Перейти к содержанию

Анна Ахматова и Истина. Монтаж воспоминаний и документов

Автор:

4,3 10+ оценок читателей Рунета
Категория
Литература 20 века
Год издания
Издательство
Автор
Возрастное ограничение
16+
Обновлено
25.09.2026

Аннотация

Монтаж документов и воспоминаний о жизни и творчестве Анны Ахматовой в 1889-1940 годы (книга 1-я) является надёжной биографией одного из крупнейших русских поэтов ХХ века. В книге приведены практически все факты личной и творческой жизни А.А.Ахматовой, поддающиеся точной и хотя бы приблизительной датировке. Книга будет интересна как преподавателям, студентам и школьникам, так и широкому кругу читателей, интересующихся русской культурой ХХ столетия.

Читать «Анна Ахматова и Истина. Монтаж воспоминаний и документов» — Ольга Владимировна Благая онлайн

Страница 5 из 10

Из воспоминаний искусствоведа Виктора Василенко: Ахматова «мне сказала: “Ни Пушкин, ни Лермонтов, выходя на дуэль, не могли убить Дантеса и Мартынова”. – “Почему? – я говорю. – Ведь Пушкин был великолепным стрелком”. – “Да, но поэт, – сказала Анна Андреевна, – не может быть убийцей. Он только может быть убит”. …Если бы Пушкин убил, то он не был бы поэтом большим. Если бы Лермонтов убил Мартынова, это было бы страшно, поэзия его была бы обескровлена, “запятнана” – она сказала. …И потом она ещё добавила, что Пушкин ведь был прекрасный, как Вы сказали, стрелок, но пуля попала в… пуговицу бронзовую на кителе Дантеса».

Вот и поэтов Гумилёва и Волошина Бог спас от убийства, чтобы сохранить их для поэзии.

Из «Записных книжек» Ахматовой: Осенью я получила от Николая Степановича «письмо, кот. убедило согласиться на свадьбу (1909). Я запомнила точно одну фразу: ”Я понял, что в мире меня интересует только то, что имеет отношение к Вам…” Это почему‑то показалось мне убедительным».

Из книги Веры Лукницкой: «26 ноября вместе с Кузминым, Потёмкиным, Толстым Гумилёв приехал в Киев, где выступал вместе с ними на литературном вечере “Остров искусств”… В зале присутствовала А. Горенко. Вечер провёл с нею. Пошли в гостиницу “Европейскую” пить кофе. Там он вновь сделал ей предложение. На этот раз получил окончательное согласие. Все три дня, которые Гумилев пробыл в Киеве, он был с Анной, хотя жил с Кузминым у художницы А. А. Экстер… Нанёс визит родственнице Ахматовой – М. А. Змунчилло… 30 ноября, провожаемый друзьями, выехал в Одессу, оттуда пароходом в Африку».

Из воспоминаний Ахматовой: У него «страсть была к путешествиям. Я обещала, что никогда не помешаю ему ехать, куда он захочет. Ещё до того, как мы поженились, обещала».

Тем не менее, Анна сильно расстроилась, почувствовав себя брошенной, и в то же время очень переживала за Гумилёва, понимая всю опасность его путешествия. Это видно из стихотворений, написанных Ахматовой в Киеве с декабря по январь: «Хорони, хорони меня, ветер!..», «Пришли и сказали: “Умер твой брат!”» и

Сладок запах синих виноградин…

Дразнит опьяняющая даль.

Голос твой и глух и безотраден,

Никого мне, никого не жаль.

. . . . . . . . . . . . . . . . .

Солнце в небе. Солнце ярко светит.

Уходи к волне про боль шептать.

О, она наверное ответит,

А быть может, будет целовать.

В Абиссинии (так тогда назывался Египет) Гумилёв охотился на леопардов и, по словам Ахматовой, привёз в числе экзотических редкостей два замечательных бокала, сделанных из рога носорога. Они были подарены ему кем‑то из абиссинской знати.

5 февраля 1910 г. Гумилёв вернулся домой, два дня провёл в Киеве и уехал в Царское.

Из воспоминаний Ахматовой: «На масленицу я была в Петербурге, жила у отца на Жуковской».

