Страница 2 из 5
– Мы не знаем точно, но что‑то явно происходит…, – Аксак поднялся на ноги и бросил взгляд на огоньки в янтарях. Его белая борода дрогнула – старик нервно покусывал нижнюю губу. – Память слов угасает, – прерывисто выдохнул он.
Яш вновь внимательно посмотрел на сосуды, аккуратно расставленные на полках. Только сейчас он заметил: в некоторых из них светлячки почти не светились. Юноша встал, медленно подошёл к одному из таких янтарей и с трудом разглядел в нём огонёк. Комочек света напоминал потухающий уголёк – почти чёрный, лишь слегка тлеющий на последнем издыхании.
Старейшина встал рядом с юношей и, испуганно глядя на мерцающее слово, повторил:
– Мы пока не знаем, что происходит…
Яш рассчитывал на лёгкое путешествие перед своим пятнадцатилетием – а тут такое… Он испытывал смешанные чувства: был одновременно напуган и польщён оказанной честью со стороны совета старейшин.
В знак согласия юноша стянул через голову свой талисман памяти и протянул его Аксаку. Старейшина бережно взял его в ладонь и на прощание сказал:
– Возвращайся. Мы будем ждать новостей.
Глава 7. Предчувствие
В подвале своего дома Яш молча собирал вещи. Мешок принимал в себя сухари, завёрнутые в льняную ткань, потрёпанные книги с кожаными переплётами, украшения, отливающие тусклым серебром, и товар на продажу – всё, что должно было стать мостом между его миром и городом. Движения его были размеренными, но в глазах таилась тревога, словно тёмная вода в глубине горного озера.
Дежурный визит к Аксаку обернулся предчувствием, тяжёлым, как свинцовые тучи перед грозой. Слова… Они начали угасать.
Судя по всему, совет старейшин обнаружил это недавно. Это было нечто невиданное за всю многовековую историю племени тат. Но сам факт, что старейшины не могли предугадать, какое слово исчезнет следующим, внушал ужас.
Если слова затухают, значит, они угасают и в памяти людей. Главная миссия племени хранителей была под угрозой!
Конечно, временами слова угасали, и это были обычные слова – те, что давно вышли из обихода, архаичные, почти забытые. Яш помнил, как с ними поступали старейшины. Они знали заранее, какое именно слово погаснет и заранее переносили его янтарный сосуд в глубинный грот пещеры, который называли Залом Эха. Там старейшины записывали в книгу памяти (Китаб) это слово, и весь перечень смыслов, которое оно в себе содержало. Затем опускали янтарь с его памятью в голубое пламя и тот, вспыхнув из последних сил, взмывал в небо яркой искрой, растворяясь навсегда в воздухе. После этого «освобождения» память слова звучала эхом лишь в Китабе, а также в виде отблеска, запечатленного в талисмане собравшихся у костра старейшин.
Сейчас же старейшины обнаружили совершенно непредсказуемое и неконтролируемое угасание самого главного сокровища на Земле. Никто не мог гарантировать, что после очередного «вздоха» планета не сметёт с лица земли человечество. А если это случится, выжившим придется снова, как это было не раз, обретать дар речи и возрождать свою историю с помощью хранителей. Теперь же этот бесценный источник возрождения цивилизации людей необъяснимо стал тускнеть.
Яш затянул мешок, пальцы его дрожали. Он знал, что его отправляют в город искать ответы, искать причину. Но в глубине души он понимал, возможно, это уже бесполезно. Если слова, хранителями которых они являлись, теряют силу, это грозит страшной опасностью. Память об истоках человечества начинает исчезать. Что произойдёт, когда она исчезнет окончательно? Мир погрузится в хаос. Люди утратят связь с прошлым. Они забудут, кто они и откуда пришли. Цивилизация лишится своей основы – языка, смыслов, накопленных поколениями. Человечество может превратиться в слепых странников, потерявших дорогу домой.
