Нет уж, дорогой мир, ты не доберешься до меня, пока я не получу то, что по праву мне принадлежит. И я буду сражаться до последнего вздоха, пользоваться любыми заклятиями, даже самыми мерзкими, пока не обрету заслуженный покой. Честное слово.
Мы сбегали в тишине. Фаррис молчал, я тоже. Было холодно.
Остановились мы только вечером, когда поняли, что нас никто не преследует. Вокруг простирался Медвежий лес. Заснеженные ветви дубов и кленов клонились к земле. Фаррис слез с лошади, открепил от седла теплую шкуру и бросил мне. Я жадно схватилась за нее задубевшими пальцами и закуталась чуть ли не с головой. Колдун вытащил из своего мешка теплый запасной плащ, оделся и ушел в сторону леса. Привал. Значит, сейчас мы погреемся у костра и продолжим путь. Значит, сейчас нам придется разговаривать.
Я думала о том, откуда им было знать про меня. Где я могла провалиться? Кто мог меня сдать? Рэйнар в жизни бы и слова не сказал. Элибер что ли проговорился? Кому? Нет у него друзей. Или все-таки дело в Фаррисе? Все же многие чародеи выполняли работу лордов Фелабелля. Порой только у них и можно брать какие-то поручения.
Фаррис вернулся через полчаса. Сложил хворост, развел костер и теплые языки пламени тут же осветили алым наши замерзшие лица. Фаррис хмурился густыми бровями, выглядел строгим и каким-то опустошенным. Мне было плевать, я чувствовала, как холод покидал мое уставшее тело и радовалась этому. Огонь успокаивал. Приводил чувства в порядок, хоть как-то уравновешивал все, что произошло за день. Я представляла лужи крови на деревянном полу таверны, которые впитаются и подарят дереву новую жизнь, окрасив мраком воспоминания об этом месте. Я думала об испуганной служанке и мерзком тавернщике-мертвеце, который в ближайшее время обязательно тронется головой. Вот оно каково, поднимать нож. Как Элибер с этим справляется? Неужели в действительности считает себя Богом, способным решать, кому жить, а кому умирать?
– Ты знаешь из-за чего нас искали? – Фаррис опустился напротив меня и протянул пару лепестков сушеного мяса. Только сейчас я услышала, как возмущается мой голодный желудок.
– А ты? Я лишь могу предположить.
– Я никогда не работал на лордов Фелабелля. Думаю, дело в тебе, служительница Триедины. Ешь давай. Раздражают голодные люди.
Киваю. Беру мясо и отправляю в рот. Соль слегка обжигает небо. Живот противно подвывает.
– Да. Думаю, во мне. Извини.
– Что ты сделала? Я хочу знать, какие опасности навлек на меня Рэйнар, познакомив с тобой. И стоит ли мне все-таки брать тебя с собой. Так что будь честна.
Ладно. Уж лучше честно, даже если он не захочет дать мне кров. Зато и не умрет из-за меня. Тяжело бороться за то, о чем ничего не знаешь. Тяжело и не справедливо лить кровь в пустоту.
– Я чародейка при дворе. Работаю на Элибера. Извини, сам понимаешь, этого никто не должен знать.
Фаррис молчит. А потом внезапно улыбается, и в свете костра улыбка эта выглядит совсем по-домашнему. Тепло, что ли. Чистая улыбка, живая и человеческая…
– Значит, миф о Кирке все же не миф. Значит, это правда и без нас не справится ни один Присон. Я рад. Мы сможем помочь друг другу, – говорит он, и слова его настораживают. Я ведь привыкла искать во всем подвох, это качество передалось, наверное, от Лорда Одуванчика, будь ему не ладно…
– Сливать информацию про Элибера я не буду. Предупреждаю.
– Нет, не в этом дело, нужен он мне больно, Присон этот, – Фаррис смеется и подбрасывает в костер сухих веток. Пламя шипит, возмущается и трещит. – Ты не поняла. Я пишу историю про чародеев при дворе. Долгие годы собираю о них сказания и легенды в разных уголках Фелабелля. Но никогда не думал, что они на самом деле правдивы. Если ты расскажешь мне о своей жизни и поможешь собрать этот пазл, найти недостающие кусочки – будет славно. Ты не подумай, я пишу это для себя. Возможно, в будущем, когда война поутихнет, передам рукопись Либертасу и покину Фелабелль.