Из книги Веры Лукницкой: Ахматова впервые «поехала в Царское Село к Гумилёву. Случайно оказалась в одном вагоне с Мейерхольдом, Кузминым, Зноско и др. (ехали к Гумилёву), с которыми ещё не была знакома. Гумилёв встретил их на вокзале, предложил всем ехать прямо к нему, а сам направился на кладбище, на могилу И. Анненского. По возвращении домой познакомил АА со всеми присутствующими (не сказав, однако, что АА – его невеста. Он не был уверен, что свадьба не расстроится)…

Стали вместе бывать в музеях, на концертах, на литературных вечерах».

Из воспоминаний Ахматовой: «Вначале я… писала очень беспомощные стихи, что Николай Степанович и не думал от меня скрывать. Он… советовал мне заняться каким‑нибудь другим видом искусства, например, танцами («Ты такая гибкая»)… Я прочла (в Брюлловском зале Русского музея) корректуру “Кипарисового ларца” [Иннокентия Анненского] (когда приезжала в Петербург в начале 1910 г.) и что‑то поняла в поэзии».

Из воспоминаний Веры Срезневской: «…В одно прекрасное утро я получила извещение об их свадьбе. Меня это удивило. Вскоре приехала Аня и сразу пришла ко мне. Как‑то мельком сказала о своём браке, и мне показалось, что ничего в ней не изменилось; у неё не было совсем желания, как это часто бывает у новобрачных, поговорить о своей судьбе. Как будто это событие не может иметь значения ни для неё, ни для меня. Мы много и долго говорили на разные темы. Она читала стихи, гораздо более женские и глубокие, чем раньше. В них я не нашла образа Коли».

Записка Ахматовой Срезневской: «Птица моя, – сейчас еду в Киев. Молитесь обо мне. Хуже не бывает. Смерти хочу. Вы всё знаете, единственная, ненаглядная, любимая, нежная. Валя моя, если бы я умела плакать. Аня».

5 апреля Гумилёв подал прошение ректору университета: «Имею честь покорнейше просить Ваше превосходительство разрешить мне вступить в законный брак с дочерью статского советника Анной Андреевной Горенко». Через несколько дней Гумилёв приехал в Киев, подарил Анне только что вышедший в свет сборник стихотворений.

Из воспоминаний Ахматовой: «”Жемчуга”. Надписал: “Кесарю – кесарево”, привёз, когда приехал венчаться, тогда же (1910) подарил “Балладу”:

Тебе, подруга, эту песнь отдам,

Я веровал всегда твоим стопам,

Когда вела ты, нежа и карая…»

Свидетельство о браке: «Означенный в сем студент Санкт‑Петербургского университета Николай Степанович Гумилёв 1910 года апреля 25 дня причтом Николаевской церкви села Никольской Слободки Остерскаго уезда Черниговской губернии обвенчан с потомственной дворянкой Анной Андреевной Горенко, что удостоверяем подписями и приложением церковной печати 1910 года апреля 25 дня.

Николаевской церкви села Никольской Слободки Остерскаго уезда Черниговской губернии

священник (подпись)

псаломщик (подпись)»

Анна Андреевна приняла фамилию мужа. Шаферами были поэты Владимир Эльснер и Иван Аксёнов.

Из книги Аманды Хейт: «Родственники Ахматовой считали брак заведомо обречённым на неудачу, и никто из них не пришёл на венчание, что глубоко оскорбило её».

Строки из стихотворения Ахматовой «Хорони, хорони меня, ветер! / Родные мои не пришли…» (декабрь 1909 г.) оказались пророческими.

Из книги Аманды Хейт: «…Ахматова говорила, что их брак был не началом, а “началом конца” их отношений».

Из воспоминаний Николая Гумилёва в передаче Ирины Одоевцевой: «Когда я женился на Анне Андреевне…, я выдал ей личный вид на жительство и положил в банк на её имя две тысячи рублей… Я хотел, чтобы она чувствовала себя независимой и вполне обеспеченной».

Из дневника поэта Льва Горнунга: «5 мая 1925 г. От Лукницкого я узнал, что переписка Гумилёва с Ахматовой‑невестой, по их обоюдному решению, была сожжена».