Глава 8. Исан койт
Бабушка Аникай хоть ничего и не видела, но чувствовала какое-то напряжение. Она не могла понять причину этой тяжести, ведь старейшины ещё не раскрыли соплеменникам своих мрачных наблюдений. А Яш, предупреждённый Аксаком, хранил молчание – закон не позволял ему разглашать суть разговора.
Когда сборы были окончены, Яш зашел к ненейке. В комнате пахло сушёным старым деревом и геранью – запахом времени, которое здесь словно остановилось. Аникай сидела у окна, её пальцы перебирали нити рушника, который она уже не могла видеть, но помнила и чувствовала его каждой клеточкой души.
Яш присел рядом. Бабушка тотчас нащупала его руку – её ладони, тёплые и шершавые, сомкнулись вокруг его пальцев. Лишь слегка шевеля губами, она прочла напутственную молитву – ту самую, что передавалась в их роду из поколения в поколение. Звуки растворялись в воздухе, но сила их, казалось, была осязаема в самой сути бытия.
Потом приклонила его голову к себе и, коснувшись губами лба, произнесла: «Исан койт2». В этих двух словах уместилось всё: и просьба, и мольба, и благословение.
Уже выпуская внука из своих объятий, добавила, едва слышно, но с твёрдостью, которая не допускала возражений:
– Аний белян Атий кубек булма3.
Яш ответил ей поцелуем в щёку – нежным, как воспоминание о детстве. Не проронив ни слова, он поднялся и направился к выходу, где у порога лежали собранные вещи. У самого выхода он остановился, обернулся.
– Аникай, а папе с мамой сколько было лет, когда они ушли из деревни?
Бабушка словно ждала этого вопроса. Её лицо, изборождённое морщинами, осталось спокойным, но в голосе прозвучала давняя боль, приглушённая временем, но не исчезнувшая.
– Чуть больше, чем тебе сейчас, улым.
Яш кивнул, будто принимая не только ответ, но и груз, который теперь лежал на его плечах. Он переступил порог, и дверь за ним тихо закрылась, оставив Аникай в полумраке комнаты, где каждый предмет хранил память о тех, кто когда‑то ушёл из её дома и не вернулся.
Бабушка Аникай осталась одна – и тишина, опустившаяся на дом, вдруг стала осязаемой, словно тяжёлый полог. Она медленно опустилась на скамью у окна, пальцы её невольно сплелись, выдавая тревогу, которую она так старательно скрывала.
Её угнетало одно обстоятельство, о котором она пока не могла рассказать внуку. Пока он был у Аксака, бабушка Аникай вспомнила слова отца из того самого сна. Это была лишь одна фраза, но она прозвучала, как удар колокола:
– Суз тоту була!4
Она помнила, как вздрогнула тогда, даже во сне. А отец продолжал говорить – о надвигающейся тьме, о пророчествах, о чём‑то важном, что должно свершиться… Но остальное растворилось в утреннем тумане, оставив лишь горький осадок.
Что значит жить в полной темноте, Аникай знала не понаслышке. Слепота лишила её красок мира, но не отняла способность видеть сердцем. И теперь она отчётливо понимала: если Яш действительно станет ловцом слов, это будет означать лишь одно – он должен навсегда покинуть деревню.
Этого ей никак не хотелось допустить. Она пыталась убедить себя, что это всего лишь сон. Просто игра уставшего разума, эхо тревожных мыслей.
За окном тихо журчал ручей – вечный, невозмутимый, словно напоминание: жизнь течёт, невзирая на страхи и сомнения. Его мерный голос успокаивал, но не мог заглушить тупую боль в груди.
Аникай подняла руку, словно пытаясь коснуться невидимой нити, связывающей её с ушедшим внуком. Губы её дрогнули, и она прошептала – так тихо, что даже ветер не смог бы унести эти слова:
– Исан койт…
Глава 9. Проводы
Проводы юноши в город по обычаю проходили у мельничного колеса. Оно крутилось неторопливо, с размеренным скрипом, будто отсчитывало ход времени. Вода, скользящая по деревянным лопастям, шептала что‑то неразборчивое – то ли прощание, то ли предостережение.