– Меня вздернут, если узнают, что я помогла шпиону. Это ведь незаконно. Элибер решит, что я поделилась информацией с врагом, – говорю. Интересная штука эта судьба. Никогда не приводит к нам людей просто так.
– Я же говорю. Когда война поутихнет. Так чародеям будет легче жить в Фелабелле. Ты об этом не думала? Мы будем чувствовать себя ценными, а не каким-то юродивыми и неправильными.
Пожимаю плечами.
– Ты подумай. Взамен обязуюсь тебя защищать. Даже сам постараюсь помочь в твоих исследованиях, если понадобится.
Я киваю. Не хочется сейчас думать об этом. И уж тем более принимать решений. Слишком тяжелый был день. Хочется отдохнуть от любых мыслей, а не размышлять, какой ценой дадутся эти исследования и чем мы все заплатим за желания моего короля.
Ривер
Говорят, есть на свете место, которое неизбежно посещают все, когда-либо дышавшие, любившие, искавшие. Оно зовется Мостом Деарила, и вера в него сквозит в каждой религии, когда-либо существовавшей даже в самых отдаленных уголках мира. В Либертасе говорят, что на другой стороне моста, соединяющего нашу реальность с той, откуда не возвращаются, Эир встречает умерших и отправляет в поцелованные солнцем луга, где вольный ветер треплет спутанные волосы и мягкими ладонями гладит по остывшим щекам. Я много раз представлял, как Он ждет меня на другой стороне и, завидев, протягивает руку. С ним отступает страх смерти, с ним становится легко и свободно. И Эир, разумеется, рыжий-рыжий. Невысокий. Похож на меня.
Однажды человек, которого я считал своим другом, сказал, что мы ищем сходство с богами – и так побеждаем тревогу. Если похож, значит, за нас. Если похож, значит, не желает зла. Может, к богу нужно относиться проще. Может, бог на самом деле брат. Вот только в семейные узы с Эиром из года в год верилось все меньше и меньше, потому что, чем старше ты становишься, тем сложнее и заковыристей начинает казаться жизнь. И мир принимает тебя в штыки, и бог больше не добр, а значит, проще не верить. Проще стереть его имя с уст, чем думать, что он – создатель всего – подарил тебе столько препятствий и врагов.
Тот человек, которого я считал своим другом, давно покинул наши земли и ушел на Мост. Я горько плакал, когда его убили. Мы познакомились, когда мне нужна была поддержка. Он любил детей, а потому помогал воспитывать Нессу, учил меня обращаться с ней, и не только с ней. Он учил меня обращаться и с самим собой тоже. Я ведь был тогда всего лишь глупым подростком. Может, я и сейчас такой. Но теперь я хотя бы умею быть собой. Теперь я не расколот. Это он помог мне собрать себя по кускам.
Помню, в детстве я любил Эира. Но в последний день с семьей я на него злился. А потом перестал верить и уже не думал о том, встретит ли он меня после всего, что я сделал, протянет ли руку, искрящую солнцем, поцелует ли лицо западным ветром.
Я сидел у костра и размышлял о смерти под сонное сопение сестры. Звезды больше не подмигивали с небосклона, спрятались под снежными тучами где-то за колючими верхушками сосен. Не было в сегодняшнем вечере привычного спокойствия. Отступило и спряталось вместе с созвездиями в ночной тьме. Несса барахталась под медвежьей шкурой, а я думал о мостах и потаенном волшебстве.
Мы остановились в подлеске, под высокими спящими елями и соснами. Я надеялся, что под открытым кусочком неба нас встретит ясная ночь, но этого не произошло, и теперь северный ветер морозил щеки и пальцы. Я отдал варежки Нессе, думал – костер согреет. Видимо, тепло придет только под медвежьей шкурой, когда сон поцелует веки, но заснуть не получалось. Впереди оставалось еще неизвестное количество миль, над костром висел чугунный котелок, в котором я растапливал снег в драгоценные капли воды. Тоже по-своему магия, подарок природы, чем я не колдун, раз могу превращать холодное и твердое в теплое и жидкое? Чародей. Самый настоящий.