Из книги Веры Лукницкой: «До конца месяца супруги жили в Киеве, а 2 мая отправились в свадебное путешествие в Париж. В Париже поселились на 10, Rue Bonaparte. Посетили Лувр, музей Гимэ, музей Густава Моро, средневековое аббатство Клюни, Зоологический сад, были в Булонском лесу, сиживали в любимых Гумилёвым кафе Латинского квартала, были в ночных кабарэ. Встречались с С. Маковским, А. Экстер, Ж. Шюзвилем, А. Мерсеро, Р. Аркосом, Н. Деникером. Нанесли визит французскому критику Танкреду де Визану».

Познакомились с молодым художником Амедео Модильяни.

Из воспоминаний Ахматовой: «В 10‑м году я видела его чрезвычайно редко, всего несколько раз».

«Когда я его в первый раз увидела, подумала сразу: какой интересный еврей. А… [Модильяни] тоже говорил (может, врал?), что, увидев меня, подумал: какая интересная француженка».

«У него была голова Антиноя и глаза с золотыми искрами, – он был совсем не похож ни на кого на свете. Голос его как‑то навсегда остался в памяти».

Из стихотворения «Песенка»:

…Будет камень вместо хлеба

Мне наградой злой.

Надо мною только небо,

А со мною голос твой.

Из воспоминаний Ахматовой: «Мне… из моей первой книги “Вечер” (1912) сейчас по‑настоящему нравятся только строки:

Пьянея звуком голоса,

Похожего на твой.

Мне даже кажется, то из этих строчек выросло очень многое в моих стихах».

Из воспоминаний Сергея Маковского: «На обратном пути из Парижа в Петербург случайно оказались мы в том же международном вагоне. Молодые тоже возвращались из Парижа, делились впечатлениями об оперных и балетных спектаклях Дягилева.

Под укачивающий стук вагонных колёс легче всего разговориться по душе. Анна Андреевна, хорошо помню, меня сразу заинтересовала, и не только как законная жена Гумилёва, повесы из повес, у кого на моих глазах столько завязывалось и развязывалось романов “без последствий”, но весь облик тогдашней Ахматовой, высокой, худенькой, тихой, очень бледной, с печальной складкой рта и атласной чёлкой на лбу (по парижской моде), вызывал не то растроганное любопытство, не то жалость. По тому, как разговаривал с ней Гумилёв, чувствовалось, что он полюбил её серьёзно и горд ею».

Из воспоминаний Ахматовой: «На север я вернулась в июне 1910 года. Царское после Парижа показалось мне совсем мёртвым. В этом нет ничего удивительного. Но куда за пять лет провалилась моя царскосельская жизнь? Не застала там я ни одной моей соученицы по гимназии и не переступила порог ни одного царскосельского дома. Началась новая петербургская жизнь».

В Царском Селе Гумилёвы жили на Бульварной ул. в доме Георгиевского.

Из воспоминаний Анны Гумилёвой, жены брата поэта: «В семье Гумилёвых очутились две Анны Андреевны. Я – блондинка, Анна Андреевна Ахматова – брюнетка. А. А. Ахматова была высокая, стройная, тоненькая и очень гибкая, с большими синими, грустными глазами, со смуглым цветом лица. Она держалась в стороне от семьи. Поздно вставала, являлась к завтраку около часа, последняя, и, войдя в столовую, говорила: “Здравствуйте все!” За столом большей частью была отсутствующей, потом исчезала в свою комнату; вечерами либо писала у себя, либо уезжала в Петербург».

Из воспоминаний Ирины Одоевцевой: «О том, что… [Гумилёв] подарил Ахматовой на Рождество в первый год [Одоевцева, вероятно, перепутала Рождество с днём рождения Ахматовой, т.к. в тот год на Рождество Гумилёв был в Африке] рассказал даже очень подробно: “Я купил у Александра на Невском большую коробку, обтянутую материей в цветы, и наполнил её доверху, положил в неё шесть пар шёлковых чулок, флакон духов «Коти», два фунта шоколада Крафта, черепаховый гребень с шишками – я знал, что она о нём давно мечтает – и томик “Les amours jaunes” Тристана Корбьера. Как она обрадовалась! Она прыгала по комнате от радости”».