За мельницей тянулась мощёная улочка мастерских – живая артерия деревни. Здесь, как стражи традиций, стояли мастерские:
гончарная деда Жирара и двух старших братьев Юнуса, откуда доносился мерный стук вращающегося круга и запах влажной глины;
стеклодувная дядюшки Беллура, где в глубине пылал горн, отбрасывая на стены танцующие оранжевые блики;
ювелирная близнецов Куна и Тана, оставшееся им в наследство от отца Аникай;
бакалейная лавка деда Камыра, пропитанная ароматами сушёных трав и мёда.
Улочка, поднимаясь вдоль реки, плавно переходила в переулки частных домов.
У спуска к ущелью, за мельничным колесом, собралась почти вся деревня. Воздух наполнялся смехом, разговорами – привычной суетой проводов. Юные таты, ровесники Яша, оживлённо переговаривались, подбадривали его шутками. Среди них, чуть поодаль, за спиной отца‑стеклодува, пряталась Исиль. Её глаза то и дело находили Яша в толпе, но, встретив его взгляд, тут же опускались к земле.
Юнус, подойдя вплотную к лучшему другу, обнял по‑братски и, придвинувшись ближе, шепнул так, чтобы никто не услышал:
– А ты точно вернёшься?
Яш лишь усмехнулся в ответ.
Рядом несколько детей, не обращая ни на кого внимания, запускали по воде самодельные лодочки. Те, покачиваясь на волнах, устремлялись вниз по течению, словно маленькие посланники в неведомый мир. С особенной печалью в глазах за детьми наблюдала Айла. Рана в сердце от недавней разлуки разболелась с новой силой – нет, время не лечит… С трудом сдерживая слезы от нахлынувших воспоминаний, она выбралась из толпы, стараясь не попадать на глаза Юнусу, и стремглав убежала в свой дом. Исиль, заметив это, помчалась вслед за подругой.
С беспечным видом подошли несколько старейшин из совета хранителей. Видимо, даже не все белобородые были в курсе происходящего с памятью слов. Для собравшихся всё было как обычно: напутствия, пожелания легкого пути, списки с заказами о важных покупках.
Но под этой внешней безмятежностью таилось нечто неуловимо-тревожное.
Яш стоял чуть в стороне, наблюдая за суетой, и думал о том, что сегодня его проводы не такие как бывают, когда тат покидает деревню навсегда.
– Смотри, – тихо сказал ему Юнус, кивнув в сторону группы старейшин, – Аксак даже не пришёл. А ведь обычно он сам произносит напутственные слова.
– Может, он занят? – попытался отшутиться Яш, но голос прозвучал не так уверенно, как хотелось бы.
Юнус лишь покачал головой:
– Нет. Он не пришел, потому что думает, что ты можешь не вернуться.
Яш промолчал. Он и сам понимал: три дня, отведённые на поход в город, – это не просто срок. Это граница, за которой начинается иной путь. Путь, где память стирается, как след на песке.
Такие проводы, как нынче, походили на праздник – светлый, почти весёлый. Были еще иные проводы – те, что напоминали похороны. Когда тат покидал деревню навсегда, всё менялось. Не оставалось ни улыбок, ни добрых напутствий. В тот миг он переставал быть своим. Его словно вычёркивали из ткани жизни племени, будто он уже умер.
Та церемония прощания начиналась с передачи янтарного талисмана – священного знака принадлежности к племени – самому Аксаку. Затем путь лежал к водопаду. Спустившись с ущелья, таких татов трижды проводили через обжигающе-холодный поток воды.
Первый проход смывал имя.
Второй – воспоминания о доме.
Третий – саму суть его прошлого.
Постепенно и из памяти жителей племени исчезали даже самые смутные воспоминания об ушедших навсегда соплеменниках.
– Почему они решаются на это? – как-то раз спросил Яш у старейшины после одной из таких прощальных церемоний.
Он посмотрела на него долгим взглядом и ответил:
– Потому что в юности легко обмануться блеском внешней жизни. Город манит свободой, шумом, бесконечным движением – всем тем, чего не было в тихой горной деревне. Соблазны искусственных огней оказываются сильнее сияния настоящей истины.