Еще бы уметь возвращать кровь обратно в вены и затягивать раны заклинанием. А ты попробуй, обмануть смерть. Я бы крал саму жизнь. Вор жизни. Звучит красиво. Я бы похищал ее и возвращал в мертвое тело. Если бы это было возможным, я бы к этому стремился. Мечта. Но кто сказал, что в этом мире осталось хоть что-то не достижимое?
А что если моя любовь ко всему сущему способна на такие свершения? Вдруг я уже так умею, просто пока не знаю об этом. Любовь ведь сильная вещь, она зажигает сердце и меняет мироздание. Может, это тот самый палящий огонь, и дыханием своим я научусь перехватывать душу у смерти?
На нос падает снежинка и тает холодной каплей. Снегопад. Опять на утро ботинки будут проваливаться в сугробы.
И тут я слышу хруст снега. Кто-то бредет в чаще. Ощупываю нож на боку, уже готов вырвать его из ножен, броситься на любого, кто подойдет к костру или захочет причинить вред сестре. Вглядываюсь во тьму и вижу… О Эир, Вольный Бог, что я вижу!
Пламенные столбы. Силуэты людей движутся сквозь заснеженные деревья, держась за руки. Штук двадцать, если не больше. Шеренга. Они искрятся огнем, словно факелы в ночи, идут в полном молчании, с улыбками на сияющих лицах. Нечисть. Чащобники. Вместо волос – жар, что поднимается в небо огненными языками. Целует безлунные тучи. Что им мой ножик, какой урон он может нанести их безмолвному, прекрасному величию? Что им оружие, если своими объятиями они расплавят любую сталь? Пламя обнимает их плечи, пляшет по запястьям и разгорается там, где соприкасаются их ладони. Нежность. Любовь. Пожар. Пленительная дивная жестокость. Никогда я не видел ничего прекраснее и могущественнее, чем это. Восторг заполнил внутренности, захотелось закричать и заплакать одновременно. Броситься им под ноги, стать частью их пламени. Вот, значит, как бывает, когда сталкиваешься с чем-то совершенно непонятным для человеческого мозга, с чем-то, что не можешь ни осмыслить, ни удержать в сознании.
Истинное волшебство ступало всего в нескольких шагах от нашего костра. Я и забыл, сколько опасности несут в себе чащобники. Забыл, что нечисть вообще-то нападает на людей Фелабелля. Вот только я не человек с Волчьих троп. Я оттуда, где воображение не ограничивается точкой А и точкой Б. Я оттуда, где свобода ценнее жизни, и плевать мне на политику, что убивает магию земель Либертаса. Я гордился своим народом и смыслом, что был заложен в нашей крови. Я мечтал гореть так же, как эти прекрасные, ненавидимые целым государством существа. Мне казалось, что вот оно, мое сердце, точно такое же, пламенное и опасное.
Женский силуэт, что неспешно покачивался в конце пылающего строя, замер и повернулся в мою сторону. На мгновение я испугался, что они разозлятся из-за того, что я их видел. Убьют и даже пламенем не моргнут. Растворят в своей магии. Я даже на Мост не попаду, и не встретит меня Эир, не проведет в зелень свободных лугов и не споет последнюю песнь. Но силуэт улыбнулся мне и помахал свободной рукой.
Чащобники утягивали друг друга в огненный хоровод. В тишине они закружились драконьим пламенем в нечеловеческом танце, согревая воздух вокруг себя.
А я смотрел на них и плакал. Это было похоже на первый крик новорожденного, на детские волшебные сны, на теплое одеяло среди вечной зимы. Что-то магическое, великое и прекрасное таилось в этой пляске. Что-то, чего взрослым не понять. Я бы разбудил Нессу, я бы показал ей эту пугающую красоту, но понимал, что это не первое волшебство в ее жизни. Она видела больше и чувствовала больше. Потому что была ребенком, потому что ее сознание еще блуждало на тонкой кромке миров и не сделало выбор, какой стороне она принадлежит.
Я наблюдал и думал лишь об одном – останусь ли в себе на следующее утро. Заговоренный лес пугал и удивлял с каждым днем, затягивая в волшебство своих подлесков, волчьих троп и лисьих нор. Силуэты кружили вокруг друг друга, поднимали руки к небу, пытались дотянуться до темных зимних туч, и снег таял под их босыми, огненными стопами. В них не было ни ярости, ни горя, ни страха. Это было чистое счастье. Защитники своих земель – вот, кто они. А я не был тем, от кого их надо защищать. Значит, все было правильно. Значит, с пути я не сошел.