Из дневника Михаила Кузмина: «10 июня 1910 г. Был в Павловске… Приехали Гумилёвы. Она манерна, но потом обойдётся.

13 июня. Вечером визитировали Гумилёвы. Она ничего – обойдётся и будет мила».

Из воспоминаний Ахматовой: «Н. С. Гумилёв после нашего возвращения из Парижа (летом 1910 года) повёз меня к Вяч. Иванову. Он действительно спросил меня, не пишу ли я стихи (мы были в комнате втроём), и я прочла: “И когда друг друга проклинали…” (1909. Киевская тетрадь) и ещё что‑то (кажется, “Пришли и сказали…”), и Вячеслав очень равнодушно и насмешливо произнёс: “Какой густой романтизм!” Я тогда до конца не поняла его иронии».

Из книги Павла Лукницкого: «Про последнее стихотворение АА сказала, что оно нравилось Н.С. Он очень едко и сильно критиковал всегда её стихи. А когда АА была в первый раз у Вяч. Иванова на "башне" и её попросили прочесть стихи, она обратилась с вопросом – какое прочесть – к Н.С. …Ник. Степ. указал на это».

Из воспоминаний Ахматовой: «Затем я поехала к маме, вероятно, в августе, там получила письмо: “Если хочешь меня застать, возвращайся скорее, п. ч. я уезжаю в Африку.” …Вернулась, проводила Николая».

13 сентября Гумилёв устроил в Царском Селе прощальный вечер. В числе приглашённых был художник Сергей Судейкин с женой Ольгой, которая впоследствии стала ближайшей подругой Ахматовой.

Три раза пытать приходила.

Я с криком тоски просыпалась

И видела тонкие руки

И тёмный насмешливый рот.

«Ты с кем на заре целовалась,

Клялась, что погибнешь в разлуке,

И жгучую радость таила,

Рыдая у чёрных ворот?

Кого ты на смерть проводила,

Тот скоро, о, скоро умрёт».

Был голос, как крик ястребиный,

Но странно на чей‑то похожий.

Всё тело моё изгибалось,

Почувствовав смертную дрожь,

И плотная сеть паутины

Упала, окутала ложе…

О, ты не напрасно смеялась,

Моя непрощённая ложь.

Глава 4. Парнас. Модильяни

Из воспоминаний Ахматовой: «Гум. уехал в Аддис‑Абебу. Я осталась одна в гумилёвском доме, … как всегда, много читала, часто ездила в Петербург (главным образом к Вале Срезневской, тогда ещё Тюльпановой), побывала и у мамы в Киеве…»

Я «сходила с ума от “Кипарисового ларца”. Стихи шли ровной волной, до этого ничего похожего не было. Я искала, находила, теряла. Чувствовала (довольно смутно), что начинает удаваться».

Из письма Ахматовой Валерию Брюсову: «Конец 1910 г. Многоуважаемый Валерий Яковлевич, посылаю Вам четыре своих стихотворения. Может быть, Вы сочтёте возможным напечатать которое‑нибудь из них. Я была бы бесконечно благодарна Вам, если бы Вы написали мне, надо ли мне заниматься поэзией. Простите, что беспокою. Анна Ахматова».

К письму были приложены следующие стихи: «Хочешь знать, как всё это было?..», «Жарко веет ветер душный…», «Тебе, Афродита, слагаю танец…», «Старый портрет».

Из воспоминаний поэта Михаила Зенкевича: «Вот она в первый раз, в отсутствие Гумилёва, уехавшего в Абиссинию, читает в редакции “Аполлона” свои стихи, и от волнения слегка дрожит кончик её лакированной туфельки, а Вячеслав Иванов её за что‑то отечески журит».