И правда: немало татов принимали решение не возвращаться – прямо там, среди чужих улиц и незнакомых лиц. Но даже у них был шанс.
Три дня. Ровно столько времени отводилось ушедшему, чтобы передумать, вернуться и вновь взять в руки свой янтарный талисман. Только тогда его имя не сгорит в голубом пламени ритуального костра, а память о нём сохранится в сердцах соплеменников.
Старожилы помнили редкие случаи, когда таты, уже вернувшиеся из города после пятнадцатилетия, вдруг осознавали: их место не здесь. Они приходили к совету старейшин и просили – нет, умоляли отпустить их во внешний мир. Их глаза горели странным огнём, а в голосе звучала тоска по чему‑то неведомому, но властно зовущему.
Тогда над ними и проводили эту самую церемонию стирания памяти через водопад.
Яш снова посмотрел на весёлых детей, запускавших бумажные кораблики, и подумал: а что, если и его память однажды растворится в этом потоке? Что, если через три дня он оглянется на горы, где прячется его дом, и не почувствует ничего, кроме пустоты?
Ветер донёс до него отдалённый рёв водопада – напоминание о том, что выбор имеет цену. И цена эта – память.
Яш не помнил своих родителей. Их образы растворились в памяти, оставив лишь смутные отголоски – то ли сны, то ли выдумки разума. Но именно сейчас, уходя из деревни, он ощутил острую тоску, которая медленно разливалась по груди.
Ещё в младенчестве он остался на руках у бабушки Аникай и деда Наиба. Они стали его миром, его опорой, его памятью. Куда исчезли родители – он не знал. Никто никогда не рассказывал. Может, решили, что правда лишь ранит? А может, сами давно стерли из памяти всё, что было связано с теми, кто ушёл…
Конец верёвочной лестницы с лёгким шорохом опустился между водопадом и отвесной скалой. Яш глубоко вдохнул, словно пытаясь вобрать в себя последний глоток родного воздуха, и начал спуск. Каждая перекладина под его пальцами казалась хрупкой нитью, связывающей его с прошлым.
С каждым шагом вниз сердце билось всё чаще, будто пыталось напомнить: «Это не просто путешествие. Это – точка невозврата».
Наконец, он достиг дна ущелья. Взглянул наверх – там, на краю обрыва, едва различимые силуэты соплеменников казались теперь лишь тенями на фоне неба. Яш дёрнул сигнальный конец верёвки. Лестница медленно поползла вверх, исчезая в брызгах водопада, отрезая путь назад.
Всё. Он остался один на один с неизвестностью.
Впереди расстилался внешний мир – огромный, незнакомый, полный соблазнов и опасностей. Здесь, в горах, всё было просто: скалы не лгут, река течёт по своему руслу, а звери следуют законам природы. Но там, в городе, среди чужих людей, правила были иными. Там опасность чаще таилась не в клыках хищника, а в глазах того, кто улыбался тебе в лицо.
Часть 2. Ярмарка
Глава 1. Тайник у реки
Было приятно идти по мягкому ковру из мха и опавшей листвы – каждый шаг словно погружал в тёплую, бархатистую тишину осени. Редкие листья, ещё цеплявшиеся за ветви, срывались неторопливо, будто нехотя, и кружились в медленном танце, прежде чем лечь на землю. Где‑то вдали перекликались птицы, оставшиеся на зимовку, – их голоса звучали тоскливо и вместе с тем умиротворённо, как прощальная песня ушедшего лета.
Временами тишину нарушал лишь сухой треск веток под ногами Яша. Он шёл, вдыхая прохладный воздух, насыщенный запахами прелой листвы и влажной земли, и старался сосредоточиться на привычном. Лес был ему знаком до мелочей: он мог прочесть следы лисицы, недавно прошмыгнувшей по этой тропе; различить по едва заметным царапинам на коре, что тут был кабан; угадать по направлению ветра и движению облаков, когда небо заплачет дождём.
Но от всех этих знаний легче не становилось.