Что-то мягкое коснулось моей руки, замершей на рукояти кинжала. Я нехотя опустил глаза и увидел нечто совсем удивительное. Рыжая пушистая лиса опустилась рядом с моей ногой. Села в снег и принялась с интересом разглядывать хоровод, что водило само пламя. Покосилась на меня, и ее зеленые глаза показались мне совсем человеческими. Она улыбалась, показывая белые клыки.
Так мы вдвоем и смотрели почти до рассвета на волшебные отблески огня. Лиса грела мехом мои ладони, а я нежно поглаживал ее шерсть, успокаивая себя. Наверное, она пришла, чтобы удержать меня от желания присоединиться к их хороводу. Помешать мне влиться в их танец, стать частью чего-то большего. Чего-то вечного. Чего-то волшебного. Когда-нибудь я стану. Но пока у меня были другие планы.
Элибер
Морозное утро не желало выпускать меня из объятий сна. Приходилось оправдываться и обещать, что я вернусь, как только звездная ночь снова опустится на город. Я вернусь, но сейчас пора скидывать оленьи шкуры и подниматься с набитых перин. Вставать с кровати всегда тяжело. У меня был утренний ритуал – каждое пробуждение поднимать бокал вина за то, что я проснулся. Не умер во сне от вспоротой глотки. Это было приятное осмысление, еще приятнее было чувствовать, как внутри разливается жар багрового спиртного. Дэви любила фаирусовское вино, а я предпочитал либертасское. Оно было не таким насыщенным и пламенным, не драконьим огнем разливалось по горлу, а кровью врагов. В Либертасе вино делали из рябины, оттого напиток был кислым и горьким. На вкус как Алые горы.
Терпкое оно было, мое пробуждение.
В замке, меж черных стен, гулял сквозняк. Северный ветер завывал свою зимнюю песнь, темные своды прятали рассветное солнце, и не понять было, действительно ли пришло утро, или это январская ночь обманывает привычным покоем.
Бокал пустел на глазах, я кутался в пуховые одеяла, прятался под тяжелыми шкурами от внешнего мира и размышлял о названой Свободной стране. Что такое свобода? Фелабелль не первый век вел войну с Либертасом. Она то заканчивалась, то начиналась вновь. Не было в ней романтики, да и смысла тоже не было. Они защищали свои идеалы. Не позволяли нам вторгнуться в свои земли и принести в их края нашу религию. Вот только я сам, как и вся моя семья, – выходцы из Вольного края, вскормленные их идеалами, выросшие внутри их свободы. И мы тоже были свободны в своем выборе – брать, завоевывать и создавать. Взращивать новое на почве отжившего старого. И после защищать свое. Мы и защищали. Уже не первое поколение Присонов сражается за свои смыслы. Торговые пути закрывались лет на тридцать, а потом на сорок объявляется мир –до следующего наследника. Наверное, только мои дети, если они вообще будут, прервут войну. Может, я как Элизиум, закончу на себе целую династию. Оружие мы первыми не опустим, а значит, все закончится тогда, когда мы по-настоящему напугаем Либертас.
Свободный – не значит истинный. С людьми это работает также. Люди, что перекупают то же рябиновое вино у враждебной для нас страны, сами же и являются ее жителями. Конечно, было бы опрометчивым допустить, что в Либертасе у Фелабелля не было своих людей. Что это значит для них? Предательство родины. Но что это на самом деле? Свобода. Выбор. Кто запретит им это делать, если такова воля их Бога?
Какие законы диктует их Совет? Свобода кончается там, где начинается свобода другого. То есть убивать и воровать – это не свобода. С поставками либертасского вина для врагов так не работает. Предательство – это ведь тоже выбор. И никто не в силах запретить тебе его делать.
Чудаки. Вот что я о них думал. Будь я на их месте – давно бы вздернул.