Из воспоминаний Ахматовой: «А тут и хвалить начали. А вы знаете, как умели хвалить на Парнасе серебряного века! На эти бешеные и бесстыдные похвалы я довольно кокетливо отвечала: “А вот моему мужу не нравится”. Это запоминали, раздували, наконец это попало в чьи‑то мемуары…»

«Вячеслав Иванов, когда я в первый раз прочла стихи в Ак. стиха, сказал, что я говорю недосказанное Анненским, возвращаю те драгоценности, кот. он унёс с собой. (Это не дословно.) А дословно: “Вы сами не знаете, что делаете…”».

Из книги Павла Лукницкого: «АА, рассказывая нижеследующее, сказала: “Не записывайте этого, потому что выйдет, что я хвастаюсь…” И рассказала, что когда она первый раз была на “башне” у Вячеслава Иванова, он пригласил её к столу, предложил ей место по правую руку от себя, то, на котором прежде сидел И. Анненский. Был совершенно невероятно любезен и мил, потом объявил всем, представляя АА: “Вот новый поэт, открывший нам то, что осталось нераскрытым в тайниках души И. Анненского.” АА говорит с иронией, что сильно сомневается, чтоб “Вечер” так уж понравился В. Иванову, и было даже чувство неловкости, когда так хвалили “девчонку с накрашенными губами”…

А делал это всё В. Иванов со специальной целью – уничтожить как‑нибудь Н. С. Гумилёва, уколоть его (конечно, не могло это в действительности Н. С. уколоть, но В. Иванов рассчитывал)».

Из воспоминаний Ахматовой: «Гражданское мужество у… [Гумилёва] было колоссальное: например, в отношениях с Вячеславом Ивановым. Он прямо говорил, не считаясь с тем, что это повлечёт за собой травлю, может быть. Всегда выражал своё мнение прямо в глаза, не считаясь ни с чем – вот это, что я никогда не могла».

Из воспоминаний поэта Владимира Пяста: «На первых же осенних собраниях Академии стала появляться очень стройная, очень юная женщина в тёмном наряде… Нам была она известна в качестве “жены Гумилёва”. Ещё летом прошёл слух, что Гумилёв женился, и – против всякого ожидания – “на самой обыкновенной барышне”. Так почему‑то говорили. Очевидно, от него, уже совершившего первое своё путешествие в Абиссинию, ожидалось, что он привезёт в качестве жены зулуску или по меньшей мере мулатку, очевидно, подходящей к нему считалась только экзотическая невеста. Иначе бы, конечно, об Анне Ахматовой никому бы не пришло в голову сказать, что она – “самая обыкновенная женщина”.

Эта “самая обыкновенная женщина”, как вскоре выяснилось, пишет “для себя” стихи. “Комплиментщик” Вячеслав Иванов заставил её однажды выступить “в неофициальной части программы” заседания Академии. Я помню стихи, которые сказала Анна Ахматова, – т. е. помню, что среди них было:

У пруда русалку кликаю,

А русалка умерла…

Это стихотворение, кажется, и все другие, читанные Ахматовой в тот вечер, были в скором времени напечатаны. Между тем, как слышно было, она вообще только что начала писать стихи».

Из воспоминаний Ахматовой: «Когда… люди встречали двадцатилетнюю жену Н. Г., бледную, темноволосую, очень стройную, с красивыми руками и бурбонским профилем, то едва ли приходило в голову, что у этого существа за плечами уже большая и страшная жизнь, что стихи 10‑11 г. не начало, а продолжение».

Из воспоминаний писателя Георгия Чулкова: «Однажды, на вернисаже выставки “Мира искусства” я встретил высокую, стройную сероглазую женщину, окружённую сотрудниками “Аполлона”, которая стояла перед картинами Судейкина. Меня познакомили. Через несколько дней был вечер Фёдора Сологуба. Часов в одиннадцать я вышел из Тенишевского зала. Моросил дождь, и характернейший петербургский вечер окутал город своим синеватым волшебным сумраком. У подъезда я встретил опять сероглазую молодую даму. В петербургском вечернем тумане она была похожа на большую птицу, которая привыкла летать высоко, а теперь влачит по земле раненое крыло. Случилось так, что я предложил этой молодой даме довезти её до вокзала: нам было по дороге. Она ехала на дачу. Мы опоздали и сели на вокзале за столик, ожидая следующего поезда. Среди беседы моя новая знакомая сказала между прочим: