Дом пустовал.
Двери и ставни на окнах заколочены. Никого.
Не должно быть такого.
Отправляясь в дальние края, оставлял Пахом дома двух человек: Василису, дочку единственную и любимую, кровиночку свою. Не одна она оставалась. С тёткой Агафьей, сестрой жены. После того, как умерла Настасья при родах, Агафья частенько помогала по хозяйству. А когда пришлось уехать Пахому, и вовсе жить тут осталась. Толковая баба, хоть и одинокая. С Василисой ладила всегда. Так что не страшно было их вдвоём оставлять. Тем более, что путешествие предвиделось не особо долгое. Получилось, однако ж, далеко не по планам.
И вот сейчас в доме нет никого. На дурные мысли это наводит. Строить предположения да гадать сейчас рано. Разведать надо бы, что случилось. Порасспросить нужных людей.
– Ты Пахом… что ли? – послышался неуверенный слегка голос. Богатырь обернулся.
Позади стоял, чуть нахмурившись, парнишка лет шестнадцати от роду. Кудрявый, рыжий. На веснушчатом лице пробивалась неуверенная растительность: еще и не полноценная взрослая борода с усами, но уже и не юношеский пух, что-то среднее. Парнишка глядел исподлобья, одновременно любопытно и настороженно. Было видно, что он хочет сказать нечто важное. Вот только не знает, с какой стороны подступиться и с чего начать. Да и как полагается начинать, видать, тоже не совсем смекнул.
– Ну я… что ли, – чтобы сдвинуть дело с места, ответил Пахом. – А ты кто будешь?
Парнишка помедлил с ответом, смутился еще больше.
– Я это… – начал невпопад. Продолжил увереннее: – Иван я. Кузнецов сын.
– Иван, значит, – усмехнулся Пахом. Он вспомнил парнишку, но едва узнал. Вроде бы и времени не так много прошло, как он родные края покинул, а вон сколько всего поменялось. – Как батюшка твой, Богдан, поживает? Жив-здоров?
– Хорошо. Жив-здоров, – эхом отозвался Иван. Да, точно. Это младший сын кузнеца, рыжий нескладный Ивашка. Впрочем, нескладным он был раньше. А сейчас повзрослел. Статный, плечистый и крепкий стал, хоть и не особо высок ростом. Лицо смуглое, жаром пропитанное. Да и сам огненный, как и отец.
– Дома он сейчас? – поинтересовался Пахом.
– Дома… – ответил парнишка. – Тут… эта… – добавил, подбирая слова. Да так и не подобрал.
– Проведать бы его, – выручил от неловкого молчания Пахом. – Давненько не видались.
Иван согласно кивнул. И они пошли в дальний переулок на окраине села. Туда, где жил кузнец Богдан.
***
– Вот так и живем, старый друг.
Кузнец Богдан Силович был уже не тот, что раньше. Хотя всего три весны минуло с тех пор, как Пахом покинул родные края. Вроде и не мало это, если помнить, что все путешествие не должно было занять более полугода. И в то же время не так уж и много, чтоб полного жизни и сил человека настолько разительно поменять.
Сдал сильно, осунулся Богдан. В глазах, правда, все тот же добрый, приветливый блеск. Раньше казалось, никакое горе не затмит его. Но это только казалось.
Пахом молча разглядывал друга. В небольшой, добротной комнате, кроме них находились еще двое. Ивашка тихарился где-то в углу, вроде как ненавязчиво, но любопытно слушая разговор. Не вмешивался. Да большой темно-серый кот лесной окраски, с черными выделяющимися пятнами на короткой, но густой шерсти. Котяра невозмутимо лежал на скамье, сощурив изумрудные глаза. Тоже не вмешивался.
Встретили здесь гостя хорошо и по всем правилам. Радушно. Хоть и заметно было, что радушие это омрачает нечто нехорошее. То, о чем вот так сразу и не скажешь. Тяжко потому что. Но пора уже и к делу переходить.
– А теперь рассказывай, что произошло, пока меня не было. Что за напасть приключилась?
Кузнец тяжело вздохнул, прежде чем начать.
– Да, напасть… С обычной-то напастью мы бы и сами справились, а тут такое… Что даже рассказать сложно.
– А ты по-простому все выкладывай, как есть. Окраины пустуют. Люди все за оградой теперь живут. Почему?
– А потому, друг, что завелось тут у нас.
– Что завелось?
– Враг. Убийца. Народу, почитай, больше полсотни загубил уже.
Пахом заметно помрачнел. Малолюдно теперь в селе. И тихо. Жутко тихо.
– Человек напал? – спросил он.