Апофеоз войны – золото и страх. Подавление. Отец рассказывал мне, что эта война родилась из восстания крепостных. Войны всегда вспыхивали в моменты, когда народ Фелабелля был больше всего уязвим. С одной стороны – чародеи, истинные наследники Волчьих троп, порабощенные Присонами. С другой – крестьяне, те же наследники. На каждое поколение найдется не один возмущенный своим положением человек, что будет против той жизни, в которой вырос. Такие люди заражают чужие умы своими идеями, выходят на главные площади с пламенными речами против своего правителя, зажигают сердца народа. Заставляют их пылать ненавистью и гневом. Какое чувство сильнее злости? Страх. И что в такой момент должен сделать опытный и мудрый правитель? Объявить войну. Послать первые отряды возмущенных, вооружить их мечами. Заявить, что Либертас напал на наши границы. Заставить их убивать и мечтать о сохранении собственных жизней. Желание вернуться домой – оно сильнее. Соединиться со своей семьей, вернуть потерянную любовь, а после, может быть, снова попытаться изменить что-то в своей стране. Но сначала, сначала нужно выжить. Защитить свои границы. И только потом уже поднимать меч на короля. Который, кстати, и врагом-то больше не кажется, раз воюет за твой дом. Говорю же, любовь – слабость. Она лишает холодного рассудка, заставляет забыть об истинных намерениях и мечтах. Любовью можно манипулировать. Если ты любишь свою жену, что ждет тебя с войны и встречает со слезами на глазах, вряд ли в тебе снова появится желание воевать, пусть даже ради ваших общих идеалов.
Отец был самым умным человеком из всех, что я когда-либо знал. И мне кажется, что потенциал он видел именно во мне, еще тогда, когда я не понимал смысла кровопролития. Папа знал, как правильно поступать, когда государству грозит раскол.
Стук в дверь королевских покоев прервал мои размышления.
– Входите, – я отставил пустой бокал, перевязал растрепавшиеся ото сна лунного цвета волосы шелковой лентой и присел на край кровати. Я не любил, когда мою спальню посещали без важного дела, это знали все стражники и служанки, а значит, что-то опять стряслось, причем что-то важное.
Двое стражников, несущих пост со стороны коридора, распахнули тяжелые двери. На пороге остановился третий гвардеец, встревоженный и испуганный. Опасливый взгляд сверлил белый, в цвет волка на фамильном гербе, ворсистый ковер. Этот гвардеец был не первым, кто боялся смотреть мне в глаза, к этому я уже привык. Но сам его вид настораживал, был каким-то неестественным. Пугал.
– Мой король, в замок прибыл человек, что называет себя воином из Морской деревни. Наверное, ненормальный или юродивый. Он утверждает, что деревня пала.
– Приведите его в тронный зал. Я скоро буду.
Гвардеец кивнул и исчез за дверями. Я остался в комнате один, наедине с собственными тревожными мыслями. Морская деревня была единственной, захваченной нашими войсками точкой на другой стороне Заговоренного леса. То было еще в самом начале войны, мы держали ее уже больше двадцати лет. После Фелабеллю ни разу не удавалось перейти Заговоренный лес. Нечисть. Если это действительно так, значит, мы сдаем позиции и открываем свои земли Либертасу. Так что пусть этот "воин" молится всем богам, чтобы оказаться психом или юродивым, иначе… Иначе я не знаю, что с ним сделаю.
Быстро собираюсь и выхожу в длинный коридор. Стремительно преодолеваю расстояние до тронного зала и презрительно осматриваю человека, замершего под витражами.
Он худой, как щепка. Глаза дикие, беглые, затуманенные. Лицо острое и обветренное. Залысины на висках, клочья седых волос. Хорош воин! Выдыхаю. Больше похож на психа, честное слово. Стоит в одном длинном, искромсанном плаще.
– Я слушаю тебя, – говорю и опускаюсь на трон из драконьей кости. Мужчина вздрагивает и поднимает на меня затуманенный взгляд.
– Ваша светлость, Морская деревня пала. Никто не выжил, кроме меня. Весь отряд полег… У нас там уже дети появились от либертасских рабынь, что были захвачены еще во время завоевания… Тоже погибли, мальчишки… Мы их уже обучали…
– А ты почему стоишь здесь, живой, когда твои товарищи мертвы? – Внутри все сворачивается от злости. Последнее письмо с другой стороны Заговоренного леса я получал около двух месяцев назад. Глава отряда Эймар писал, что войско удерживает позиции и ждет пополнения, чтобы отправиться дальше. Не одна проблема, так другая.