Если бы это был очередной поход на ярмарку, как раньше, всё было бы иначе. Он бы шагал с лёгкой душой, предвкушая шум города, запах жареного хлеба и звон монет. Но теперь… теперь он не знал, что ждёт его там, в поселении людей. Не знал, вернётся ли вообще.
Яш вздрогнул, когда с макушки ближайшей сосны сорвалась ворона и пронзительно закричала. Её карканье раскатилось по ущелью, отразилось от каменных стен, зазвенело эхом, будто предупреждая: «Очнись! Ты уже не дома».
– Фу, напугала…, – прошептал он.
Мысли путались, как нити в разорванном полотне. Страхи, сомнения, вопросы – они кружились в голове, наплывали волнами, то отступая, то накатывая с новой силой.
«Может, всё не так страшно? – пытался успокоить себя Яш. – Может, старейшины преувеличивают? Я дойду до города, посмотрю, поговорю с людьми, ничего необычного не замечу. Аксак найдёт причину, слова перестанут угасать, и мы снова заживём как прежде…»
Но внутренний голос, тихий, но настойчивый, не давал ему покоя. Он звучал на задворках сознания, сопровождал каждый шаг, шептал: «Нет. Всё намного серьёзнее».
Спустя пару часов пути лес постепенно расступился, и перед Яшем открылся изгиб одного из истоков реки Итиль. Она брала начало где‑то высоко в горах, пробивалась сквозь каменные объятия, а здесь, в низине, успокаивалась, растекалась по пологому берегу серебристой лентой. Вода переливалась в лучах предзакатного солнца.
Где-то тут, под грудой камней и сухого валежника скрывалась кайма – маленькая лодка‑однодеревка, выдолбленная из цельного ствола вековой сосны. Он отыскал тайник, осторожно освободил лодку, откидывая в сторону маскировку: каждый камень, каждая ветка лежали здесь не случайно – тайник должен был оставаться незаметным для чужих глаз.
Кайма показалась на свет, словно пробудившееся от долгого сна существо. Яш провёл ладонью по гладкому борту, ощупывая древесину. Весло, по форме напоминавшее лопату, лежало рядом – целое, без трещин. Корпус лодки тоже выдержал испытание временем. Он вздохнул с облегчением: это был добрый знак, слабый, но всё же проблеск надежды на благополучный исход.
Путь до ближайшей ярмарки был не близким. Яш прикинул в уме: если выйти сейчас, ночь неизбежно настигнет его посреди реки. А плыть в темноте – значит довериться течению, которое может унести неведомо куда. Нет, лучше переждать.
Он решил остаться на ночлег. Тайник, где хранилась лодка, идеально подходил для укрытия: небольшая ниша в скале, прикрытая нависающими ветвями. Здесь не страшны были ни дождь, ни дикие звери.
Глава 2. Сон‑предвестник
Заснуть долго не удавалось… Угасающие светлячки в янтаре не покидали голову. Перед внутренним взором снова и снова всплывало лицо Аксака – и эта растерянность в его обычно непоколебимом взгляде пугала больше всего.
Яш ворочался на подстилке из листьев, прислушиваясь к ночным звукам: шорохам, скрипам, далёким крикам птиц. Каждый звук отзывался в нём эхом сомнений. «Он же белобородый! Самый мудрый! Кто если не он должен знать ответы на вопросы? Что я должен увидеть в городе? Почему именно я? Что, если не оправдаю надежд старейшин?..»
Вопросы сплетались в тугой клубок, тянули в тупик умозаключений. Он пытался выстроить логическую цепочку, найти хоть одну зацепку, но мысли ускользали, как вода сквозь пальцы.
Теряя нить вопросов и блуждая в тупике умозаключений, Яш, наконец, уже глубокой ночью провалился в сон. Но и во сне нескончаемые загадки продолжались. Он бродил по лесному лабиринту, среди скал, не находя выхода к реке. Вот он нашел какую-то пещеру, тёмную, похожую на ту, в которой он сейчас пережидает ночь. В ней лежит такая же лодка дном кверху. Он поднимает её одной рукой…