– Если бы. Человек недобрый, даже если не один, а с отрядом, еще куда ни шло. От разбойников уж мы бы отбились. Но это не человек. И не зверь.
– Нечисть? – смекнул Пахом.
– На то похоже, – печально кивнул кузнец.
– Как выглядит?
– Страшно. И по-разному всегда.
– Оборотень? – предположил Пахом. – Облик меняет?
Не любил Пахом оборотней. Ох, как не любил. И было за что. Ну не попадалось ему ещё ни одного доброго оборотня. Хоть и учили волхвы, что оборотни – они, как и все живые твари, не могут быть чистым злом, которое истреблять надо без разбору. Есть, мол, среди них и те, кого убивать вовсе не обязательно, если не трогают. В мире и ладу можно с ними ужиться при желании. Но одно дело учить, передавать мудрость и знания. И совсем другое – сталкиваться с оборотнями в реальной жизни, нос к носу. И не просто так, случайно, встретились да разошлись. А в противоборстве. В обстоятельствах, когда либо ты его – либо он тебя.
– Да не оборотень, – между тем продолжал Богдан. – А мурло какое-то. Так и прозвали мы его. Мурло лесное… Страшное – жуть. И кровожадное.
Не оборотень, но облик меняет. И людей пачками губит. Точно, мурло.
– Лесное, говоришь. В Северных лесах обитает?
– Раньше да, с месяца два назад только в Северных нападало, на тех кто по дурости забредет туда. Потом за перевал, в наши леса перебралось…
Странно все это и необычно. И нехорошо. Есть повод призадуматься.
Во-первых, в Северных, запретных лесах, водилось всякое. Потому и запретны те места. И отгорожены от людей длинным, непроходимым горным перевалом – пока преодолеешь, тысячу раз передумаешь переться невест куда да невесть зачем. Да и волхвы, хранители здешних мест, выставили дополнительный заговоренный защитный барьер, через который ни одна нечисть не проберется. Если, конечно, защита не ослабнет. Или не падет. И то, и другое исключено. Крепка защита. На совесть ее ставили. Сил не жалели.
Во-вторых, хоть и полно дураков на белом свете, но таких, чтобы в запретные места по своей воле лезть, всего-то трое было. Сам Пахом по юности. Да названый брат Илья. Не опытны тогда еще были. Молодые дуболомы, только-только к серьезному обучению у волхвов допущенные. Третьим же был некий странствующий чародей, уж больно прыткий да ушлый. Все тайную силу Северного леса покорить хотел, да временами себя полубогом именовал. Вот и взялись Илья и Пахом его сопровождать, для спокойствия. Только тайком сопровождали, неявно. А вдруг накуролесит чего? Не доверяли они человеку, который на полном серьезе в полубоги метил.
И недаром не доверяли. Ибо чародей тот начал в барьере защитном дыру пробивать. Для чего? Видать, не мог просто так, как обычный человек, на ту сторону попасть. Мешала ему защита. А может, просто вредительствовал. Как бы то ни было, остановить чародея надо было: пробей дыру в барьере – начнет всякая гадость проникать да люд честной изводить. Бед не оберешься. Не успели тогда остановить, прошел чародей сквозь пробитый барьер. И Пахом с побратимом следом направились. Спустя какое-то время чародея потеряли, сами заблудились, да едва в живых остались. Вернулись уже совершенно другими людьми. Но все-таки вернулись. Чародей же вовсе сгинул без вести. Слишком далеко забрел, видимо. Да слишком на "полубожественность" свою мнмую понадеялся. Барьер потом, конечно же, заделали, залатали.
Ну, а в-третьих… Что такое могло произойти два месяца назад, что слабоумных, через барьер начавших лезть, сильно поприбавилось? Хотел Пахом вопрос этот вслух задать, но передумал. Поинтересовался:
– А теперь?
– А теперь не только в лесу. Повадилось Мурло на село нападать. Все окраины опустели, люди за ограду перебрались. Это те, кто выжил. Им повезло. А тем, кому не повезло… от них мало что осталось. Если и осталось, то смотреть тошно. Кого сожрет, кого на куски порвет, а внутренности раскидает… Мурло, одним словом.
– Значит, ради забавы нападает. – Подытожил Пахом. На душе становилось все поганее. Нечисть напала на дом родной, пока его тут не было. И не просто так. Обычная злая тварь, как бы ни страшна и нечиста не была, поселится где-нибудь в глуши, нападет пару-тройку раз, да потом успокоится, наохотившись да нажравшись. Или отомстив, как, к примеру, у оборотней. порой происходит. Но бывают и другие. Те, что без необходимости губят, потрошат, убивают и истребляют. Просто так, по прихоти. Эти гораздо опаснее и страшнее.