– А я сбежал, – произносит мужчина и срывается в рыдания. Стоит и ревет, как ребенок. Ногтями раздирает щеки, оставляя красные полосы на лице. Заходится в завываниях и чуть ли на колени не падает.
Я выдерживаю паузу и спокойно произношу:
– В таком случае это дезертирство. Как твое имя?
– Мот.
– Знаешь ли ты, Мот, что бывает за дезертирство?
– Что хотите делайте, мне уже ничего не страшно, мой король. Я видел, как они умирали. Больше ничего меня не напугает.
Слежу за дыханием. Срываться в крик я не стану. Большего холода, чем спокойствие, не бывает. И пусть внутри все выворачивается от злости и детской обиды, и пусть хочется топать ногами и кричать, что он врет, но я смотрю равнодушно и произношу:
– Отправьте самую быструю птицу в Морскую деревню с приказом прислать письмо в ответ. А ты, Мот… скажи, почему я должен тебе верить?
Мот опускает тонкие дрожащие пальцы в карман. Вытаскивает кусок ткани и передает гвардейцу. Тот подносит его ко мне, и я различаю волчий герб. Старая нашивка, еще со времен правления моего отца. Нашивка с фелабелльскими буквами: "Эймар с Волчьих троп".
И тут меня срывает. Срывает, как пса с цепи. Все внутри вспыхивает огнем. Я не умею проигрывать. Для меня поражение означает одно – позор. Смерть. Я вскакиваю с трона, подхожу к бедняге Моту и отвешиваю ему пощечину.
– Ты бросил своих товарищей, – слышу противную дрожь в голосе. Будь я один – пустился б в истерику, как ребенок. Верещал бы без устали и колотил кулаками стену. – Ты умрешь.
– На нас напали не либертассцы, мой король. От них мы защищали деревню не первый год и защитили бы снова, – бормочет дезертир, в ужасе глядя на меня. О, я бы с радостью их выколол, эти застывшие пустые глаза. – Клянусь, это были утопленники! Вы бы видели, как они вылезали из леса и моря, вы бы видели, как головы моих товарищей лопались и сгорали в их пламени. Вы бы тоже сбежали, мой король. Если бы у вас не отнялись ноги…
Я смотрю на него, как на идиота.
– Уведите его в пыточную, – приказываю. – Пусть расскажет об утопленниках палачу. И отправьте отряды на границы к Заговоренному лесу. Пусть охраняют каждую милю, никого не впускают и не выпускают. После соберите всех фелабелльских лордов, что когда-либо давали работу чародеям. Мне нужно поговорить с ними.
Двое гвардейцев хватают несчастного Мота и тащат из зала прочь. А я опускаюсь на трон. Дышу и думаю, что теперь делать со всем этим.
Глава шестая
Дэви
Снежные хлопья сыпались с неба белой, рыхлой мукой. Мы проезжали Лунный край под звездной ночной пылью. Фаррис сказал, что до хижины осталось пару миль, а значит, скоро мы отдохнем, скоро я упаду в кровать, укутаюсь одеялами и, наконец, засну в тепле.
Волчьи тропы тонули в высоких сугробах. Ари говорила, что зимы на наш век выпадают самые долгие, ожесточенные и холодные. Раньше снег начинал таять через неделю после Йоля, сменялся тонкой, хрустящей коркой, становился липким и влажным, превращался в лужицы и пускал первые зеленые травинки, запертые в спящей земле. Долгие зимы чародейка-оборотень объясняла тем, что вскоре грядет нечто такое, перед чем миру нужно выспаться.
Чем ближе мы приближались к Заговоренному лесу, тем больше я думала о Лисе. Когда она забрала меня от отца, детство стало детством. С зелеными хвойными чащами, где пахнет мхом и сыростью, с болотами, где растет самая вкусная черника, с волшебством, что караулит у ближайшего подлеска. Детство без крови, войн, чужих приказов и неизбежной взрослой ответственности. Ари показала мне мир таким, каким я никогда его не видела. Она учила меня лечить раны древесной корой и заговорами, ворожить на воде и колдовать у костров. Каждый раз, перед праздником, она уходила к Спящему озеру и возвращалась с предсказанием будущего до следующего кануна. Честное слово, я бы многое отдала, чтобы вновь попасть в ее хижину, что внутри была больше, чем снаружи, и пахла медом, воском и одуванчиками.
