля ей досталась. А Зрин замесил глину, расстелил на верстаке полотно и налепил поверх него плиток. Протянул Ретишу заточенную палочку.
– Как разберёшь всё и перепишешь, так все знаки и запомнишь.
Ретиш старательно выводил знаки на сырой глине, столбец за столбцом. Встречались незнакомые, тогда он вспоминал сказанное Зрином и открыть их смысл. Так понял, что волна обозначает воду, а круг – и солнце, и Ена. Опомнился Ретиш, когда уже смеркаться стало.
– Может, лампу зажжём? – спросил он Зрина.
– Хватит, идём домой. Завтра продолжишь.
Зрин что-то лепил. Ретиш присмотрелся. Вроде цветок, но таких он не видывал. Уж больно замысловатый, сложный.
– Это чего? – спросил он и протянул руку.
Зрин быстро смял цветок, отмахнулся:
– А-а, безделица, придумалось просто. Идём, у меня живот от голода крутит.
И ушёл. Ретиш даже спросить не успел, как такое придуматься могло.
7. Выборный день
На солнцеворот с рассвета нарекали детей, которым подошёл срок давать настоящее имя. Тихуша стал Немолвом.
После наречения Благожа велела всем возвращаться в дом. Сегодня Умир приведёт жену в род, надо подготовиться к встрече. Уже подходило тесто для пирогов со щавелем, а в печи томилась белорыбица.
Благожа открыла пристрой, стоявший запертым с тех пор, как ушли к предкам родители Малуши, сняла с широкой лежанки тюфяк и отправила Ретиша со Зрином его выбивать. Медара вымела и вымыла пол.
Из сундука достали белёные простыни и застелили лежанку. Благожа вынесла расшитую рубаху, подозвала Умира:
– На вот, надень. В этой рубахе мой первый сын себе жену выбирал. А это ты своей преподнесёшь. – Она вынула из-за пазухи деревянные бусы.
Он глянул хмуро.
– Матушка, ни к чему это.
– Поздно на попятный идти! Не смей девицу позорить!