– Забава, не забава… А только сейчас, как опустели окраины и в лес никто не ходит, вконец обнаглело Мурло. Жертвы требует.
– Как это требует? – удивился Пахом. Но удивление было мимолетным. Если тварь убивает ради забавы, значит, имеет разум далеко не примитивный. Это ясно. Не пища ей требуется, а просто развлечение, жертва, плоть и кровь. Но вот чтобы прямо требовать жертвы… Это не просто разумная нечисть. Кое-что посерьёзнее.
– А вот так. Как-то раз собрались наши молодые балбесы идти Мурло бить. А с ними… – кузнец замолк, голос его дрогнул, задохнулся. Он отвел глаза. – Степан…
С минуту он не мог больше говорить. Уставился в пол хмуро, пытаясь взять себя в руки. В углу шевельнулся младший сын кузнеца, так и стоявший там, слушавший. Плотно сжатые губы. Глаза, полные боли и ярости.
– Старший мой… – выдавил кузнец. – Степка… Поперся с недоумками этими…
Степана Пахом помнил хорошо. Старший сын кузнеца – толковый малый, силой и умом не обиженный. Однако, пошёл на глупость несусветную. На Мурло не ватагой решительных парней идти надо, нет! А отрядом хорошо обученных и вооружённых воинов, прожженных в боях, знающих, как с нечистью бороться, желательно имевших дело с тварями потусторонними. И не одним отрядом.
Тягостное молчание повисло надолго. Торопить с рассказом не имело смысла.
– Пойти-то пошли, – возобновил рассказ кузнец, но было видно, что давалось ему это с неимоверным трудом. – Да по дороге одумались. Обратно повернули. Все, кроме Степана…
Снова надрывное, тягостное молчание. Потом кузнец продолжил опять:
– Нашли мы Степку. Израненный весь. Полуживой. Уж думали, что не в своем уме. Седой весь… Понимаешь, друг Пахом? Двадцатый год парню, а седой весь. И бред несет…
У Пахома отлегло на сердце. Живой, значит, Степка. Не потерял кузнец сына. Но где же он тогда? Ладно, это потом.
– Что он говорил? – уточнил Пахом. Сейчас это было важно. Мурло не просто разумное. Это существо на порядок выше обычной нечисти, действующей в большинстве случаев по инстинктам. Наделено развитым сознанием и волей. Давно такие не встречались, если не считать оборотней. Правда, и среди оборотней те, кто в обличие чудища разум сохраняет, редкость огромная.
– Говорит, – продолжал кузнец, – Мурло жертву требует. Степку не погубило, отпустило пока. Чтобы передал его волю другим. Раз в семь дней в полночь, в лесу на поляне, жертву ему оставлять. Человека живого… Тогда, говорит, Мурло не тронет никого на селе… Мы не поверили тогда. В бреду Степка мой был. Околесицу всякую нес. С трудом мы его поняли. Не поверили, пока Мурло в самом деле не покуролесило. Прямо в домах людей семьями убивало.
Сжал Пахом кулаки. До хруста сжал.
– Поймать-убить пробовали?
– Пробовали. Да куда там… четыре раза самые сильные и храбрые шли на Мурло. В лесу изловить пытались, ловушки ставили, охотились, в открытую бить ходили. Только полегли понапрасну… Не сдюжили. Никто не вернулся. Силен, гад.
– Кто ходил?
– Мстислав, воевода, три отряда посылал. Матерые, отборные воины. Все сгинули. С четвертым отрядом сам Мстислав пошел…
Пахом кивнул. Молча. Печально это. Нет Мстислава больше. Как и многих других хороших людей, которым бы жить да жить, если б не Мурло это… А еще, считай, всех воинов потеряли.
– Пришлые были? Наемные? – уточнил Пахом.
– Были. Случайно залетали вояки да охотники. Кто почестнее, тот, видать, в бою с Мурлом голову сложил. А кто не столько честный, сколько умный, тот наверняка деру дал. С тех пор, как последний наемник не вернулся, надеяться стало не на кого. Вот и приходится… на грех идти… Мурлу жертвы подавать… чтоб не бесчинствовало…
Снова молчание. Тяжкое, давящее.
– Волхвы что говорят? – глухо, наконец, выдавил Пахом.
– Да ничего… нету волхвов. Погибли. Или ушли…
– Ушли?! – вскинул бровь Пахом. Хотя на самом деле у него чуть челюсть не отвисла. С большим трудом сдержал себя. Чтобы волхвы, наставники и защитники, которые призваны тайным знанием, могучим и добрым словом и своим личным примером, помогать и выручать – просто взяли и ушли? Да скорее небо с землей сойдутся…
– Ушли, – махнул рукой кузнец. И все. Дальше пояснять не стал.