Как-то раз Ари показала, как лепить из глины фигурки и наделять их чертами близких мне людей. Или же придумывать таковых самой, если в моей жизни они еще не появились. А потом играть с ними правильно. Она называла это "малым волшебством", говорила, что все, кого я слеплю, в будущем обязательно встретятся на моем пути. Тогда-то я и слепила фигурку принца, по сути сама же и наколдовала его себе. Наверное, стоило подойти к этому занятию более осмысленно. Вряд ли я когда-нибудь снова возьму в руки глину – вдруг еще каких-нибудь Элиберов наделаю.
Ари учила в первую очередь слушать мир и уметь у него просить, а потом уже сухим основам колдовства. Иногда она посвящала целый вечер обсуждению пяти легенд. Колдунья называла их столпами мира. То были истории о Шезме – наемнике–убийце, о Пирре, что будила драконов, а потом отправилась в путешествие и вернулась к любящему отцу с тысячей историй из разных уголков земли, об Эллизиуме – великом музыканте, Иеримоте, что до сих пор бежит от смерти, и о Кирке – первом чародее, что пошел на сделку с королем Фелабелля и освободил колдунов из резерваций, которые создал Эрдали Присон, первый белый волк, основатель Фелабелля. Про Кирку Ари рассказывала с большим удовольствием, это была ее любимая легенда. А мне нравилась Пирра. Почему-то в ней я видела себя. Видела и завидовала. Хотелось быть такой же, и отца хотелось такого же. Когда я говорила об этом Ари, та отвечала: "Не ищи другого дома, чем тот, в котором ты родилась. Иначе в окне погаснет свет, и ты никогда не сможешь забрать оттуда свой первый вдох".
Ари показывала мне, как обращаться в зверя. Этому я так и не смогла научиться. Мы ходили с ней на охоту, и каждый раз колдунья ныряла лисицей в норы и добывала ужин с большей скоростью, чем я, нелепо натягивая к щеке тетиву.
А еще она готовила вкуснее, чем все, кого я когда-либо знала. Ари сушила сотни трав, сама делала приправы и говорила, что "колдовство на голодный желудок – все равно, что фокусы в бродячем театре".
Лунный край был родиной Кирки. Когда-то, лет восемьсот назад, здесь была одна из небольших чародейских резерваций. Это чувствовалось по жженому запаху заклинаний, обледеневшей земле, спрятанным под порогами старых домишек подкладам и тихому дыханию скрипящих от ветра дверей. Деревня дышала колдовством, более магическое место было, пожалуй, только в Заговоренному лесу. Мурашки бежали по запястьям, волосы шевелились на затылке, и все это не от холода, а от спрятанного за деревянными ставнями волшебства.
С Фаррисом становилось спокойнее с каждым днем. Я чувствовала себя под защитой. Он стал более внимательным и осторожным, не делал резких движений, справлялся о моем самочувствии, по вечерам укрывал плечи теплой шкурой, заботился в общем, а этого, как я поняла, мне не хватало уже очень давно. И всё же он не мог скрыть от меня страх, что просачивался сквозь крепкие пальцы, сжимавшие рукоять меча.
– Слушай, а зачем чародею острая сталь? Считаешь, что смерть от нее более гуманна, чем запрещенные заклятия? – колдуна терзали собственные мысли, из которых я и вырвала его своим вопросом. Все не могла забыть Фаррисовскую реакцию на заклятие, наложенное на подлеца-тавернщика.
Он оглянулся на меня. Нахмурился, перебирая пальцами поводья. Вокруг нас парили хлопья снега, тусклый свет факелов из ближайших домов Лунного края нежно целовал запястья. Мир словно затих, стал безмятежным и спокойным. Откровенным. Уголки губ Фарриса дрогнули, и он, стараясь не нарушать это тонкое, хрупкое равновесие, тихо произнес:
– Да. Знаешь, это ведь все равно, что насилие. Когда ты направляешь магию на того, кто не может постоять за себя, выстроить колдовские барьеры и дать равноценный отпор, врываешься в его сознание и приказываешь повиноваться тебе. Это ведь не его решение, следовать за тобой. Для меня это рабство. Гуманнее отнять у человека жизнь. Так он хотя бы отправится на Мост Деарила самим собой. Понимаешь? Остаться тем, кем ты был, а не пустой плотью, навеки лишившейся души. Не забыть свое «я». Не потеряться. Слышала, может, историю про озеро Вечности? Я, кстати, иногда его слышу по ночам, особенно в полнолуние. Из леса доносится. Там ведь тоже человек оставляет свой разум.
– Да, только это по-другому. А я оставила этому тавернщику возможность выжить. Шанс поменять свою и без того короткую жизнь. Может, повредился малость рассудком, но зато, все еще дышит. Без крови, боли и агонии. Без последнего вздоха. Кто знает, может, если желание жить в нем горит – он сможет справиться.
– И все же в тот момент ты лишила его выбора. Завладела им, подчинила. Как фелабелльские захватчики, Эрдали и Иеримот брали в рабство целые деревни, лишая людей свободы, насиловали женщин и убивали детей. Только ты это совершила с чужим разумом. Да, ты нас спасла. Я благодарен тебе за это. Но для меня – это большее злодеяние перед богами, чем убийство в сражении.
Я понимаю его, но все равно не согласна. Может, потому что смерти я боюсь больше проклятий. Поэтому решаю мягко сменить тему разговора, чтобы наш спор не разгорался в столь безмятежном месте. Говорят же, что земля умеет любить. Лунный край любил ярко, много, щедро.
– Ты веришь в богов? В каких? – спрашиваю. Мне-то всегда казалось, что чародеи верят лишь в драконье пламя. Пару лет назад я слышала о культе колдунов, что поклонялись драконам, как богам. После полета одного над Ходром, я чуть не поверила в их божественное существо сама. Слишком они были прекрасными для нашего мира. Для человеческого понимания. А козел этот в замке сидит на костях одного из них. Ведет свои войны, мечтает захватить Либертас, держит людей в страхе и никогда, никогда не открывает свое сердце. Не подпускает к себе тепло и запрещает другим тянуть к нему руки. Червяк.
– Верю. Но не в каких-то определенных, – отвечает Фаррис, в замешательстве потирая замерзший нос. Этот жест чуть ли не умиляет, отчего я чувствую, как легкая улыбка ложится на мои губы, а колдун не замечает меня и продолжает объяснять: – Я не верю, что Боги носят те имена, что мы им даем. И я уж точно не верю в Триедину, в Эира или в других фелабелльских богов. Моя мать верила, таскала меня в детстве по капищам, только лучше я к ним относиться не стал. Религия для меня лишь средство управления людьми. Но боги существуют, и для них, как я думаю, мы большая потеха.
– Пессимистичен ты. Мне нравится фелабелльская вера. И нравится вера в Эира, – честно признаюсь я. – Не то что бы я в них верила, но это, как минимум, интересно.
– Не все события нашего мира происходят просто так, вот что я думаю. А еще считаю, что у Бога нет лица. Пока ты не помешала мне, я прислушивался. Мы уже покидаем Лунный край. Послушай, как он поет. Может, больше ты этого никогда в жизни не услышишь. Это магия зимы, магия места и дары земли. Послушай, а потом утверждай, что вера в богов – глупость. Вот же они – поют для тебя волшебство.
И я вслушалась. Ветер пах горьковатым дымом костров, потрескивал раскаленными углями. Снег под копытами лошадей хрустел сахаром, земля покачивала и убаюкивала. Все струилось, дышало, оживало, несмотря на смертоносные январские холода.
Я отпустила скопившиеся в голове мысли и, наверное, впервые впустила зиму в свою душу. Позволила себе ее почувствовать. Понять и услышать. Лунный край пел мне о Йоле, о яблочном сидре, о Кирке и его хрупкой бабушке, что терпеливо ждала внука из столицы, живого или мертвого, ни на что не надеялась, но в итоге обрела свободу. Отправилась в путешествие, увидела мир и ощутила морской ветер на своей коже. Хорошая была его бабушка, чем-то похожая на меня, жесткая, как сталь, и в то же время – добрая. И на зиму она была похожа. А значит, похожа и я. Не зря же нас отпугивают именно те вещи, что нам близки. Те, в которых мы видим что-то свое и про себя. Я ведь тоже могу быть холодной, колкой, сердитой и суровой, но могу и любить. Петь колыбельные, подобно северному ветру, взбивать белые перины, кружить в танце на границе жизни и смерти. Позволять себе уходить и возвращаться. В этом и есть – суть.