На скамейке с наслаждением потянулся кот, выгнув спину. Зевнул, показав большие – даже слишком большие для просто кота – клыки.
– Со Степаном что? – спросил Пахом, еле осмыслив такую несуразицу.
– Плох он. Плох, но жив.
Пахом поднялся. Сказал твердно и уверенно, вселяя надежду:
– Поправится твой Степан. И с Мурлом этим сладим. Вот увидишь, друг.
– Хотел бы верить, – горько усмехнулся кузнец, глядя Пахому в глаза. – Ты уж извини, Пахом, но столько бед принесло это Мурло поганое, что уж и не верится ни во что…
– Время покажет. Ты лучше скажи… Почему мой дом пустует? Где Василиса с Агафьей?
Молчание в этот раз продлилось еще дольше.
Место Силы
Волхвы жили в лесной чаще, ближе к Северу, за пятнадцать верст от перевала и защитного барьера. В особом поселении, отдельно ото всех.
Их было трое. Святогор – старейший, наиболее сильный и мудрый. Да еще двое, Белозар и Белогор, помоложе. Преемники и хранители древних знаний.
Пахом с названным братом долгие годы учились у самого Святогора, перенимали тайны бытия, укрепляли тело и дух. Ибо что есть просто тело, даже закаленное и тренированное с малолетства? Так, оболочка хрупкая. Рань его – и кровью истечет, жизнь выпустит. Разорви на куски – и не восстановится. Дух же может гораздо больше, чем тело. Ему доступны возможности совсем иного уровня. Дух способен сделать тело неуязвимым. Благодаря силе духа раны заживают быстрее, а при должном умении и вовсе не причиняют вреда. Бездну усердия, неимоверного терпения это умение требует. И особых многолетних тренировок. Под руководством наставника, опытного и сведущего. Только так открываются сокрытые силы, в человеке заложенные. Только так человек может научиться использовать не только силы свои, но и высшие, природные, вселенские. Мощь духа и мощь телесная неразделимы. В здоровом теле – здоровый дух.
Но не каждому дано посвятить духовному пути всю свою жизнь. И потому Пахом с побратимом, постигнув доступные им пределы и переняв все то, что могли, выбрали путь воинов и защитников. И ушли.
Преемники же Святогора остались с ним. Не всем призвание мечом махать, нечисть истреблять да врагов изгонять. Кто-то должен наследовать вековые знания и тайны мироздания. Наследовать, постигать непостижимое. И передавать другим поколениям.
А еще – хранить и защищать простых людей, коли нужда будет. Когда не просто враг и губитель приходит. А само Зло находит очередное воплощение свое в этом мире. Появляется, непрошенное. И сеет смерть вокруг, никого не щадя.
И где они сейчас, волхвы?
Пустует поселение. Безжизненно пустует.
Как выяснилось, учитель Святогор не стал избегать столкновения со Злом. Пусть это столкновение и стоило жизни. Преемники его, которых Пахом лично хорошо знал, тоже должны были стоять насмерть.
Должны были… Да один из них все-таки ушел. Покинул рубеж, покидать которого права не имел. Может, и за помощью пошел… Но куда? И зачем?Нету помощи со стороны, и быть не может, когда отступать некуда. Когда не засебя одного стоишь, дабы в живых остаться, а сотни, тысячи спасти должен. Последний бой. Решающий бой. Как мог волхв-хранитель бросить всех в труднейший, смертный час?
Где ты теперь, Учитель, Добрый наставник и верный друг, который мог понять все, дать на все ответ, направить на путь истинный, избавить от сомнений, душу грызущих? Тяжко будет без тебя. Трудно и горестно. Где же ты?
Как-то сам пришел ответ. В ином мире обитаешь… В каком? Как там? Неужели навсегда покинул, и не вернешься более? Ведь сам же говорил, что смерть лишь переход в иную жизнь, и потому сложить голову за тех, кто дорог тебе, за тех, кто в защите нуждается, не страшно. Не страшно – но и не просто. Негоже жизнь свою дешево отдавать. Вырываться из объятий смерти, выживать там, где выжить нельзя, невозможно – вот чему учил Святогор… Пахом вдруг ощутил, какая тяжесть наваливается на него. Огромная, словно скала, за облака тянущаяся. Черная. Беспросветная. Грозящая раздавить.
Ну и пусть грозит. Пусть наваливается. И не такое выдерживали…
И все равно – тяжко.
Присел на траву под березкой. Одинокая, белая, стройная, в лёгком неуверенном золоте листвы. Как ты оказалась тут, среди вековых хмурых елей в три обхвата?
